Женщина выпрямляет спину, чуть подгибает сложенные вместе ноги, подобно Жаклин Кеннеди на интервью, и начинает свое повествование. Иногда она умолкает, но стоит офицеру задать наводящий вопрос, и монолог возобновляется. Поначалу ее история напоминает мелодраму, из разряда тех, что смотрит по телевизору мать офицера полиции, но вскоре Нэнни принимается сдабривать свой сентиментальный рассказ задорными шутками, над которыми сама тут же заразительно хохочет. Первое время офицер сдержанно улыбается в ответ, но вскоре и он смеется над очередной репризой этой забавной немолодой дамы.
* * *
Я родилась в начале ХХ века в бедной семье фермеров из Алабамы. Сами понимаете, никаких особых надежд на девочек родители не возлагали. Если брату вменялось в обязанность ходить в школу, то я и две мои сестры остались практически без образования. Отец любил повторять: чем больше женщина знает, тем меньше пользы она приносит. В то время все так считали. Да что уж там, мои мужья придерживались такого же мнения.
Если честно, я плохо помню себя до семи лет. Вот я иду с матерью в церковь, вот на меня надевают голубой чепец и дают в руки книжку с яркими картинками, а потом вдруг отнимают ее. Вот, пожалуй, и все воспоминания. Еще чувство голода. Нет, мы не бегаем по городку с протянутой рукой, никого из девочек не отдают в услужение в богатую семью или, чего доброго, не заставляют искать работу, но еды вечно не хватает, и ты не можешь думать ни о чем другом.
По большому счету моя жизнь начинается в семь лет. Я очень хорошо помню тот день. Это воскресенье, и мы всей семьей едем в гости к родственникам в соседний город. В самом начале 1900-х поезд – вовсе не то же, что сейчас. Это огромный аттракцион, прокатиться на котором может себе позволить далеко не каждый. Проезд третьим классом стоит чуть ли не четверть отцовского жалованья, а билетов нужно купить несколько, поэтому пару месяцев в доме только и разговоров, что об этой поездке. И вот наконец все мы садимся в вагон. Отец, как всегда, недоволен. Он то и дело припоминает маме, что вчера нашел у нее очередной любовный роман, который она купила себе на его деньги, злится и грозит всем нам адским пламенем. Маме неловко из-за того, что все пассажиры становятся свидетелями этой безобразной сцены. Я ерзаю на неудобном деревянном сиденье, глажу рукой металлический поручень и пытаюсь хоть краем глаза рассмотреть происходящее за окном. Пейзаж однообразен, но картинка движется. Аккуратные южные поля сменяются редкими селениями, а потом снова появляются бесконечные, залитые солнцем пашни. Меня так увлекают эти мелькающие виды, что я съезжаю на самый край сиденья, чтобы ничего не упустить. В этот миг картинка замирает, а поезд резко тормозит. Меня буквально вышвыривает с места, и я больно бьюсь головой о перекладину. Свет меркнет, кажется, всего на мгновенье, но, когда я прихожу в себя, уже добрая половина вагона собралась вокруг. Люди наперебой дают советы, как привести меня в чувство, предлагают отыскать врача, успокаивают и просто кричат что-то нечленораздельное.
– Жива! – объявляет кто-то из пассажиров, и по вагону пробегает волна облегченных вздохов.
Они думали, я умерла, но все обошлось. Я их попросту одурачила. Хотя отец всегда говорил, что так поступать нехорошо, сейчас он молчит и курит одну папиросу за другой. Все это кажется таким забавным.
– Я жива, я всех обманула и жива, – говорю я и начинаю хохотать. Пассажиры тоже начинают потихоньку хихикать, а через пару минут уже смеются от души. Даже отец не может сдержать улыбки.
Я начинаю подниматься на ноги, но в этот миг мне кажется, что на голову сбросили мешок с сотней бушелей пшеницы. Мозг пронзает дикая боль. Ощущения, что меня сначала оглушили, а потом засунули под пресс. Но окружающие ничего не замечают и продолжают веселиться.
Всю оставшуюся дорогу меня дико тошнит, а в глазах двоится от боли, но мои жалобы только злят отца. Когда я теряю сознание, он решает, что я просто пытаюсь привлечь к себе внимание.
– Как тебе не стыдно? Девочка должна вести себя тихо и незаметно, а ты весь поезд переполошила. Сейчас еще и в городе меня позоришь, – шипит он, когда я прихожу в себя.
Пару раз тетушка, к которой мы приехали, предлагает отвести меня в больницу, но ни денег, ни времени на это нет. К докторам я попадаю только через месяц, когда мать наконец убеждается в том, что моя головная боль – это не выдумка. Врач внимательно разглядывает мой лоб, на котором теперь виднеется только небольшой шрам от удара, выписывает успокаивающие капли и говорит, что ничего страшного в моем состоянии нет. Проблемы детского возраста.
Сколько я себя помню, меня мучили головные боли. Иногда это было вполне терпимо, но порой я по несколько дней не могла встать с кровати. В глазах двоилось, меня мутило, а любое резкое движение грозило обмороком.
Нэнни Досс
Отец против того, чтобы мы ходили в школу. Он считает, что на это не стоит тратить время и намного полезнее провести его на ферме. Однако мама бунтует и все же добивается того, чтобы нас записали в государственную школу для девочек. Там можно общаться с другими детьми, не ожидая того, что неожиданно подойдет отец и прогонит подруг прочь. Поэтому мы всеми правдами и неправдами стремимся не пропускать уроков. Обычно одна из нас идет в школу, а остальные помогают по дому. На следующий день в класс отправляется кто-то другой, и так все мы постепенно учимся читать и считать. По большей части девочек обучают готовке, тому, как правильно молиться и как вести целомудренную жизнь. Однако грамоту нам тоже преподают.
Мне плохо дается математика, даже действия с простыми числами. А вот буквы в слова я складываю как никто другой. Это так воодушевляет, что вскоре я на спор читаю один из маминых романов, которые она обычно прячет в прикроватной тумбочке. Когда тонкая книжка заканчивается, кажется, я прожила целую жизнь, причем намного более красивую, чем та, что уготована мне Богом. Пока я занята чтением, железные тиски перестают сдавливать голову. Иногда из-за этой боли я перестаю видеть и мне трудно дышать, но стоит раскрыть книгу и сосредоточиться, как боль тут же отступает. Серый, грязный, подернутый дымкой и приправленный криками отца мир мне больше не нужен. Истории, о которых удается узнать из маминых журналов, заменяют реальную жизнь. Пожалуй, я бы предпочла провести отведенный мне срок за чтением сочинений о любви, нежели пережить самый страстный роман или испытать на себе все те превратности судьбы, о которых повествуют писатели. Разве в реальности со мной могла бы произойти хоть одна из тех историй, о которых написано в книгах? Для этого нужно быть красавицей в изысканном платье. На простушку из Алабамы вряд ли посмотрит кто-то из достойных мужчин. Но отец ни за что не позволит купить или даже просто примерить дорогой наряд.
Романы хранятся у мамы под ворохом белья. Достать их бывает непросто, а увидев у меня в руках одну из этих «похабных книг», отец тут же свирепеет. С газетами и журналами все иначе: сам отец их не читает, но относится к ним с уважением, так что я могу поглощать прессу в любом количестве. Конечно, мне не слишком интересны новости Алабамы, но на последних страницах всегда есть что-то увлекательное: это или рассказ о том, как какой-нибудь богач женился на простолюдинке, или брачные объявления, в которых люди ищут вторую половину: одинокий моряк двадцати семи лет мечтает найти простую, но преданную девушку. Фермер, вдовец, ищет хозяйку и мать для своих троих детей. Миловидная вдова, владеющая большой фермой в одном из лучших районов округа Ла-Порт, штат Индиана, желает завести знакомство с не менее обеспеченным джентльменом. Всего одно или два предложения, обведенных черной рамкой, но в каждом из них заключена история, которую можно досочинить. Я могу целыми днями бродить по округе, предаваясь мечтам. Вот мы знакомимся с тем моряком, затем женимся, а потом я терпеливо жду его возвращения. На следующий день я уже юная жена старого фермера. Я понимаю, что это фантазии, но мне они кажутся такими реальными! Стоит только написать в ответ несколько строк, отправить письмо по указанному адресу, и я заживу новой жизнью, прекрасной и наполненной увлекательными событиями. Остается не ошибиться с выбором…
Отец выдает меня замуж, когда мне исполняется шестнадцать. Все не так, как в случаях, когда девушка только на свадьбе впервые видит жениха. Этого парня я знаю уже почти полгода. Однажды он предлагает мне прогуляться, а затем приходит к нам на ужин. Отец интересуется серьезностью его намерений, а потом Чарли Брэггс сообщает мне о том, что вскоре состоится церемония в церкви. Я не могу ему отказать, ведь для этого нужны причины. Нельзя просто так сказать человеку, который столько времени потратил на общение с тобой, что не хочешь за него замуж. Он спросит про соперника, а мне придется показать ему колонку с объявлениями о знакомствах. Наедине с ними мне куда приятнее проводить время.
– Попробуй, может, понравится. В случае чего в аптеке всегда можно купить крысиный яд, – ворчит матушка, когда я делюсь ней своими сомнениями.
Я смеюсь. Мне трудно объяснить, почему так происходит, но я чувствую, что нужно засмеяться, и не сдерживаю себя. От этого всегда становится легче. Легкая улыбка трогает материнские губы, а еще через мгновение она заливается громче меня. Мне это нравится. Когда человек слышит мой смех, он непременно начинает хохотать в ответ. Может, это прозвучит глупо, но в такие мгновения я горжусь тем, что могу управлять людскими эмоциями.
В 1921 году я вышла замуж за мужчину, которого знала всего четыре или пять месяцев. Так хотел мой отец. Мать Чарли стала полностью контролировать мою жизнь. Мы поселились под одной крышей, и она следила за каждым нашим шагом. Она даже не позволяла моей матери оставаться в доме дольше чем на несколько часов.
Нэнни Досс
Церемония проходит совсем не так, как это описывают в романах. Священник все время путает имена, поскольку в один день венчается сразу несколько пар. Мои сестры постоянно о чем-то болтают, а мать Чарли без конца на них шикает. После праздничного ужина я на законных основаниях отправляюсь в дом жениха.
Если с мужем мы поначалу ладим, то его мать изводит нас обоих. Мы живем в ее доме, а значит, должны делать все так, как она хочет. Старуха с ее вечными разговорами о Боге мне крайне неприятна. День ото дня мы с Чарли ненавидим ее все больше, хотя иногда кажется, что сильнее, чем он, ненавидеть эту женщину просто невозможно.
– Крысиный яд продается в каждой аптеке, – произношу я однажды.
В тот день у меня гостит матушка, а старая карга не позволяет ей переночевать. Поздно вечером свекровь находит на кухне любовный роман, в котором мне осталось прочитать всего несколько страниц, и бросает его в печь. Она поступает так каждый раз, когда обнаруживает мои книги или журналы, но именно теперь это окончательно выводит меня из себя.
Чарли хохочет, услышав шутку про яд, а потом говорит:
– Окажись под рукой, сейчас бы отсыпал ей чуток.
Не говоря ни слова, я тянусь к кухонной полке, где обычно хранятся чистящие порошки, выуживаю оттуда небольшую склянку и ставлю ее на стол. Чарли замолкает на секунду.
– Ты всерьез решила, что я могу отравить мать? – спрашивает он, растягивая слова, будто пробуя их на вкус.
– Это могу сделать я. Пойдем спать, дорогой, – отвечаю я как можно тише.
На лице Чарли написано так много всего, но мне остается только догадываться о его истинных чувствах. Знаю одно: хорошо, если человек смеется. Если же он плачет, то случилось нечто дурное. Остальные чувства мне не удается распознать при взгляде на собеседника, ведь даже улыбку можно прочитать по-разному. Я стараюсь говорить осторожно, но Чарли все равно в тот вечер не произносит ни слова и не притрагивается к ужину.
Однако вскоре все налаживается само собой. У нас рождается чудесная девочка, которую Чарли предлагает назвать Мелвиной. Его мать на некоторое время затихает и больше не делает мне замечаний. Она лучше знает, как воспитывать детей, поэтому полностью берет это на себя. Всякий раз, увидев ребенка на руках у бабушки, мой муж устраивает скандал, но мне непонятно, что в этом плохого. Конечно, я кормлю и укачиваю девочку, когда нужно, но не испытываю потребности постоянно видеть ее. Малышка вечно требует внимания: то ей нужно поменять пеленки, то она проголодалась. Все это отнимает уйму времени, а его можно провести с куда большей пользой. Лишь иногда, урывками, закрывшись в комнате и сказавшись больной, я умудряюсь пару часиков почитать, лежа в кровати, и хотя бы ненадолго погрузиться в счастливую и интересную жизнь.
Есть еще кое-что, примиряющее меня с действительностью: бары, сигареты и алкоголь. В этом нет зависимости, ведь я не стремлюсь выпить, чтобы опьянеть. Просто мне нравится то ощущение, когда заходишь в бар, садишься за стойку и делаешь первую затяжку. За вечер я выкурю целую пачку «Лаки Страйк», приговорю несколько порций виски, а потом отправлюсь с первым встречным в дешевый мотель.
– Как тебя зовут, дорогая? – обычно новый знакомый спрашивает об этом лишь на пороге мотеля.
– Нэнни. Мой муж – моряк, а мне не нравится проводить ночи в одиночестве, – хохочу я, и он начинает смеяться в ответ.
Иногда я жена страховщика или трактирщика, дочь богача или бедная сирота. Каждый раз я проживаю новую жизнь, ровно такую, как в последнем прочитанном романе. Я будто становлюсь героиней той истории, которую узнала. Словно это она проводит ночь с незнакомцем. Фантазии мне нравятся куда больше тех убогих ласк, на какие способны мужчины в Алабаме. Чарли развлекается точно так же, поэтому я не чувствую за собой вины. Мы с ним воссоединяемся лишь на пару дней в неделю. В остальное же время он где-то пропадает, а мне предлагается коротать вечера с дочерью и свекровью, которая вечно твердит, что я недостойна такого мужчины, как ее Чарли. Потому-то я и начинаю ходить в бары. Здесь я ровня любому из посетителей.
Через несколько месяцев после рождения Мелвины я опять беременею, а потом снова и снова. Узнав о четвертой беременности, я умоляю Чарли разрешить мне сделать аборт, но тот запрещает даже думать об этом, и вскоре на свет появляется Флорин. Перед родами я прошу врача сделать так, чтобы у меня больше не было детей. Он начинает меня отговаривать, но я напоминаю ему о трех девочках, которые у меня уже есть, и о четвертой, которая должна вот-вот родиться.
Чарли не интересуется детьми. Ему доставляет удовольствие проводить время только с Мелвиной, а к остальным он совершенно равнодушен. Так кому они вообще нужны? Уж точно не мне. Муж заявляется все реже. Иногда он не появляется неделями, а когда возвращается, в доме несколько дней подряд не стихают скандалы. Он должен содержать семью, но вместо этого я с дочками вынуждена жить под одним кровом с его матерью и сидеть у нее на шее.
– Ведь я не хотела этих детей. Это ты заставлял меня рожать, а теперь воспитывать их приходится мне одной. Ты даже не обеспечиваешь нас, – без конца повторяю я.
– Побойся бога, ты же женщина! – кричит он.
Так происходит изо дня в день, а потом он снова исчезает, оставив меня наедине со своей престарелой матерью и детьми. Сначала мне говорили, что я полюблю мужа, стоит только немного потерпеть, потом стали рассказывать, что нужно родить и чувства проснутся, и к мужу, и к детям. Ничего подобного не случилось. Я ненавижу их все то время, что ухаживаю за ними. Малыши без конца плачут, кричат, падают и пачкают одежду. Знали бы вы, сколько уходит на то, чтобы отстирать детское воскресное платье, но проходит всего пара минут, кто-то из них шлепается в грязь, и вот уже мои чада выглядят неопрятно, а подруги свекрови, которые не пропускают ни одной службы в церкви, смотрят с осуждением. Мне обещали, что я полюблю, но с каждым днем я ненавижу собственных детей все сильнее. Флорин – спокойный младенец. Она спит почти все время, когда не ест. Но остальные просто невыносимы.
В одном журнале я читаю, что каждый день в определенный час нужно красиво сервировать стол и поужинать в тишине. Дети и все прочие домочадцы должны принимать пищу отдельно. Пока мужчина ест, все молча наблюдают за трапезой. Такой ритуал позволяет сохранить отношения и приучает главу семейства к мысли о том, что его жена – благородная дама, а не простушка из Алабамы. В такие минуты я чувствую себя графиней, которая мечтает избавиться от нелюбимого супруга. Меня так и тянет достать с полки пузырек с отравой, но я сдерживаю порыв. Хорошие жены так не поступают, это неправильно. Я беру блюдо с жарким и несу его мужу. Чарли поднимает голову и пристально смотрит мне в глаза. От этого взгляда становится неловко, и я начинаю смеяться. Я всегда так делаю, если не знаю, как правильно себя вести.
– Не собираюсь это есть, дорогая. Стрихнином несет за милю. Не считай меня идиотом, – заявляет он и смахивает тарелку на пол, будто это помои.
– Я бы никогда… – начинаю я оправдываться, но Чарли обрывает меня на полуслове.
– А куда подевались подруги моей матери? Они чуть ли не каждый выходной приходили к нам на обед, а потом перестали. На воскресной службе мне каждая вторая рассказывала, как, пообедав у нас, потом месяц мучилась с животом. Ты не знаешь, почему так вышло? – медленно, чеканя каждое слово, произносит он.
Все ее блюда вечно воняли крысиным ядом. Стоило нам поссориться, и от еды начинало разить отравой. Я побаивался ее, хотя не признался бы в этом даже самому себе. По поводу девочек я всегда был спокоен. Ведь Нэнни – женщина и просто обязана проявлять к детям любовь и заботу.
Чарльз Брэггс, первый муж Нэнни Досс
В тот вечер он рано уходит спать, а я полночи оттираю остатки еды с пола. Рано утром Чарли будит меня. Девочки чем-то отравились и очень плохо себя чувствуют. Я бросаюсь за врачом, но разве его допросишься прийти? Только к вечеру я возвращаюсь домой под руку со старым лекарем. Дома слишком тихо, только наверху слышатся какие-то пугающие утробные звуки.
Чарли стоит посреди гостиной и держится руками за подтяжки. На его лице не отражается никаких эмоций. Пустым, немигающим взглядом он смотрит сквозь меня.
– Девочки умерли, Мелвина пока жива, – говорит он.
Мы со стариком кидаемся к лестнице на второй этаж. В детской лежит Мелвина. Дочь ужасно слаба, и видно, с каким трудом ей дается каждый вздох. В эту секунду что-то блокирует дыхание больной, она судорожно хватает воздух ртом, но к ее горлу подкатывает рвота, и она пачкает постель содержимым желудка. Врач пытается помочь ей.
– Ничего, ничего, дорогая, рвотой организм сам себя лечит, – приговаривает он, раскрывая черный кожаный чемоданчик с медицинскими инструментами.
– Где девочки? – спрашиваю я у свекрови.
– Флорин спит, – отвечает старуха.
Неужели у меня больше нет детей, кроме Флорин? Я горько рыдаю, слезы катятся градом, и мне нечем дышать, пока лекарство, которое дает доктор, не начинает действовать.
* * *
В доме воцаряется мертвая тишина. Мелвина постепенно идет на поправку. Чарли с матерью буквально не отходят от ее постели, а я вынуждена заниматься младшей дочерью. Ей всего несколько месяцев, поэтому хлопот слишком много, чтобы предаваться греху уныния.
Через пару недель Мелвина снова выходит во двор. Она все еще бледна, но на ее щеках постепенно проступает румянец. В доме никто не разговаривает со мной, разве что свекровь по утрам раздает указания на день. Единственное, что мне остается, – это рассказы о любви, напечатанные в журналах. Стоит мне прочитать пару строк, и я уношусь в иной мир, где есть место смеху и слезам, любви и ненависти.
– Чарли уехал, – заявляет свекровь однажды утром. Поначалу я не понимаю, что она имеет в виду. – Он забрал с собой Мелвину, – добавляет она, и мне становится ясно, что он не планирует возвращаться.
Первое время я даже не замечаю отсутствия своего благоверного, но проходит пара недель, и свекровь сообщает, что больше не хочет видеть меня в своем доме. Мое замужество длится уже шесть лет, я подарила старой карге четырех внучек, и двух из них она не уберегла. Этот дом по праву принадлежит и мне тоже. Я привыкла так думать, а теперь вдруг должна покинуть его в течение трех месяцев. Остается лишь истово молиться о смерти свекрови. Дом станет моим, а вместе с ним, избавившись от ненавистной старухи, я получу страховку. Деньги небольшие, но они помогут продержаться какое-то время. Нужно только очень усердно молиться…
Всевышний услышал меня. Уже через несколько дней свекровь чувствует недомогание и перестает вставать с постели, а через неделю мирно отходит в иной мир, как и положено старикам. Дом остается в моем полном распоряжении. Теперь никто не отбирает у меня книги или журналы, никто не дает указаний. Мы живем вместе с Флорин вполне спокойно. Иногда, уложив дочь, я отправляюсь в бар и примеряю на себя образ скорбящей вдовы, которой нужно хоть ненадолго забыть о смерти супруга. Наверное, бармены считают меня сумасшедшей, прослушав так много моих историй, но они не подают вида. Бар – сцена для бедняков. Здесь каждый исполняет какую-то роль.
Многие мужчины хотят продолжить общение, но всякий раз наутро я вижу, что этот человек не похож на книжного героя, а он не узнает во мне ту, кто пригрезился ему в ночном баре. Иногда, просматривая колонку с брачными объявлениями, я хочу кому-то написать, но никак не решаюсь.
Все меняется через несколько месяцев после смерти свекрови. Рано утром кто-то стучит в дверь. Я открываю и вижу на пороге Чарли вместе с какой-то девушкой, которая поразительно похожа на меня. Из-за спины Чарли выглядывает Мелвина.
– Это моя новая жена, знакомься, – бросает он, отодвигает меня в сторону и по-хозяйски проходит внутрь.
Те несколько недель, что длится волокита с оформлением развода, становятся самым неприятным периодом в моей жизни. Новая жена Чарли мнит себя хозяйкой, а мне предлагают перебраться в крошечную спальню на первом этаже. Каждое утро я прошу ее сделать что-то по дому, но она, кажется, даже не слушает меня. Мне остается только идти на кухню и приниматься за стряпню, но вечером Чарли узнает, что готовила я, и выкидывает еду. Так повторяется изо дня в день. Супружница Чарли во всем попрекает Мелвину, а потом и вовсе требует, чтобы девочка поселилась в моей комнате.
Когда наш брак наконец официально расторгнут, я вынуждена вернуться в родительский дом вместе с Флорин и Мелвиной. Жена запрещает Чарли даже думать о том, чтобы оставить девочек у них.
– Учти, ты больше никогда их не увидишь, – говорю я ему на прощание.
Мой милый Чарли нервно сглатывает, смотрит на темноволосую Мелвину, которая похожа на него как две капли воды, его глаза наполняются слезами, но он все же сдерживает себя и лишь кивает в ответ.
Мне предстоит провести несколько чудовищных недель. Брат и сестры уже покинули отчий дом, поэтому целыми днями приходится терпеть крики отца и жить по его правилам. Мать осыпает меня упреками и твердит, что я больше никогда не выйду замуж с двумя довесками и неудачным браком за плечами. Это больно слышать. Желая показать себя хорошей хозяйкой, я каждый день аккуратно накрываю на стол: стелю накрахмаленную скатерть, раскладываю столовые приборы и салфетки с монограммой. Но, кажется, все это никого не впечатляет.
Думаю, теперь понятно, почему я соглашаюсь выйти замуж за первого, кто делает мне предложение. Моим супругом становится скромный работяга Роберт Харрельсон. Поначалу мне кажется, что это удачный выбор. Вместе с девочками мы переезжаем в Джексонвилль, в небольшой дом в симпатичном районе для среднего класса. Всеми силами я стараюсь украсить наше жилище, внести частичку женского тепла и любви, о которых так часто пишут в журналах. Вскоре высаженные во дворе розы расцветают, на окнах появляются красивые занавески, а по вечерам на столе дымится ароматный ужин.
Я всегда искала благородного человека, большую любовь, о которой пишут в книгах, но ни разу мне не встречался мужчина, сколько-нибудь достойный стать героем романа. Поначалу они все галантны и обходительны, но проходит месяц, и ты сталкиваешься с бесконечными изменами, а по дому разбросаны бутылки из-под виски.
Нэнни Досс
Несмотря на все, что мне довелось вытерпеть от моего дорогого муженька, нужно признать: он был неплохим человеком. Мы прожили долгие шестнадцать лет. Он ладил с девочками, зарабатывал деньги и настаивал, чтобы я занималась только домашним хозяйством, а это у меня получается лучше всего на свете.
Вскоре после свадьбы я замечаю, что Роберт все чаще возвращается навеселе. Через пару лет это уже превращается в привычку, которую невозможно побороть. Пьяные всегда вызывали во мне отвращение, но со временем в таком состоянии Роберт становится еще и агрессивным. Напившись, он легко может устроить скандал и ударить меня, разметать по кухне все, что я для него приготовила, обозвав ужасной хозяйкой. Последнее ранит сильнее, чем пощечина.
Наутро он обычно извиняется и обещает завязать, но спустя месяц все возвращается на круги своя, и тогда я уезжаю куда глаза глядят. Муж слишком часто торчит дома, а для меня это невыносимо. Я отправляюсь к его родителям, где мне всегда рады. Иногда навещаю сестер. Не имеет значения, где искать приют. Мне просто нравится проводить время в разъездах, беседовать с людьми, сочинять истории. На первый взгляд все, что я рассказываю случайным попутчикам, не похоже на правду, но это лишь кажется. Я говорю, что много лет пробыла в католическом монастыре, и при этом вспоминаю свои чувства, когда муж годами не прикасался ко мне. Сетую на то, что дети бросили меня, одинокую женщину, на произвол судьбы, а думаю о тех днях, когда дочь вышла замуж и покинула отчий дом. Как бы дико ни звучали эти легенды, они всегда обо мне.
Иногда я пропадаю на неделю, а иногда – всего на несколько дней. Рано или поздно я всегда возвращаюсь домой, а муж, несмотря ни на что, рад этому. Время течет сквозь пальцы, месяцы незаметно складываются в годы. Первой выходит замуж и уезжает младшая дочь. Затем и старшая находит супруга, однако новобрачные решают поселиться у нас.
Молодые живут как кошка с собакой. Каждый день приходится слушать их вопли, а со временем к ним примешивается еще и детский плач. Этот звук раздражает, сводит с ума, убивает. Он будит в голове ту боль, что мучила меня с самого детства. В глазах темнеет, накатывает тошнота, и я вынуждена целыми днями лежать в постели, боясь пошевелиться. Впрочем, Мелвина считает это отговорками, которые я якобы выдумываю, лишь бы не сидеть с ребенком.
– Ты никогда со мной не нянчилась, а теперь отказываешься заниматься внуком, – кричит она всякий раз, когда у нее возникает необходимость куда-то уйти, а я не соглашаюсь приглядеть за малышом.
Она не права. Да, я не люблю детей. Младенцы до года не вызывают у меня ничего, кроме сверлящей головной боли. Тем не менее я всегда прилежно выполняла свои обязанности. Я прекрасная мать и замечательная жена. С этим никто не поспорит. Взгляните хотя бы на розы и орхидеи, которые растут в нашем саду. Держу пари, ничего красивее вы не увидите во всем штате.
Вскоре Мелвина беременеет во второй раз. Маленький Роберт только перестал изводить всех своими воплями, а тут второй ребенок. Я объясняю дочери, что так не удержишь мужчину, но она не желает меня слушать. Малыш рождается на исходе Второй мировой войны. Ко мне приезжает погостить сестра, да еще кто-то из родственников зятя вечно маячит в гостиной. Дом кишит людьми, повсюду шум, который сводит с ума. Ни на секунду невозможно уединиться, а через пару дней здесь снова воцарится детский крик. В глазах темнеет все чаще, а мигрень, кажется, решила уже никогда не отпускать меня. Роберт постоянно пьян. Теперь он напивается дома. Я повсюду нахожу бутылки дешевого виски и выкидываю их, но у мужа всегда есть про запас.
Когда Мелвине приходит срок разрешиться от бремени, мы посылаем за врачом, чтобы тот облегчил родовые муки с помощью эфира. Он приходит с большим опозданием и не слишком интересуется процессом. В гостиной собираются все родственники, а я, как хорошая мать, должна сидеть возле дочери, невзирая на собственные страдания. Когда я слышу очередной крик Мелвины, моя рука инстинктивно тянется к шпильке в прическе. Возникает острое желание прекратить чудовищную головную боль, вонзив шпильку в себя или в нее. Я прошу у доктора несколько минут и спускаюсь в гостиную, чтобы немного передохнуть. Шпилька крутится в руках, будто живя собственной жизнью. Острый конец то и дело задевает подушечки пальцев и легко царапает кожу. Это успокаивает. Унять боль можно только одним способом – заглушив ее болью другого рода. Сверху доносятся истошные вопли. Я замечаю вопросительные взгляды собравшихся и поднимаюсь с кушетки. Хорошая мать должна быть рядом с дочерью в такую минуту.
Я захожу в комнату Мелвины. Роды в самом разгаре. Еще несколько мгновений, и стены дома содрогнутся от крика нового существа. Несколько мгновений… Дочь станет еще несчастнее, муж ее бросит, а мне придется заниматься воспитанием двух малышей. Превозмогая боль, от которой черно в глазах, я сажусь в кресло, стоящее в углу, и наблюдаю за работой врача, но перед глазами проносятся лишь картинки печального будущего, а в руках крутится шпилька, сдирая кожу с пальцев.
Наконец врач извлекает младенца и поворачивается ко мне со словами:
– Поздравляю, у вас мальчик!
Он обрезает пуповину, хлопает ребенка по попе, и я слышу пронзительный крик. Врач передает новорожденного мне, чтобы я его обмыла и запеленала. Конечно, я улыбаюсь, но во мне нет и капли радости. Дети – это то, что лишает рассудка и вносит хаос в ваш дом. Конечно, нужно показывать восторг, ведь так принято. Но на самом деле редко кто искренне счастлив появлению детей, тем более чужих.
Когда я укутываю младенца, он наконец замолкает. Мелвина блаженно спит в парах эфира, а врач выходит из комнаты, чтобы оповестить всех о рождении нового человека. Положив мальчика в колыбель, я смотрю на шпильку, которую все еще сжимаю пальцами, и медленно подношу ее к родничку новорожденного. Острие входит как по маслу. Это древний способ, с помощью которого во все времена избавлялись от нежеланных отпрысков. Он не считался убийством. Дети умирают, такое случается. Это происходит так часто, что в языке даже нет слова, которым можно назвать родителей, потерявших свое чадо. Сирота – это человек, лишившийся отца и матери. Вдова – женщина, у которой скончался муж. Но не придумали названия для матери, лишившейся ребенка.
Я вытаскиваю шпильку и спускаюсь в гостиную. Малыш мирно спит на втором этаже, поэтому врач запрещает подниматься к нему. Лишь спустя несколько часов, когда приходит время кормления, обнаруживается, что мальчик тихо умер в своей кроватке.
– Ничего не понимаю, ведь он был совершенно здоров, – бормочет врач, а потом прощается и уходит, не получив вторую часть оплаты за услуги.
Мелвина с мужем очень переживают из-за смерти сына. Дочь целыми днями лежит в постели, а ее благоверный, который неделями где-то пропадает, вернувшись, начинает обвинять жену в никчемности и неспособности родить здорового ребенка.
– Мартышка и то справилась бы с этим! Вы с матерью хуже животных! – кричит он всякий раз, когда заявляется домой. В конце концов, он просто перестает появляться, а дочь подает на развод.
Я была одурманена эфиром, поэтому плохо помню, что происходило. Но я видела, понимаете, видела, как она вертела шпильку пальцами, а потом эта шпилька исчезла, когда мать взяла малыша на руки.
Из воспоминаний Мелвины
Дочь вскоре устраивается машинисткой, а воспитание ее сына ложится на мои плечи. Роберт души не чает во внуке, но такое могут себе позволить только мужчины, лишь они способны поиграть с ребенком пару минут, а потом забыть о нем на неделю.
Уже через пару месяцев после развода Мелвина находит нового жениха. Этот парень не нравится мне с первых же минут. Вернувшись с войны, он живет на пособие. Его показная вежливость – замаскированное хамство, о чем я догадываюсь лишь после того, как он уходит. Впрочем, больше всего меня пугает то, что Мелвина повадилась уезжать к нему на несколько дней, бросая сына на меня. Я много раз просила ее не делать этого, но она ничего не хочет слушать, а потом и вовсе заявляет, что намерена оставить мальчика у нас.
После очередной отлучки Мелвина возвращается и сразу же направляется в комнату сына. Кажется, ребенок спит, поэтому несколько минут она просто наблюдает за ним, но потом что-то начинает тревожить ее. Малыш не просыпается, как его ни тряси.
По заключению коронера, смерть наступила в результате удушения, а меня несколько раз вызывают в полицию. Причиной тому служит страховка, которую я оформила некоторое время назад. Настырный клерк буквально вынудил меня это сделать, а теперь по ней мне полагается пятьсот долларов. Признаться, во всей этой суматохе я даже забываю о выплате и вспоминаю о ней лишь благодаря полиции.
Дочь больше не желает меня видеть, не понимая, что я оказала ей услугу. У нее появился шанс создать семью с чистого листа, не тащить в новый брак детей и не мучиться от людского осуждения, если бы она оставила мальчика на мое попечение.
Роберт начинает пить каждый день. Соседи и подруги сочувственно кивают, когда я упоминаю об этом в разговорах. Я часто уезжаю к друзьям или родственникам, а когда возвращаюсь, застаю пьяного мужа в гостиной, с неизменной бутылкой виски в руках. Скандалы у нас случаются часто, но в тот раз происходит что-то страшное. Роберт весь день почему-то нервничает, а потом уходит в ближайший бар.
Он вваливается домой глубоко за полночь, видит меня и расплывается в улыбке, а потом лезет обниматься. Я стараюсь увернуться, потому что запах перегара невыносим, но Роберт от этого становится еще агрессивнее, принимается грубо срывать с меня платье и лезет в трусики. Он насилует меня достаточно долго, чтобы тысячу раз пожелать ему смерти. Обратись я в полицию, меня бы только подняли на смех. Муж изнасиловал жену? И правда, смешно.
Наутро Роберт выглядит испуганным и подавленным. Он извиняется и лебезит, уверяет, что больше никогда не притронется к спиртному, выливает весь виски. Через пару дней я нахожу початую бутылку дешевого пойла. Несколько минут я просто стою в оцепенении, но, когда рука уже тянется отправить ее в мусор, понимаю, что должна поступить иначе. Я наливаю в горький виски не менее горький крысиный яд и оставляю напиток в гостиной. Если бы только Роберт не солгал мне тогда, то остался бы жив, но он врал, впрочем, как и всегда.
* * *
В городе мало кто верит в естественную смерть Роберта. Подруги и соседи продолжают вежливо улыбаться мне, обсуждают мои розы и новые салфетки в магазине, но я слышу шепоток за спиной. Мелвина повсюду рассказывает, что я убийца. Ее жалеют, считая, что она повредилась умом после смерти детей, но червь сомнения поселяется в умах людей. Меня начинают считать если не убийцей, то ангелом несчастья, а от такой сомнительной славы не так просто отделаться. Я пишу сестре с просьбой приютить меня на какое-то время, чтобы прийти в себя и успокоить сердце в объятиях родных. Моя дорогая Дови, конечно, рада меня принять.
В поезде я всю дорогу листаю журнал. Чтение помогает справиться с раздражающим стуком колес, который каждый пассажир обречен слушать в пути. В разделе объявлений о знакомствах я нахожу кое-что интересное. Просматривая такие заметки, ты живо представляешь себе, какая жизнь уготована избраннице того или иного мужчины. Все они моложе меня, поэтому мне сложно вообразить себя супругой кого-то из них. Но вот мне на глаза попадается объявление от человека моего возраста, да к тому же он из Северной Каролины, куда я направляюсь. Мелкий клерк Арли Лэннинг недавно потерял супругу и надеется снова обрести семейное счастье. Мне рисуется то благоденствие, которое способна подарить ему я. Перед моим внутренним взором предстает дом этого человека и цветы, которые я могла бы посадить в саду. Меня больше не связывают никакие обязательства перед семьей, так что нет ничего дурного в том, чтобы написать этому господину. Самое плохое, что может произойти, – он просто не ответит мне. Полагаю, этот удар я выдержу.
Приехав к сестре, я отправляю письмо мистеру Лэннингу и на время забываю об этом. Дови живет в небольшом доме вместе с мужем и детьми. Она очень постарела за те несколько лет, что мы не виделись. Под глазами у нее залегли глубокие тени.
– Ты здорова? – спрашиваю я, когда мы остаемся наедине.
На минуту она замирает, чтобы собраться с мыслями, но потом печально качает головой. Рак. Проклятье женщин преклонного возраста. Врачи пичкали ее какими-то лекарствами, а потом просто выписали, посоветовав провести последние дни с семьей. Собственно, именно поэтому она была так рада получить от меня письмо с просьбой о визите. Через несколько дней приезжает мама. Домишко, в котором всего одна спальня для гостей, трещит по швам от такого количества народа, но Дови, очевидно, рада тому, что здесь собрались все ее близкие.
– Тебе письмо, – озадаченно произносит она, разбирая однажды утреннюю почту.
Это послание от мистера Лэннинга, на объявление которого я ответила. Он пишет о том, как устал от одиночества и как хочет найти тихую гавань и женщину, с которой можно достойно встретить старость. В его ответе я нахожу все, что мечтала услышать, поэтому с замиранием сердца отправляю ему новое, куда более ласковое письмо. Наша переписка продолжается недели две, а потом мы договариваемся о встрече, и я приезжаю к нему. Через три волшебных дня мы уже идем в церковь, чтобы узаконить наши отношения перед Господом.
Мне понадобится меньше месяца, чтобы разочароваться в Арли Лэннинге, потрепанном прелюбодее и алкоголике. У него есть взбалмошная сестра, заменившая ему мать. Противная старая дева, всякий раз покидая наш дом, говорит что-то вроде:
– Мы с Арли семья. Даже не надейся заполучить хоть что-то после его смерти.
– Я надеюсь, что не доживу до этого, – отвечаю я и вежливо улыбаюсь.
Этот разговор повторяется из раза в раз, превращаясь в своего рода ритуал. Когда Арли слышит от меня жалобы на сестру, он старается перевести все в шутку или сбежать в бар. Мой новый муженек точно такой же, как все: слабый, недалекий любитель выпивки и женщин. Он изменяет мне уже через месяц после свадьбы, а потом долго извиняется и вскоре снова заводит интрижку. Я часто езжу в гости к Дови, а вернувшись, обязательно нахожу следы пребывания других женщин. Это заставляет меня еще чаще покидать дом и искать утешения в объятиях едва знакомых мужчин. Так продолжается до тех пор, пока моей бедной сестре не становится значительно хуже. Дни ее сочтены, но Арли отказывается даже говорить об этом и грозит подать на развод, если я еще хоть раз сбегу к ней.
– Поклянись, что бросишь пить, – требую я взамен на обещание больше никуда не уезжать.
Арли соглашается, а через несколько дней умирает, отравившись дешевым виски. На похоронах ко мне подходит его сестра и требует в трехдневный срок освободить дом, который по завещанию должен достаться ей.
– Завтра же постараюсь съехать, – успокаиваю я ее, а вечером уже загружаю свои чемоданы в такси.
Поселившись в небольшом мотеле, я сутки напролет читаю любимые женские журналы. За картонными стенами слышатся неприличные звуки, днем и ночью кто-то кричит и ругается на стойке регистрации, но мне ничто не может помешать. В любую секунду я могу просто закрыть глаза и вообразить какую угодно жизнь. Для этого достаточно пролистнуть несколько страниц романа или короткой сентиментальной повести в журнале. Спустя неделю, за день до того, как сестра Арли получит право приступить к оформлению документов на дом, я возвращаюсь, пробираюсь внутрь нашего семейного гнездышка, воспользовавшись запасным ключом, спрятанным в клумбе, разливаю повсюду горючую жидкость, буквально пропитывая каждый сантиметр жилища, а затем бросаю горящую спичку.
Несколько минут я наблюдаю за тем, как полыхает этот небольшой особняк. Все напоминания о земной жизни Арли, обо всех его любовницах, припрятанных бутылках виски, старых книгах по архитектуре исчезают – все сгорает в считаные секунды. Мне требуется сделать усилие над собой, чтобы отвести взгляд от пожарища. Нужно спешить на поезд, который отвезет меня к сестре.
Остается лишь дождаться звонка из страховой компании и получить деньги за сгоревший дом. Страховка оформлена на мое имя, поэтому именно я имею право на компенсацию. Не бог весть какие деньги, но они не достанутся сестре Арли, а это приятно. Ко всему прочему, у меня ведь нет никаких сбережений, а начинать жизнь с нуля в сорок с лишним лет не так-то просто, скажу я вам.
Некоторое время я намереваюсь провести у сестры, которая угасает с каждым днем. Она уже давно не встает с постели, а в ее спальне поселился едкий запах лекарств и немытого тела. Эту вонь я чувствую каждый раз, заходя в дом родителей. Однажды вечером, когда все домашние разбредаются по комнатам, я захожу к Дови, чтобы принести ужин. Она сидит на кровати, склонившись над тазом. Ее тошнит. Я уже собираюсь уйти, но сестра делает останавливающий жест рукой. Отдышавшись, она начинает торопливо говорить о том, как любит своих детей и внуков, как не хочет быть для них обузой и как устала от такой жизни. Она просит помочь ей уйти, но я, конечно, отказываюсь. На следующий день я приношу ей чуть подгоревший пудинг с горьковатым вкусом. Попробовав его, она смотрит на меня с благодарностью, а я выхожу из комнаты с тяжелым сердцем.
Той ночью Дови умирает, а мне нужно придумать, что делать со своей жизнью, ведь теперь у меня нет повода находиться в доме сестры. В одной из газет я вижу рекламу брачного агентства для состоятельных людей. Они обещают найти достойного супруга каждой обратившейся женщине. Их услуги стоят дорого, почти половину той суммы, что мне выплатили за сгоревший дом, но взамен я получаю много больше, становясь членом элитного клуба. Никогда прежде я не могла и мечтать о том, чтобы быть частью какого-нибудь привилегированного сообщества.
Мне показалось, элитный клуб знакомств – это именно то, что нужно приличной женщине моего возраста. Они ведь не просто так называют себя лучшим брачным агентством штата и берут такие деньги. К ним обращаются только достойнейшие люди.
Нэнни Досс
Приятная девушка встречает меня в офисе компании и окружает теплом и заботой. Целыми днями мы разглядываем анкеты и фотографии женихов, пока я наконец не останавливаюсь на одном из них. Ричард Мортон, весьма успешный клерк, живущий в маленьком городке Эмпория, вскоре становится моим новым мужем. Как и обещали в агентстве, он обеспечен, однако «высокие моральные ориентиры», о которых он упоминает в анкете, на деле оказываются ложью. Он принимается изменять мне чуть ли не на следующий день после свадьбы, а если в доме обнаруживаются губная помада или дамские подвязки, заявляет, что я окончательно выжила из ума и мне пора обратиться к врачу.
Когда я только начинаю обживаться на новом месте, а Ричард еще не изменяет мне в открытую, приходит письмо от моей матери. Она сообщает о том, что умер отец и поэтому она собирается продать дом и переехать ко мне. Перед глазами тут же встает комната умирающей сестры, пропитанное горестями и старостью помещение, которое в течение долгих месяцев отравляет весь дом. Меньше всего на свете мне хочется служить сиделкой для старой матери с ее вечными упреками в том, что я недостаточно хорошая хозяйка. И все же я соглашаюсь, ведь было бы верхом неблагодарности отказать ей в подобной просьбе.
Мать приезжает спустя пару месяцев, но ей не суждено провести у нас много времени. Буквально через несколько дней она мирно отдает богу душу в своей постели. Все складывается как нельзя более удачно. Похороны проходят в Канзасе. Мои новые подруги соболезнуют мне и пытаются успокоить. Ричард же, напротив, ведет себя неподобающе. Он не только насмехается надо мной, но и начинает распускать руки, когда я говорю ему что-то лишнее. Весь ужас даже не в том, что муж может меня ударить, – но он делает это в трезвом состоянии и с непроницаемым лицом, как будто дрессирует собаку. Я стараюсь исправиться: готовлю лишь то, что ему нравится, целыми днями убираюсь в доме и стираю, но никогда не слышу ни одного доброго слова. Он потешается над моей новой страстью: теперь в любую свободную минуту я включаю громоздкий телевизор, который стоит в гостиной, чтобы погрузиться в одну из тех мелодрам, которые так отличаются от серой реальности.
Через три месяца после смерти моей матери умирает и Ричард, отравившись своим любимым пирогом с черносливом, который на этот раз кажется ему чересчур горьким. Спустя три дня после похорон я покидаю Канзас. Соседи думают, что это ненадолго, но я не намерена возвращаться. В Оклахоме, за несколько сотен миль отсюда, меня ждет Сэмюэль Досс, несчастный священник, потерявший всю семью во время торнадо, а теперь жаждущий спокойной жизни рядом с верной благочестивой женой. А я ведь как раз такая. Мы просто созданы друг для друга.
Проходит всего несколько дней после первого свидания, и мы уже обвенчаны. Я искренне верю в то, что этот подтянутый пожилой мужчина станет моей пристанью, ведь именно так обычно заканчиваются все сентиментальные романы. Сэмюэль служит священником в Церкви Назарянина. Как и полагается хорошей жене, я тут же принимаюсь изучать особенности этой ветви христианства, но правила слишком строги. У Сэмюэля нет телевизора, а за последние несколько лет я так привыкла к тому, что на маленьком экране воплощаются все мои мысли и мечты. Если любовный роман рассказывает о мире грез, то мелодрама, снятая на пленку, дает тебе что-то сверх того, а ее просмотр требует значительно меньше усилий. Когда я предлагаю купить хотя бы самый простой телевизор, Сэмюэль очень долго объясняет, почему эта штука – порождение дьявола. Вскоре он замечает у меня в руках журнал и просит его посмотреть. Минут через пятнадцать он презрительно морщится, а потом провозглашает:
– Это недостойное чтение. Я не позволю читать и тем более держать подобное в доме. Женщине не пристало брать в руки иные книги, кроме Библии. Только мужчина может различить, где текст от Бога, а где – от дьявола.
Мне остается только кивнуть и подчиниться. Я легко нахожу новых друзей в провинциальной Талсе, постепенно изучаю город и покупаю разные мелочи, необходимые для создания уюта. Муж все это не одобряет и отбирает у меня чековую книжку, не позволяет носить брюки и встречаться с подругами в кафе. А затем он запрещает мне уезжать из дома. Несколько месяцев я чувствую себя так, словно оказалась в тюрьме или даже хуже. В репортажах из таких мест обычно показывают, как заключенные смотрят телевизор, слушают радио и читают книги. Мне же возбраняется даже это. В довершение всего муж не разрешает мне смеяться, так как смех, по его словам, тоже от лукавого.
Она была похожа на мою мать. Милая пожилая женщина с заразительным смехом. Даже когда она рассказывала об ужасных вещах, трудно было сдержать улыбку из-за ее манеры говорить.
Из воспоминаний полицейского, проводившего допрос Нэнни Досс
Я продолжаю украдкой читать журналы и колонки с брачными объявлениями. И вот как-то раз мне попадается объявление, на которое я решаюсь откликнуться. Я представляюсь вдовой, скорбящей по недавно усопшему супругу и истосковавшейся по любви и заботе. Завязывается переписка. С каждым новым письмом во мне все сильнее закипает ненависть к Сэму, и очень скоро я начинаю подсыпать мышьяк в его кофе. Мне он запрещает пить этот напиток, потому что я женщина. Я подмешиваю маленькие дозы, поэтому Сэмюэль почти не замечает недомогания, но нужно спешить. Я оформила страховку на мужа, и срок ее действия вскоре истекает, а мой благоверный, кажется, не торопится отдать концы. Однажды я добавляю в чашку слишком много порошка, и вечером его забирают в больницу. Пищевое отравление. Несколько дней он лежит под капельницей, а потом возвращается домой – кажется, более здоровым, чем был до нашего знакомства. Медлить нельзя. У меня остается всего несколько дней на то, чтобы обеспечить себе безбедное существование до конца жизни.
Сэмюэль умирает 12 октября 1954 года, а через какое-то время в мою дверь стучится полиция. Я стараюсь быть милой и вежливой с этими господами. Они все спрашивают и спрашивают одно и то же, а я продолжаю шутить и улыбаться. Ночь в полицейском участке – не самое подходящее для пожилой женщины времяпрепровождение. Наутро я просыпаюсь с мигренью, которая усиливается с каждой минутой. Офицер забирает у меня журнал, поэтому нет ни малейшей возможности укротить эту боль, попытаться с ней договориться или хотя бы немного отвлечься. Боль распирает голову изнутри, словно череп сдавлен медным обручем. В эту секунду один из офицеров заходит ко мне, и я замечаю в его руках журнал. Это единственное спасение, которое может прекратить мои муки.
– Я подумал, вы обрадуетесь своему журналу. Расскажите честно о том, как убили мужа, и сможете весь день читать в камере.
На мгновение я замираю, решая, как лучше поступить, а потом мое лицо помимо воли расплывается в улыбке, и меня начинает распирать от смеха.
* * *
Нэнни Досс была осуждена за убийство Сэмюэля Досса и приговорена к пожизненному заключению. Другие убийства доказать не удалось. Она скончалась в своей камере спустя десять лет. Годы жизни за решеткой Нэнни провела за чтением женских романов, которые брала в тюремной библиотеке. К ней часто обращались с просьбой об интервью. Также была проведена подробная психиатрическая экспертиза убийцы, в результате которой не обнаружилось никаких сколько-нибудь значимых отклонений от нормы. Многие исследователи сходятся во мнении о том, что одной из причин криминального поведения стала травма головы, которую Нэнни перенесла в семилетнем возрасте. Вследствие удара были повреждены лобные доли, отвечающие за торможение и контроль действий. Всякий раз, когда обычного человека может лишь мимолетно посетить мысль об убийстве, она их совершала, не видя в этом особой проблемы. В пользу этого заключения свидетельствуют и заразительный смех вне зависимости от ситуации, и периодически проявлявшийся нервный тик, и головные боли, преследовавшие ее всю жизнь. Уплощенный аффект по диспозиции «дерево и стекло» сделали женские романы и глянцевые журналы единственно важной частью ее жизни. По факту они заменили ей реальность и развили патологическую лживость. Нэнни врала всегда и всем, не преследуя никаких меркантильных целей, ей просто нравилось придумывать истории о себе на основе прочитанного и увиденного. Поскольку она всегда понимала, когда говорила правду, а когда выдумывала, это нельзя считать свидетельством расстройства личности. Она отлично справлялась с ролью жены и матери, была весьма нарциссической и демонстративной личностью, склонной выстраивать поверхностные отношения. Для нее были важны не успеваемость детей в школе или мнение мужа, но то, что подумают о ней соседи или как выглядят ее родные в глазах посторонних. Именно страх перед тем, что скажет общество, заставлял ее раз за разом убивать мужей. Нэнни Досс считала развод аморальным, компрометирующим женщину, а убийство не казалось ей чем-то ужасным, ведь велик шанс, что его никто не раскроет. Впрочем, нет сомнений в том, что она полностью осознавала противозаконность своих действий, а также могла отказаться от совершения преступлений, но не стала этого делать и поэтому заслуженно понесла наказание.
3. В тишине. Бетти Лу Битс
(1937–2000) Северная Каролина, Вирджиния, Техас (США)
Роберт, двадцатилетний сын Бетти Лу, весь день слонялся по городу в поисках подработки, но так и не сумел упросить ни владельца бара, ни хозяина лодочной станции на озере подыскать для него хоть какое-нибудь занятие долларов за десять.
– Никому не нужны такие люди, Роб. Либо устраивайся куда-то на постоянной основе, либо оформляй пособие. Нельзя так слоняться без дела по городу каждый раз, когда нужны деньги, – говорит ему на прощание владелец лодочной станции.
Он уже не раз предлагал парню должность администратора, но тот всякий раз отказывался. Роберт словно опасается брать на себя обязательства, связанные с работой в одном месте. В его сознании это равносильно навечно застрять здесь, на озере Форт-Крик. Все жители городка лет до тридцати испытывают те же страхи, ну а после этого возраста они, напротив, уже боятся уезжать.
Поморщившись, владелец станции достает из кармана десятку. Роберт тут же направляется в единственный на всю округу бар, чтобы выпить дешевой текилы, – для местных это главное средство примириться с реальностью.
Молодой человек возвращается домой глубоко за полночь. Старый, насквозь прогнивший «Додж» со скрипом останавливается возле некогда белого трейлера с проеденными ржавчиной стенами. Под навесом сидит его мать Бетти Лу и курит. Возле ее ног валяется с полсотни окурков. Рядом с ней пластиковый столик со следами затушенных сигарет. Худая женщина с лицом старухи, не смирившейся с возрастом, одета в короткие шорты и серую растянутую футболку. Выжженные краской белые волосы придают ей сходство с ведьмой, а листья, запутавшиеся в колтунах, довершают образ. Роберта всегда поражало умение матери перевоплощаться. Стоило ей собраться на работу, и она превращалась в красотку, но уже наутро снова становилась старухой. И дело было вовсе не в тонне косметики. Все определял взгляд. В местном баре, где Бетти Лу служила официанткой, в ее глазах всякий раз загорался огонь надежды на перемены, который тут же угасал, когда женщина оказывалась в своем проржавевшем трейлере с тысячью щелей и дыр.
Бетти Лу поднимает на сына обесцветившиеся от возраста и алкоголя глаза, а затем молча берет прислоненную к трейлеру автомобильную лопату и протягивает ее сыну. Тот набирает воздуха в легкие и с шумом выдыхает. Все кончено. Наконец-то.
* * *
Если женщина убивает насильника, заслуживает ли она наказания? А если это месть за то, что он надругался над ее детьми? Может, тогда все же уместно говорить о снисхождении? Но порой подобные вещи повторяются, и уже закрадываются сомнения в оправданности убийства. А теперь представьте, что вы никогда не видели от мужчин ничего, кроме насилия. В этом случае вряд ли ваш выбор падет на другого партнера. Раз за разом в вашей жизни будут возникать субъекты, которые привыкли измываться над слабыми, а вам останется только терпеть или мстить. Что вы выберете?
Я расту в городке Роксборо в Северной Каролине. Отец перебивается временными заработками, большая часть которых уходит на выпивку и азартные игры. Мать пытается выжить на оставшиеся жалкие гроши. Главное воспоминание о детстве – голод. Это чувство пронизывает все мое существо, заставляет думать только о том, где и как достать еды. Наверное, вы подумаете: а как же соседи, которые могли бы помочь? Но и у них дела идут ничуть не лучше. На дворе конец 1930-х, а затем и начало 1940-х. На какую работу можно рассчитывать в Роксборо? По крайней мере, именно это говорит отец всякий раз, когда мать ругается с ним. Обычно он со спокойным равнодушием выслушивает ее крики, пару минут сидит молча, а потом взрывается. Припадок гнева длится не дольше часа, но за это время дом превращается в настоящее поле битвы, а мать потом еще неделю скрывает синяки под платьями с закрытым воротом и длинными рукавами. Затем она начинает уходить куда-то по вечерам, накрасив губы ядовито-красной помадой. Возвращается мать под утро очень уставшей, кладет на стол несколько смятых, пропахших дымом и алкоголем купюр, а потом часами сидит на стуле, и по ее лицу катятся слезы. Похоже, она занималась проституцией, чтобы хоть как-то прокормить нас, но я не хочу об этом думать. Мама осталась в моих воспоминаниях прекрасным ангелом, которого у меня слишком рано отобрали.
Голод не мог не сказаться на моем здоровье. Недоедание убивает медленно, человек начинает хиреть, сам того не замечая. В детстве я все время болею. У меня астма и бесконечный кашель. Потом начинается лихорадка, которая не проходит несколько недель. Я задыхаюсь по ночам. Мои глаза гноятся, и пелена застилает все вокруг. Потом начинают угасать звуки. Кажется, истощенный организм просто решил, что не стоит тратить силы и слух мне не пригодится. Никто никогда не говорил мне ничего интересного и важного. Как бы я ни кричала, никто не подходит к моей постели, и я замолкаю. Где-то спустя месяц после начала болезни мама отвозит меня в больницу, где ставят диагноз – корь и осложнение в виде глухоты.
Иногда мне кажется, я помню мир звуков, но потом понимаю, что это только призрачные фантазии. Мне лишь мерещится какофония, которую я не ценила раньше. Глухота не стопроцентная, до меня долетают едва различимые отголоски, разобрать которые невозможно. Попробуйте подслушать людей, которые находятся в сотне метров от вас. Вряд ли вам удастся что-то уловить. Такой становится моя реальность, и родители быстро осознают, что у меня мало шансов добиться чего-то в жизни. Глухота и бедность не лучшие условия для старта.
Бетти Лу Битс
Мир погружается в безмолвие. На меня перестают обращать внимание, и я расту, как сорная трава. Никто даже не пытается записать меня в школу, а когда вдруг вспоминают, что пора бы научить меня грамоте и счету, оказывается, что образовательное учреждение не готово принять умственно отсталого ребенка. За год тишины я разучилась говорить, а если у человека отсутствуют речь и слух, его обычно записывают в слабоумные.
Поход в школу на собеседование оставляет сильное впечатление. Вокруг кипит жизнь, все носятся как угорелые и о чем-то без конца говорят, но я не могу разобрать слов. После этого я начинаю охоту за человеческими голосами. Ведущие новостей, соседи или дети, живущие неподалеку, – не имеет значения, кому они принадлежат. Каждый день я отправляюсь на поиски человеческих голосов, чтобы слушать и пытаться понять.
Уже через год никто не замечает моей глухоты, так хорошо я научилась читать по губам. Разве что я никогда не оборачиваюсь, если меня окликают, но это не так уж сильно мешает учебе. А вот друзей у меня нет. Никто не бьет меня в столовой и не запирает в туалете, как это порой происходит в школах, но никто и не зовет играть, не приглашает на ночевку или на пикник у озера. Я живу почти в абсолютной тишине, а чтобы быть услышанной, мне всякий раз приходится изо всех сил напрягать голос. Чаще всего этот крик принимают за истерику.
Мама отчаянно пытается спасти разрушающийся брак. В таких случаях женщины обычно беременеют. У меня появляются брат и сестра, которые теперь отнимают у нее все свободное время и силы. Она больше не может уходить по вечерам, поэтому голод снова протягивает к нам свои липкие лапы. Отец пьет все больше, пока наконец не попадает в больницу. Это так сильно его пугает, что он решает радикально переменить свою жизнь и даже устраивается в исследовательский центр в штате Вирджиния.
Мы перебираемся в небольшой дом в Хэмптоне. По задумке отца, все должно тут же перемениться к лучшему, но на деле переезд еще больше осложняет наше существование. Здесь мы чужие, а в маленьких городках это проклятье. Мама целыми днями сидит и безучастно смотрит в стену, пока жизнь течет мимо. Впрочем, кажется, это всех более или менее устраивает. Но однажды, проснувшись поутру, она буквально кипит энергией. Ей хочется все вокруг сокрушить и переделать. Она начинает с перестановки мебели и покупки новых штор, но потом вдруг заговаривает о планах открыть собственный салон красоты и уехать к морю вместе с детьми. Теперь по вечерам она снова уходит, нарядившись в свои лучшие платья, но утром уже не оставляет на столе смятые купюры. Отец буквально источает злобу, а когда вдруг находит коробку из-под печенья, куда мама складывает деньги на переезд, свирепеет и устраивает ужасный скандал. Через несколько дней он запирает ее в психиатрической лечебнице в соседнем штате. Случается, так поступают отчаявшиеся мужья, когда жена вдруг решает уйти от них. Это лучший способ борьбы с помешательством, которое заключается в том, что в женщине вдруг просыпается желание жить.
Отец запрещает даже упоминать маму в разговорах, и вскоре она как будто перестает существовать для нас. Он работает водителем в исследовательском центре, но большую часть зарплаты тратит на проституток и алкоголь. Я занимаю мамино место и постепенно беру на себя все домашние заботы. Уборка, стирка, готовка, забота о брате и сестре – все это теперь делаю я, глухая девочка, которая очень хочет всем доказать, что она ничем не хуже остальных. Из-за всего этого в школе начинаются проблемы, но учителя стараются делать вид, что не замечают моего отсутствия на уроках. Я не пью, не гуляю с мальчиками и никак не порочу облик заведения. Прямо скажем, таких учеников в государственной школе не так уж много.
Откуда мне знать, что, исполняя роль жены в бытовых делах, рискуешь занять ее место в постели? Кто подумает такое о собственном отце, тем более когда тебе всего-навсего тринадцать? Но однажды он вваливается в дом и с порога начинает кричать на меня, как это обычно происходило у них с мамой, а потом вдруг прижимает к стенке и задирает юбку.
Самое страшное – это не само изнасилование, а то, что утром приходится вести себя так, будто ничего не произошло. И так ежедневно. Ночь укрывает мерзость, а день стирает накопившуюся грязь. Однажды я рассказываю обо всем соседке, но кто поверит глухой девчонке, мать которой отправили в психушку?
Если очень громко кричать, рано или поздно кто-нибудь услышит. Я знакомлюсь с Робертом на вечеринке у озера. Одноклассники приглашают меня то ли из жалости, то ли случайно. Роберт Брэнсон приехал в наш город на пару дней погостить у родственников. Он не знает ни о моей глухоте, ни того, из какой я семьи. Для него я просто хорошенькая блондинка, с которой приятно провести вечер. Мне нравится, что в глазах Роберта я ничем не отличаюсь от остальных и даже кажусь ему чуть красивее некоторых девчонок. Поэтому я готова, не раздумывая, пасть в его объятия и сбежать на другой конец страны. На следующий день мы уже сидим в автобусе, который мчит нас в Техас.
Не самый надежный вариант, верно? Все знакомые намекают на то, что такой брак долго не продлится, но они ошибаются. Роберт любит меня, а я боготворю его. Иногда он напивается и устраивает заваруху, но это никогда не выливается во что-то серьезное. Если ты страдаешь глухотой, то нужно очень громко кричать, чтобы тебя услышали. Когда Роберт нарывается на скандал, я ему не уступаю. Я могу не только наорать на него, но и швырнуть чем-нибудь тяжелым, если он напился или спустил получку на проституток. Он часто тратит деньги на девушек из бара. Это больно ранит, но в юности всегда кажется, что другого такого больше не встретишь. В итоге я прибегаю к испытанному способу удержать мужчину. На дворе 1950-е, замужняя женщина без детей выглядит странно. Окружающие начинают подозревать, что она больна и неспособна родить, а я не хочу, чтобы обо мне такое подумали.
К двадцати пяти годам у меня уже четверо детей. Они сводят меня с ума и лишают желания просыпаться по утрам. На короткий период, пока длится беременность, все вроде бы приходит в норму, но потом мир снова становится черным и беспросветным. Спросите меня, люблю ли я своих детей, и ответ будет утвердительным. Предложите мне от них избавиться, и я сию минуту соглашусь. Разве что Роберта, своего первенца, я бы оставила. К пяти годам он превращается в настоящего мужчину, который бесстрашно выступает в мою защиту. Он готов сразиться не только с соседскими мальчишками, но и с отцом. Ли, Рейчел и Кристи только и делают, что вопят и чего-то требуют. Девочки. Как ни крути, но девочки обречены на то, чтобы всю жизнь доказывать право считаться человеком, пусть даже второго сорта. Они вырастут, выйдут замуж и станут чьей-нибудь собственностью. Дочерей не рожают для себя. Их выращивают, чтобы со временем постараться сбыть в хорошие руки.
Вдруг я осознаю, что целыми днями торчу дома и смотрю в пустоту, пытаясь заставить себя хоть что-нибудь сделать. Но стоит мне встать и приняться за работу, как по моему лицу начинают катиться слезы. Точно так же в свое время вела себя мать, но тогда мне казалось, что виной всему лень и глупость. Я не просто чувствую безысходность – она становится моим вторым именем. Роберт вдруг берет обыкновение исчезать на несколько дней, а потом даже не удосуживается объяснить, где он был. Муж чувствует мое бессилие. А в таком случае мужчина начинает истязать свою жертву. Это что-то вроде инстинкта, который приказывает добить слабого. О подобных вещах не принято распространяться, но так зачастую происходит. Это как с домашним насилием. Не знаю ни одной женщины, которая не испытала бы его на себе, но ведь никто в нем никогда не признается. Вряд ли побои – тема оживленных бесед у клиенток дешевых салонов красоты, сидящих за стеклянными витринами на виду у прохожих. О таком, скорее, многозначительно молчат.
Мы часто ссорились с Робертом, но у кого в семье заведено по-другому? Иногда он поколачивал меня, но и я ему не давала спуску. Все жили примерно так же, не нужно думать, что я чем-то выделялась в этом плане.
Бетти Лу Битс
Однажды, распалившись во время очередной ссоры, я разбиваю об его голову стеклянный кофейник. Подобное происходило не раз, но теперь Роберт реагирует иначе. Муж уходит из дома, хлопнув дверью, а я только через неделю начинаю понимать, что он не вернется. Если мужчина почувствовал твою слабость, то он уже не признает в тебе достойного соперника. Отныне ты жертва. Перестань ею быть, и он просто исчезнет с горизонта. Нельзя показывать слабость, и нельзя ни от кого зависеть. Я осознаю это в тридцать с небольшим, когда у меня на руках четверо детей, которых нечем кормить, и дом, за который нечем платить.
С другой стороны, только сейчас, когда мне перевалило за третий десяток, я начинаю дышать полной грудью. Все свободное время я провожу в дешевых барах для байкеров или в придорожных стриптиз-клубах. Мне нравится, что здесь мужчины воспринимают меня как равную, угощают выпивкой, называют красивой и даже сочувствуют, узнав, что я многодетная мать, страдающая глухотой. Один ухажер сменяется другим. Кто-то помогает оплатить жилье, а кто-то просто покупает немного продуктов. Этого, конечно, хватает ненадолго, но через пару месяцев хозяин местного стриптиз-клуба замечает, что я неплохо танцую, и предлагает работу. Мне уже не стать звездой даже такой маленькой площадки, но мое тело по-прежнему нравится мужчинам, а с помощью косметики можно нарисовать себе то лицо, которое тебе нравится. Да и на сцене всегда выглядишь чуть красивее, чем есть на самом деле.
Всю жизнь я пыталась стать нормальной, но это происходит только сейчас, среди ущербных лишних людей, которые по воле судьбы очутились в захудалом стриптиз-клубе, на обочине дороги, где-то на задворках Техаса.
Какое-то время я наслаждаюсь свободой и тем, какое впечатление произвожу на мужчин, но потом появляется Билл Лейн. Он один из постоянных клиентов бара. Все начинается с того, что мы перебрасываемся парой ничего не значащих фраз, но в один из вечеров я приглашаю его к себе, и с тех пор нам уже не хочется расставаться. Каждый день он отвозит меня в бар, а после смены забирает домой. Поначалу мне даже приятно танцевать так, будто в зале сидит он один. Но потом это приедается и клиентам, и хозяину заведения, а Билли требует, чтобы я бросила стриптиз и при этом зарабатывала столько же. Мы яростно ссоримся, но и примирение у нас такое, что стены ходуном ходят.
Недели через две Билли предлагает мне выйти за него замуж, и я, конечно, соглашаюсь. Детям нужен отец, а женщине муж. Наверное, где-нибудь в Нью-Йорке это необязательно, но в Техасе время застыло где-то в 1911 году. Женщину, которая раздевается перед мужчинами за деньги, здесь никто не станет уважать. Да и Роберт периодически маячит на горизонте, угрожая отобрать детей и спалить дом.
На этом фоне вспыльчивый, но надежный Билли кажется принцем. Он обещает спасти меня из долговой кабалы, в которую я скатываюсь с растущим ускорением. Но уже через месяц он впервые отвешивает мне оплеуху, а еще через два избивает и насилует, называя глухим уродливым ничтожеством. Я слышала эти слова от отца, а потом и от Роберта, но они все так же больно ранят.
Обычно Билли устраивает сцены, когда я собираюсь на работу, хотя теперь я всего лишь официантка. Сначала этому типу не нравится, как прибрано в доме, потом он плюет в приготовленный мною ужин и разглагольствует о том, что я должна быть ему благодарна по гроб жизни, ведь ему пришлось взять в жены глухую стриптизершу с четырьмя детьми. Билли замечает, что я наношу макияж. Разгорается ссора. Я стараюсь не уступать, но передо мной двухметровый верзила с ручищами дальнобойщика. Вряд ли его что-то может сломить или вывести из строя, кроме разве что пули.
Примерно через год я вышвыриваю вещи мужа из дома и подаю на развод. Кажется, это только сильнее заводит Билли. Теперь он повсюду преследует меня. Стоит мне заговорить с каким-нибудь мужчиной, и он, выскочив буквально из-под земли, пытается завязать с несчастным парнем драку. Доходит до того, что шериф идет мне навстречу и подписывает нужный документ, благодаря которому Билли получает ограничительный ордер. Пару дней он действительно больше не маячит у меня перед глазами, но потом, проникнув в дом, видит, что я собираюсь в бар, и устраивает очередной скандал. Дети за всем этим наблюдают. Старший сын пытается как-то его урезонить, но этот негодяй отшвыривает мальчика к стене и принимается бить меня об пол, пока я не лишаюсь сознания. Заметив, что из моей головы течет кровь, Билли вдруг пугается. Немного придя в себя, сквозь завесу боли я различаю, как он кричит моему сыну:
– Что уставился? Не видишь, матери плохо! Помоги ей, позвони в больницу, скажи им, что у тебя мать проститутка!
Я постепенно начинаю осознавать, что со мной произошло, хотя в глазах все еще двоится. Старший сын скулит возле стены, потирая руку, а Билли уже идет к своей машине, припаркованной возле дома.
Помню, как рычу от беспомощности, а потом бросаюсь к прикроватной тумбочке, достаю из ящика пистолет, снимаю его с предохранителя и выбегаю на порог, чтобы рассчитаться с человеком, так долго унижавшим меня. Слышу звук выстрела и глухой стук, с которым оружие, выпав из моих рук, ударяется о ступени. Я слышу.
Билли падает на колени, а на его рубашке проступает огромное пятно крови. В ужасе я начинаю звонить в службу спасения, а потом везу раненого в больницу. Выясняется, что пуля прошла навылет, не задев жизненно важных органов. Билли злорадно смеется надо мной.
– Раз уж берешь в руки пистолет, научись стрелять и не оставляй свидетелей, – с деланым добродушием произносит он, рассказывая полицейским о том, как я на него напала. Я сижу в том же кабинете и пытаюсь вставить хоть слово, но они меня не слышат.
Мы миримся с Билли через пару дней, и он отказывается от всех обвинений в мой адрес. Во время заседания бывший муж невнятно бормочет о том, что «тоже вроде бы некоторым образом виноват в конфликте», а потом прямо в зале суда предлагает мне вновь выйти за него.
Все обвинения с меня тут же снимают, но уже через пару месяцев после нашего воссоединения я снова указываю ему на дверь. На этот раз, побросав все свои пожитки в машину, я сообщаю домовладельцу о том, что съезжаю.
– Сообщите ваш новый адрес хотя бы, чтобы я знал, куда пересылать почту, – говорит хозяин жилища, но я обрываю разговор.
Нет никакого адреса, есть старый трейлер, который я приобретаю у одного посетителя бара. Вот туда мы и переезжаем. Трейлер – не лучшее место для жизни с детьми, но он стоит на берегу озера, и при должном старании из него может получиться неплохой дом с просторной террасой, которую я надеюсь соорудить с помощью навеса.
Я осознаю, что женщина, работающая в стриптиз-баре и живущая в трейлере, – не образец для подражания. Но не все, кто так живет, находятся на дне. Для некоторых – это тихая гавань, понимаете?
Бетти Лу Битс
Мне помогает обустроиться Ронни Трелколд, молодой парень, с которым я знакомлюсь в баре. Он кажется спокойным и надежным, поэтому я быстро принимаю его предложение, надеясь, что с этим человеком сумею поставить детей на ноги. Он нигде не работает, живет на пособие, и поэтому ничто не мешает ему заниматься воспитанием. Поначалу он действительно изображает хорошего отца и примерного мужа, но потом догадывается, что я зарабатываю в баре не только трудом официантки. Однажды он врывается туда и видит, как я танцую с обнаженной грудью. Стащив меня со сцены, Ронни пускает в ход кулаки. В результате побоев я еще неделю не могу встать с кровати.
– Что ты так стараешься, думаешь, клиентам не все равно? В таком случае они не стали бы спать с глухой старухой, – говорит он всякий раз, когда видит, как я крашусь.
Ронни не намерен разводиться и не требует, чтобы я уволилась. Он просто унижает меня каждую секунду. В его словах нет ничего, кроме зависти и ненависти.
Мужчины так просто не уходят. Они предпочитают изводить тебя, пока ты не попытаешься покончить с собой или разделаться с ними. Однажды, вернувшись из бара, я в изнеможении сажусь на кровать, а Ронни начинает по привычке допекать меня. Он распаляется все сильнее, но у меня нет сил ответить. Он бьет меня о стену, а затем задирает юбку и насилует на глазах у детей. Мне остается только тихо скулить на полу. Утром он ведет себя так, будто ничего не произошло. Все повторяется. С восходом солнца все стараются делать вид, что все случившееся накануне – всего лишь морок, ночной кошмар. Вот только я все помню и не намерена ничего прощать.
Ронни собирается куда-то, а я пью кофе и наблюдаю за тем, как он натужно пытается шутить. Проходит десять или пятнадцать минут, на экране телевизора сменяется пара музыкальных видео. Я ставлю чашку на стол, беру пачку сигарет и ключи от машины. Ронни требует, чтобы никто, кроме него, не курил в доме, поэтому я обычно делаю это, сидя в машине. Я выкуриваю одну сигарету, вторую… Муж выходит на проезжую дорогу, ведущую к озеру. Отсюда до озера не больше мили, поэтому он ходит туда пешком. Через лобовое стекло я слежу, как его массивная фигура уменьшается, а вместе с тем он становится менее страшным и опасным. Это больше не огромный бородатый здоровяк, который будет уместно смотреться на ринге для реслинга, это всего лишь маленькая фигурка, которую в моих силах уничтожить. Достаточно просто сбить его с ног, и я выиграю бой. В следующую секунду я уже жму на педаль газа и выезжаю на дорогу. Ронни всего в паре сотен футов от меня. Разогнаться не удается, но он все же падает, разбивает лицо и ломает ногу.
Конечно, Ронни грозит мне судебным иском, но я припоминаю ему, как он насиловал меня на глазах у детей. Это пугает его, и он соглашается разойтись мирно, а я даю себе слово больше никогда не допустить того, чтобы мужчина меня унижал. Я живу в своем трейлере, воспитываю детей на собственные средства. Так с какой стати мужчины продолжают считать меня своей собственностью? Почему смеют мне диктовать, что делать и как жить?
Наверное, с этой минуты во мне поселяется острая ненависть к противоположному полу. Я жду от них удара под дых. Как бы добр мужчина ни был при знакомстве, рано или поздно его истинная сущность вылезет наружу. Настанет час, когда он изнасилует тебя, а утром ты будешь делать вид, что ничего не произошло. Но мне и в страшном сне не могло привидеться, что они переключатся на моих детей.
Дойл Баркер появляется в моей жизни почти сразу после развода с Ронни. С виду это тихий и спокойный мужчина сорока с лишним лет. Жена выгнала его из дома, по всей видимости, из-за пристрастия к проституткам и стриптиз-клубам, и ему негде жить. Когда мы начинаем встречаться, он обитает в дешевом придорожном отеле неподалеку от Амарилло. Через пару недель после нашего знакомства он переезжает в мой трейлер. Поначалу Дойл кажется идеальным мужем. Впрочем, все как всегда. Он отдает мне всю получку, а по выходным возит детей в пиццерию. Я не задумываюсь над тем, почему лица дочерей мрачнеют, когда я упоминаю его в разговоре. Они молчат. Все делают вид, что ничего не случилось, а я не замечаю той звенящей тишины, какая царит в доме по утрам. Я привыкла к ней, она не кажется мне чем-то особенным.
Мы с Дойлом довольно часто ссоримся, но потом быстро миримся. Несколько месяцев все идет более или менее нормально, пока однажды, проснувшись ночью, я не иду выпить воды. Дойл стоит рядом с кроватью спящей дочери и гладит ее между ног. От неожиданности я шумно втягиваю воздух, и он в ужасе поворачивается. Встретившись со мной взглядом, Дойл одергивает руку, но с этого мгновения все идет наперекосяк. Мы не говорим об этом случае, но я все время помню о нем, начинаю присматриваться к этому человеку и намекаю на ночное происшествие в каждой перебранке. Он всякий раз трясется и выбегает на улицу, чтобы продышаться, а возвращается глубоко за полночь.
Проходит время, и я стараюсь стереть из памяти пережитый кошмар. У меня почти получается, но однажды я застаю его за тем, как он, зажав дочери рот рукой, стягивает с нее трусики и пытается изнасиловать. Я устраиваю скандал и намереваюсь вышвырнуть его на улицу, но в ответ он грозит мне психушкой и заявляет, что не собирается никуда уходить.
– Кому поверят, как думаешь? Глухой проститутке, стрелявшей в одного мужа и переехавшей на машине второго? Смеешься? Да я завтра же обращусь в отдел опеки, и у тебя заберут детей, а еще скажу на суде, что ты невменяемая истеричка, и потребую отправить тебя на принудительное лечение. Отгадай, с кем останутся дети и кто будет жить в твоем гнилом трейлере? – Дойл произносит это с гадкой улыбкой на губах.
Мое замешательство явно доставляет ему удовольствие, и нет никаких сомнений в том, что он сделает все в точности так, как говорит.
Мы с дочерью хороним Дойла на заднем дворе. Не имеет значения, кто занес лопату над его головой. Ни секунды не жалею о том, что он умер. Через пару недель я продаю его грузовик. На эти деньги мы живем, наверное, пару месяцев, покупаем кое-что из бытовой техники и чиним моторную лодку, на которой сын рыбачит. Иногда мы сдаем ее в аренду кому-нибудь из туристов.
Шериф несколько раз интересуется, куда подевался Дойл, но в городе его практически никто не знал, он был чужаком, исчезновение которого никого особо не беспокоит. Взрослый одинокий мужчина, судьба которого может волновать лишь его родственников. Но Дойл ненавидел бывшую жену, а с родителями за все время нашего знакомства не общался ни разу, так что переживать о его смерти некому.
На какое-то время я отказываюсь от идеи замужества. Я зарабатываю неплохие деньги в баре, разношу напитки топлес, заклеив соски задорными кисточками, развлекаю мужчин смачными шутками и иногда провожу с кем-нибудь из посетителей ночь, но чаще – только пару часов. Мне уже за сорок. Я больше не выступаю на сцене, а по утрам мне все сложнее приводить в порядок лицо. По телевизору любят показывать звезд, которые в сорок или пятьдесят выглядят так, будто только что окончили колледж, но у обычных людей нет таких возможностей. Кожа на лице грубеет от косметики, на ней появляются пигментные пятна и шрамы. Расширенные поры превращаются в настоящие кратеры. Под глазами виднеются мешки, которые невозможно скрыть, а шею перерезают кольца морщин. В баре мне удается изображать ту же субтильную девчонку, но не подумайте, что я никогда не смотрюсь в зеркало и не замечаю, как постепенно превращаюсь в старуху.
Дети повзрослели, но до сих пор живут со мной. Они неплохо учились в школе. У них все в порядке с внешностью и мозгами. Но ничем выдающимся ребята похвастаться не могут, а значит, практически не имеют шансов вырваться из богом забытого городка. Дочери выйдут замуж за кого-нибудь из завсегдатаев бара, а сын проработает всю жизнь на лодочной станции, по выходным рыбача на том же озере.
Я всегда старалась защитить своих детей от всякого такого, ну вы понимаете. Конечно, я бы не смогла оплатить учебу в колледже, но никому не позволяла издеваться над ними, как издевались надо мной.
Бетти Лу Битс
Однажды я встречаю Джимми Битса – толстяка в неопрятной куртке и с сальными шутками на все случаи жизни. Моему новому знакомому уже к пятидесяти, так что на юных стриптизерш ему остается только глазеть. В дешевом придорожном баре девочки сами решают, для кого танцевать. Джимми редко попадает в зону их интересов, так как по нему видно, что деньжат у него не водится. Парень занимается грузоперевозками. У него есть бывшая жена и, похоже, не менее бывшие дети. Если честно, то поначалу он кажется идеальным вариантом для того, чтобы вместе встретить старость, так что мы быстро съезжаемся.
Джимми находит общий язык с моим старшим сыном Робертом, так как оба любят рыбачить. Спустя пару месяцев они даже покупают новую моторную лодку. Это подарок, который муж делает самому себе на нашу свадьбу. Неделю или две мы проводим на озере, а потом Джимми возвращается на работу и снова принимается развозить газировку по магазинам. Ему не нравится это занятие, но никакого другого заработка здесь не найти.
Дальше все происходит по тому же сценарию, что и с Дойлом. Через пару месяцев мы начинаем ругаться. Я стараюсь не давать слабины, но однажды оказываюсь не готова к ссоре и сдаюсь без боя. Он кричит из-за какой-то ерунды, а я сижу перед зеркалом, и слезы градом катятся из моих глаз, размывая очертания предметов и оставляя черные подтеки от туши на щеках. Я не слышу криков, но вижу, как краснеет лицо мужа, как на его виске появляется пульсирующая вена, а рот произносит все более страшные оскорбления. Джимми вопит о том, что я уродливая, глупая, глухая старуха, которая выглядит смехотворно в своих шортах, и что он делает мне одолжение, ложась со мной в постель. С тех пор муж так часто повторяет слово «ничтожество», что я почти начинаю смиряться с ним.
А в одну из ночей я вижу, как Джимми подкрадывается к моей дочери и начинает щупать ее, гладить и раздевать. Она спит или притворяется. Так проще. Утром все равно придется делать вид, что ничего не произошло, так не лучше ли не просыпаться. Ужасно это говорить, но в тот миг я ей завидую. Ее молодость и красота еще десятилетия будут кружить мужчинам голову, а я – ничтожество без единого шанса на счастье.
Наверное, наши ссоры закончились бы тем, что я просто выбросила бы его вещи на свалку в паре кварталов от дома, но однажды он напивается и набрасывается на мою дочь в присутствии Роберта. Я не могу спустить это с рук, не имею права. Я читаю по губам сына о том, что случилось. Рассказанное им невозможно стереть из памяти. Если вы стали свидетелем взрыва или ограбления, то можете притвориться, что ничего не видели. Даже если вы были в компании пятерых человек. Это работает до тех пор, пока кто-то из этих пятерых не захочет обсудить увиденное, пока полицейский не спросит о том, что вы знаете.
Дочери на время уезжают. В трейлере только я с сыном и муж. Я прошу Роберта уйти на несколько часов, и он все понимает. Мой мальчик возвращается поздно ночью, я протягиваю ему лопату, и он, не произнеся ни слова, копает могилу на заднем дворе. Я застрелила своего мужа, потому что не видела другого выхода.
Сын помогает мне устроить все так, будто Джимми пропал без вести, отправившись рыбачить на лодке. Всю неделю полиция исследует озеро в поисках трупа, а потом мне приходит письмо из страховой компании. Оказывается, фирма, в которой работал муж, застраховала его жизнь на сто тысяч долларов. Это большая сумма, а значит, потребуется дополнительная проверка, и будет проведено тщательное расследование.
Сын помогал мне во всем. Как бы он сейчас ни пытался вывернуться. Он помогал во всем, если не сказать больше… Я не жалею ни о чем, каждый закопанный на моем дворе мужчина заслужил свою участь.
Бетти Лу Битс
Сто тысяч долларов. Эти деньги способны изменить мою жизнь. Их хватит на покупку дома и безбедную старость. Я тотчас превращаюсь в городскую знаменитость. Одни завидуют, другие притворно сочувствуют, третьи сыплют проклятьями. Хозяин бара даже просит меня какое-то время не выходить на работу, чтобы не будоражить публику.
– Посетители должны чувствовать себя лучше тех, кто их обслуживает, а если им приносит напитки без пяти минут миллионерша, это сложно сделать, – поясняет он.
Рано или поздно дети предают своих родителей. Это называют взрослением. Так происходит со всеми, но в моем случае это означает смертельную инъекцию. Кто-то подкидывает шерифу письмо с обвинениями в мой адрес. Живи я в настоящем доме, никто бы не обратил внимания на анонимку. Но у меня трейлер. Полиция приходит с обыском и вскоре находит достаточно улик, чтобы арестовать меня. Я рассказываю обо всем, что в действительности произошло, но дети дают показания против меня, а присяжные не слышат моих объяснений. Никто не слышит.
* * *
Бетти Лу Битс была арестована в 1985 году. Суд приговорил ее к смертной казни. Приговор привели в исполнение 24 февраля 2000 года. До последнего она не признавала своей вины, утверждая, что убийства совершали ее дети, а она всего лишь помогала им прятать тела. Однако соответствующих доказательств представлено не было.
Ужасное детство, насилие в семье и вынужденная отчужденность от мира сделали из Бетти инфантильную зависимую личность, которой была свойственна позиция жертвы. Брак и рождение детей не заставили женщину повзрослеть, а вот уход мужа серьезно повредил ей психику. Впервые в жизни Бетти оказалась предоставлена сама себе, и это ввергло ее в переходный возраст длиною в жизнь. Ей нравилось заигрывать с общественным мнением и идти наперекор социуму, при этом у нее развился демонстративный тип копинг-стратегии. Сталкиваясь с проблемой, Бетти предпочитала кричать о ней так громко, как только сможет, привлекать к себе максимальное внимание окружающих в надежде на поддержку общества. Будучи нарциссической натурой, но не имея склонности к манипуляции, Бетти своим поведением лишь отдаляла от себя людей. В свое время сцена стриптиз-клуба спасла ее от нищеты. С тех пор при малейшей опасности она начинала вести себя демонстративно, устраивать скандалы и истерики, которые усиливались из-за наследственного маниакально-депрессивного психоза.
Деструктивное детство и юность влияли на выбор партнеров, от которых она всегда ждала лишь предательства, подлости и унижений. Мужья с лихвой оправдывали эти ожидания. В итоге у женщины сформировалась четкая стратегия: если кто-то покушается на твою жизнь, нападай в ответ, усиливай запугивания и проклятья. Она грозила мужьям огнестрельным оружием, и это работало какое-то время. Ранила их из пистолета, и это тоже оказывалось действенным. Но лишь до определенного момента. И вот тогда она начала убивать. Этот способ тоже какое-то время был эффективным, но каждый следующий спутник жизни был способен на все более страшные поступки и все быстрее заслуживал от Бетти «наказания». Она прекрасно осознавала свои действия, но до последнего дня была уверена в собственной правоте, считая убийства лишь самообороной и защитой детей.
Часть II. Мотыльки
Этот тип убийц является своего рода разновидностью черных вдов. Они предпочитают уничтожать своих многочисленных половых партнеров, однако меркантильный интерес здесь отходит на второй план, первичен мотив мести. Зачастую мотыльками становятся женщины, пережившие сексуальное насилие в юном возрасте. Обычно у них хорошо развиты фантазия и способность к деперсонализации, они стараются отгородиться от жертв, обезличить их. Практически всегда в этом случае наблюдаются признаки сексуальной девиации.
4. Femme fatale. Мария Тарновская
(1877–1949) Российская империя, Европа, Аргентина
Анна Виванти, невзрачная женщина сорока с лишним лет, мечется по дому в поисках нужных вещей в дорогу. Она только что получила разрешение посетить итальянскую тюрьму в Трани. Нужно проехать всю страну, чтобы увидеться с русской преступницей, любимое развлечение которой – подстрекать к убийству или в крайнем случае доводить до самоубийства своих многочисленных любовников.
– Ты с ума сошла? Это же дьявол в юбке! Зачем вообще говорить с людьми вроде нее? – возмущается муж, узнав о планах супруги.
Конечно, Анна и слушать его не хочет. С юных лет она мечтала писать, и у нее довольно рано стало кое-что получаться. Ее статьи печатали в крупных изданиях, а критики даже хвалили начинающего автора за дерзкие и хлесткие формулировки. Но ей было уже двадцать с небольшим, и в перспективе маячила незавидная жизнь старой девы. На Анну обратил внимание мужчина, ставший впоследствии ее мужем, а заодно и проклятьем. Он настоял на том, чтобы жена прекратила заниматься ерундой, посвятив себя домашнему хозяйству и воспитанию детей. Он любил повторять: «Вот дети подрастут, и будешь писать свои книжонки на старости лет».
Кто бы мог подумать, что годы пробегут так быстро. Дети уже достаточно взрослые, чтобы не нуждаться в материнской заботе ежечасно. Все последние месяцы Анна целыми днями, как завороженная, следит за хроникой судебного процесса по делу Марии Тарновской. После того как этой ужасной женщине вынесли приговор и отправили за решетку, Анна отважилась написать в администрацию тюрьмы с просьбой разрешить ей поговорить с преступницей. И вот сейчас пришло судьбоносное письмо. Разве в такой ситуации будешь слушать гневные доводы?
– Она с помощью гипноза заставляла людей убивать и грабить. Таких нужно вешать, а не книги про них писать, – не унимается муж, наблюдая за тем, как Анна носится по квартире.
– Тарновская никого не убивала, а ей дали восемь с лишним лет тюрьмы, – холодно напоминает Анна, зная, что ее слова только разозлят супруга.
Тарновскую считают порождением дьявола, ведьмой, которая чужими руками сживала со свету людей. Лишь немногие робко напоминают о том, что судебный психиатр назвал ее умалишенной. Имя преступницы становится нарицательным. Буквально все газеты каждый день публикуют все новые и новые чудовищные подробности ее злодеяний, но никому и в голову не приходит дать слово этой холодной, бесстрастной, красивой, но отталкивающей женщине.
Анна выслушивает увещевания докучливого мужа, пока раскладывает вещи по чемоданам. Трани, небольшой городок на юге Италии, известен тем, что там находится крупнейшая тюрьма страны. Перед самым отъездом Анны взывать к ее здравому смыслу начинают дети, а затем и подруги, которые считают, что у женщины помутился рассудок на старости лет, раз она вдруг возомнила себя писательницей. В Трани Анна приезжает, уже изрядно наслушавшись подобных разговоров, и поэтому очень сдержанно реагирует на предостережения сотрудников исправительного учреждения, оформляющих последние бумаги, благодаря которым ей будет позволено поговорить с опасной русской.
Лишь спустя несколько дней безумных скачек через бюрократические барьеры Анне все же удается попасть в комнату для привилегированных посетителей тюрьмы. Спустя пару часов ожиданий к ней приводят красивую моложавую женщину с живыми глазами и скромной улыбкой. Мария одета в простое платье, какое выдают всем немногочисленным заключенным женского пола. Ее волосы убраны в аккуратный пучок, но пара прядей все же выбились из него и будто случайно, но от того не менее бесстыдно обрамили лицо. Мария кажется девушкой, которая еще не знает тягот супружества. Однако эта дама в разводе, у нее двое детей, и она променяла вполне счастливое существование на сомнительную долю содержанки. Впрочем, Анна как никто понимает, что семейная жизнь для женщины часто оборачивается проклятьем.
– Рада наконец с вами познакомиться. Знаете, в газетах столько писали о процессе, но вы так никому ничего и не рассказали. Я подумала, было бы неплохо послушать историю с вашей точки зрения.
В комнате на секунду воцаряется неловкое молчание. Мария пристально и немного иронично разглядывает посетительницу. Анне становится неуютно от этого взгляда темных глаз, обрамленных пушистыми ресницами. Даже в тюремном платье и безо всякой возможности прихорошиться ее собеседница выглядит слишком красивой. Анне всегда делалось неудобно в присутствии таких женщин. Казалось, будто она оскорбляет их своим присутствием.
– Ну что ж… Меня зовут Мария Тарновская, и единственное, в чем я виновата, так это в том, что всегда хотела быть равной мужчинам, но оказалась лучше их, – надменно произносит женщина и изображает подобие улыбки, при этом ее глаза остаются темными и холодными.
В суде, когда я спокойна, меня называют циничной; если бы я плакала и теряла самообладание, мои слезы назвали бы крокодиловыми. Никто не подозревает, что я переживаю. Разве я в самом деле авантюристка, преступница, убийца, какой меня изображают? Если я не являюсь конкуренткой на приз за добродетель, то все, по крайней мере, убедятся, что я больная слабая женщина, а не мегера и не демоническая натура.
* * *
Мария Тарновская
Я появляюсь на свет в 1877 году в Полтаве, в семье графа Николая О’Рурка. Это знатный и древний род. Конечно, все гордятся этим фактом, особенно мама, которая куда более простого происхождения. Меня воспитывают в соответствии с тем, какая судьба уготована женщине в нашей среде. Отец же всегда с удовольствием берет меня на охоту и учит математике. Мне кажется, он всегда хотел видеть во мне сына, потому что радовался всякий раз, когда видел, как меня увлекают мужские занятия.
Когда меня отправляют в институт благородных девиц, я впервые осознаю, как бедно на самом деле мы жили все это время. С детства мне прочили лучшего мужа, который будет по меньшей мере голубых кровей, но на деле я бесприданница, а значит, вряд ли могу рассчитывать на сколько-нибудь достойную партию.
Скромность, покорность и смирение – вот те добродетели, которым нас обучают. Да только не они привлекают мужчин, вовсе не это пробуждает в них страсть. Любовь – привилегия куртизанок, а благочестивые жены обречены на вечные страдания, от которых на их лицах появляется скорбная складка возле губ. Они не умеют улыбаться, не должны даже помышлять о веселье. Их удел – страдания при родах и воспитание детей. У женщины два пути: быть женой или проституткой. Так учат в институте благородных девиц, очевидно, полагая, что всякая выберет первое. А что, если отказаться от выбора вовсе? Я быстро понимаю, что можно оставлять мужчине надежду на согласие, балансируя на грани, но не выходя за нее.
Возвращаясь домой на пару летних месяцев, я всякий раз отмечаю, как постарел за это время отец, а вместе с тем вижу, какое беспокойство он испытывает, наблюдая изменения в моем облике. Я становлюсь девушкой, притягиваю взгляды мужчин. Подобное ранит сердце каждого любящего отца.
– Запомни, малышка: мужчина должен не колеблясь убить или умереть за тебя, если потребуется. Когда придет время выбирать супруга, ищи того, кто готов отдать за тебя все, – говорит он мне однажды, и этот совет навсегда остается в моей памяти в отличие от других, наверное, намного более благоразумных.
Киев конца XIX века богат на события светской жизни. Повсюду шумят балы, расцветают литературные салоны и, конечно, бурлят театры. Именно в театральных фойе, с их тяжелыми портьерами и богатой лепниной, принято знакомиться с лучшими молодыми людьми города. Но у меня нет такой возможности. Для выхода в свет нужно иметь красивые наряды, дорогие духи и тому подобное. Если ты не выглядишь соответственно, на тебя будут шипеть все эти мегеры – добропорядочные жены состоятельных господ. Еще несколько лет назад они были в том же положении, что и я, а сейчас считают своим долгом сделать мой путь наверх еще более трудным.
Тарновская не имеет никакого сходства с теми портретами, которые в иллюстрированных изданиях находят нужным печатать. Ее лицо из тех, которые неуловимы для фотографии. На мой взгляд, Тарновская – настоящая барыня, в полном смысле слова «гранд-дама». В ней чувствуется аристократизм происхождения. Я понимаю ее чары, понимаю то обаяние, которое она производит на мужчин, с нею сталкивающихся. К тому же не стоит забывать, что это – русские, а они как-то иначе думают, иначе чувствуют, нежели мы. Не будем их судить; во-первых, потому что судить всегда рискованно. А во-вторых, потому что мы наверняка ошибемся.
Габриэль Режан, актриса
Я никогда не встречала понимания у женщин, а в институте благородных девиц это становится особенно заметным. На старших курсах большинство девушек находятся в схожем со мной положении и поэтому вынуждены постоянно искать средства к существованию.
Жизнь в институте скучна и однообразна. Большая часть дня посвящена учебным занятиям, а в свободное время воспитанницы читают романы и мечтают о великой любви. Желание любить так сильно, что девушки порой очаровываются друг другом, за неимением достойных лиц противоположного пола. Когда о таких вопиющих случаях становится известно администрации, случаются скандалы, за которыми обязательно следуют слезы, истерики и позорное отчисление. Впрочем, все эти увлечения обычно завершаются сами собой по окончании института.
Я стараюсь всем понравиться, но другие институтки сторонятся меня, а классная дама недолюбливает. Лишь только мужчины всегда проявляют ко мне интерес, и я всегда соглашаюсь на свидания и прогулки в точном соответствии с тем, как нас учат. Нельзя отвергать потенциальных женихов, всегда лучше оставлять луч надежды. Никогда нельзя произносить что-то однозначное, ведь это слишком по-мужски. Нужно говорить уклончиво, чтобы мужчина сам мог додумать ответ, который его устроит. Подбирая достойного мужа, чьей собственностью ты готова стать, не стоит затягивать, так как есть опасность превратиться в «демивиерж», или даму полусвета. В таком случае вместо того, чтобы стать чьим-то имуществом и сосудом для будущих наследников, ты вынуждена будешь сдавать свою красоту в аренду по сходной цене или окажешься на содержании у какого-нибудь второсортного чиновника. Нужно хранить невинность, ведь только взаимная клятва в церкви является поистине достойной за нее ценой, но следует демонстрировать легкую пресыщенность удовольствиями и страстями, казаться искушенной в вопросах любви до той степени, чтобы это не начало выглядеть порочным.
Я поступаю в соответствии со всеми этими правилами, но вслед мне шепчут: «демивиерж». Никто не объясняет, что это слово значит вовсе не порочную деву, которая познала все виды похоти, сохранив при этом девственность. Неужели вы думаете, что обязательно забираться в дебри чужих отношений, чтобы людская молва могла поставить на человеке ярлык? Демивиержками зовут тех, кто оставляет мужчинам надежду, манит, но никогда не приближает. Любую яркую девушку, которая приковывает взоры, начинают называть полудевой лишь за то, что она оказалась лучше других, ведь если так, то красавице место на Ямской улице, а не в приличном обществе. Девушке не подобает выделяться, ей надлежит быть ровно такой же, как все. В те времена меня ужасно ранит это прозвище. Я просыпаюсь среди ночи от кошмаров, в которых это слово слышит мой отец или муж, лица которого во сне никогда не удается разглядеть.
Я вижу это лицо на одном из вечеров, куда нам с подругой удалось украдкой пробраться. Потом меня будут обвинять в распущенности и корысти, говорить, что в мужчинах меня всегда интересовали только деньги, но это не так. Конечно, Василий неотделим от своего положения и состояния, но меня привлекает даже не его богатство, а манера поведения. Он привык швырять деньгами направо и налево, устраивать званые вечера и тратиться на женщин с Ямской. Он родился в семье, где деньги никто никогда не считал. Его отец, унаследовавший успешный сахарный бизнес, однажды установил у себя в имении фонтан, из которого вместо воды лилась водка, а потом хохотал, наблюдая за тем, как гости напиваются и падают замертво. Эту сумасбродную выходку он позволил себе, когда ему было двадцать, но и спустя несколько десятилетий слава о том фонтане была жива.
Василий сразу обращает на меня внимание, а я влюбляюсь в него до беспамятства. Мы гуляем в парках, посещаем театры, он приглашает меня в закрытые увеселительные заведения Киева, попасть куда девушке вроде меня не стоит и мечтать. На одном из вечеров официанты разносят на подносе клубнику. Слишком простое угощение для такой роскошной пирушки. Мой избранник подносит к моим губам ароматную ягоду. Вкус у нее крайне странный. У меня холодеет внутри, а потом начинает кружиться голова. Клубника вымочена в эфире. Это потрясающее вещество, способное превратить вашу жизнь в ярчайший волшебный сон.
Проходит неделя или две, прежде чем родители узнают о наших встречах. Конечно, было заранее понятно, что отец не одобрит моего выбора. Но я даже представить себе не могла, как яростно он воспротивится моей связи с сыном безродного дельца. Препятствия лишь подогревают наши чувства. Полагаю, мы бы не провели вместе и пары месяцев, благослови семья этот союз. Самолюбие Василия уязвлено, и он предлагает мне руку и сердце, а я без промедления соглашаюсь. Все выглядит так романтично. Я чувствую, что приношу себя в жертву ради любви. Самое интересное, что он думает ровно так же.
– Готов ли ты убить и умереть за меня? – спрашиваю я у него шепотом. Вместо ответа он лишь целует меня и протягивает коробочку с ядовито-красными ягодами.
Несколько дней мы планируем свадьбу, а потом Василий тайком везет меня в церковь, где уже собрались его друзья и несколько моих подруг. Так начинается семейная жизнь, которая поначалу кажется настоящей сказкой. В светских салонах наша яркая пара всегда в центре внимания. Нас притягивают не только шумные балы, где чопорные замужние дамы презрительно кривят губы при виде каждого красивого юного лица, но и куда более интересные увеселения, которые привлекают молодых людей, готовых исследовать грани дозволенного.