Десять тысяч долларов – большие деньги, но их можно спустить за один вечер, если они достались тебе просто так. Я справляюсь за пару недель. Хорошая машина, стереосистема, телевизор, отпариватель… Мне кажется, я опустошила полки магазина техники. Пара ящиков пива, хорошая музыка и классный автомобиль. Можно ли представить что-то лучше этого набора?

Поначалу кажется, что моя жизнь резко переменилась к лучшему. Когда достигаешь дна, дальше можно двигаться только вверх. Так и происходит, но через месяц деньги заканчиваются, а через полтора я разбиваю тачку и снова иду на трассу в надежде на то, что заработаю хотя бы сотню долларов за ночь. И все же это мой выбор, а не Льюиса, Ларри или Кита. Мало кто из девочек соглашается стать содержанкой. Никогда не задумывались, по какой причине? Проститутка продает свои услуги. Заканчивается оплаченное время, и я вольна делать все что угодно. Это маленький и скверный бизнес, но жизнь содержанки во многом напоминает работу в крупной корпорации. Вам обещают много денег, однако вы продаете уже не услуги, а саму себя с потрохами. Вас покупают и диктуют, что делать, говорить и думать. Но самое главное, приходится изображать радость от того, что тебя кто-то имеет. Можно продавать свое время, свое тело, но не жизнь. К этому я оказалась не готова.

Мне девятнадцать лет… двадцать… двадцать один… двадцать два… тридцать. Куда делись пропущенные в этом счете цифры? Если честно, я не знаю. Десять лет подряд я занимаюсь проституцией. Кажется, я узнала о мужчинах все, и мало что из этого не вызывает у меня рвотного рефлекса. Это была бы неплохая работа, если бы не одно но. Мужчины никогда не покупают твое время для секса, им нужно почувствовать свою власть, унизить, обвинить в корысти. Они твердят о том, что на самом деле всю свою жизнь искали большую любовь, но встречались им только такие, как я. Мой вам совет, если девушка берет деньги за секс, не стоит ждать от нее безвозмездной и беззаветной любви. Ее вообще лучше не искать, по моему мнению.

Одни клиенты хотят меня придушить, другие обзывают грязными словами, третьи швыряют деньги в лицо и оскорбляют, когда я поднимаю тридцатку с земли. Меня насилуют столько раз, что я сбилась со счета. Я живу в дешевых мотелях и трейлерных парках, а когда деньги заканчиваются, провожу ночи в брошенных машинах или в ночлежках. Все как в детстве. Из накопленного за жизнь у меня только большая спортивная сумка со сломанной молнией. Обычно там достаточно свободного места, чтобы бросить к вещам пару банок дешевого пива, без которого жизнь кажется невыносимой. Я не раз воровала оружие и кошельки у своих клиентов, но покажите мне проститутку, которая бы так не делала.

Однажды я выстрелила себе в живот. Не думаю, что я всерьез хотела умереть. Обычно самоубийца не собирается лишать себя жизни. Все надеются, что их спасут. Меня действительно привозят в окружную больницу, наспех вытаскивают пулю и криво зашивают рану. Через три дня меня выписывают с огромным шрамом, уродующим мое и без того не идеальное тело. Если бы я только умела просить о помощи и знала, к кому обратиться, то… Я была бы другим человеком, полагаю. Сколько себя помню, всякий раз, когда я падала, окружающие только смеялись. Никто никогда не протянул мне руку, чтобы помочь встать, и я научилась справляться со своими проблемами самостоятельно. Чаще всего у меня это плохо получалось, но зато не нужно было ни перед кем унижаться.

В какой-то момент клиентов становится меньше, а оставшиеся стремятся все сильнее унизить меня. Мало кто теперь ограничивается сексом, большинству нравится видеть мою боль, а я уже не могу ее выносить. И вот тогда я встречаю Кэрри. Мы знакомимся в баре и вскоре начинаем вместе снимать комнату. Сначала это просто дружба, но потом она перерастает в нечто большее. Я привязываюсь к ней, даже влюбляюсь, если хотите. По вечерам мы пьем дешевое вино и мечтаем открыть свой бизнес, а потом ей кто-то предлагает приобрести по дешевке оборудование для обработки вещей паром. Это кажется неплохой затеей, шансом начать нормальную жизнь, но у нее нет денег, а у меня есть возможность их быстро заработать. Неделю я почти не появляюсь дома, кочуя из одной машины в другую. Тридцать долларов, пятьдесят, сотня. Через какое-то время я достаю нужную сумму, и мы покупаем оборудование. Полгода мы кое-как сводим концы с концами, даже обзаводимся клиентами и печатаем визитки, но потом начинаем ссориться.

Я бы могла во многом себя упрекнуть, если бы однажды не вернулась домой и не обнаружила, что Кэрри сбежала вместе со всеми нашими деньгами, мебелью, оборудованием и телевизором. Наверное, в тот миг я впервые чувствую, что не справляюсь со своей жизнью. Я больше не могу работать проституткой, но ничего другого не умею, и никто не хочет дать мне шанс. На этот раз я и вправду прошу о помощи, даже обращаюсь в службу занятости. Но мне предлагают жарить бургеры за семь долларов в час, и я посылаю их к чертовой матери. Через месяц меня задерживают за ограбление магазина. Пару раз мне удается, помахав пистолетом перед продавцом, забрать деньги из кассы. Обычно это тридцать или пятьдесят баксов, не больше. Маловато по меркам настоящего грабежа, но меня все же арестовывают и отправляют в тюрьму. Через тринадцать месяцев я выхожу оттуда уже другим человеком. В двадцать пять я выгляжу на сорок, и в моих глазах уже нет ничего, кроме ненависти к этому миру. Единственное мне известно наверняка: я больше не хочу продавать свое тело. Ну, или то, что от него осталось. Меня ловят на подделке чеков и предъявляют обвинение, арестовывают за кражу оружия и денег у клиента. Всегда виновата я. Несколько раз я пытаюсь обратиться в полицию с заявлением об избиении и насилии, но кто станет слушать проститутку? Разве изнасиловать продажную девку – это преступление? Все равно что выбить бесплатные чипсы из автомата, верно?

Никто так и не попытался меня спасти, как бы стремительно я ни падала и как бы плохо мне ни было. К тридцати годам я уже просто жду смерти и ищу ее повсюду. Необязательно кончать с собой. Можно сделать все возможное, чтобы с тобой покончили другие. К этому возрасту меня били уже достаточно больно, чтобы я перестала бояться ударов. Я захожу в гей-бар в Дейтон-Бич, чтобы выпить пива на свои последние два доллара, а потом застрелиться в угнанной на днях машине.

– Привет, я тебя здесь раньше не видела, – говорит мне рыжеволосая девушка с короткой стрижкой и аккуратным макияжем.

Она выглядит как человек из другого мира, как дочь богатых родителей, которая сбежала из-под надзора предков, чтобы выпить свой первый бокал пива. Через час мы уже смеемся над посетителями бара, а потом начинаем делиться планами и мечтами. Я говорю что-то про мировую славу, написание книг и собственный бизнес. Конечно, никто из нас не воспринимает всерьез эту болтовню, но моя новая приятельница вдруг произносит:

– У тебя все получится. Я верю в тебя. 

* * *

Тайра всего на шесть лет моложе меня, но вряд ли кто-то догадается об этом, увидев нас вместе. Я выгляжу взрослее на целую жизнь. Никогда не замечали, что некоторые звезды, несмотря на все их деньги, иногда кажутся старше своих лет, а самая обычная женщина до самой старости как девочка? Возраст исчисляется не годами, а количеством пережитого. Каждое событие откладывает отпечаток на лице. Тайра выросла в глубоко религиозной семье, а после школы уехала из родного города во Флориду и устроилась горничной. До встречи со мной она вела тихую, незаметную жизнь и никогда даже скорость не превышала. Она кажется мне ангелом, который сошел с небес, чтобы дать мне шанс все изменить. Я где-то слышала, что рано или поздно он дается каждому, но чаще всего люди устают верить в чудо быстрее, чем оно с ними происходит.

В первую же ночь я остаюсь у Тайры. Она живет в мотеле, где убирает номера. Владельцы гостевого дома – семейная пара, приехавшая откуда-то из Юты, – относятся к ней как к дочери и стараются поддерживать. Стоит ли говорить, что я им сразу не нравлюсь. Чтобы не злить их, мне приходится каждую ночь пролезать в ее номер через окно или пробегать в мотель, когда на стойке администрации никого нет. В итоге нас все-таки застигают врасплох, и приходится в срочном порядке искать новое жилье. Флорида – не самое лучшее место для лесбиянок. Мы вынуждены все время скрываться и что-то придумывать, потому что ни владельцы квартир, ни отельеры не хотят сдавать жилье двум женщинам, которым нужна только одна кровать. Мы скитаемся из одного дома в другой, редко где задерживаясь надолго.

Она – лучшее, что случалось со мной. С ее появлением жизнь наполнилась смыслом, понимаете? Она учила меня доброте и вере, старалась сделать лучше, хотя это у нее и не очень-то получилось. Но ее вины здесь нет.



Эйлин Уорнос

Мне долго удается скрывать от Тайры, чем я зарабатываю на жизнь. Но однажды я понимаю – она знает обо всем с первой минуты, однако предпочитает делать вид, что ничего не происходит. Глупо винить ее в том, что я вынуждена заниматься проституцией, но так уж устроен человек. Тайра первая, кто говорит мне, что у меня все получится. Говорит так, что я в это верю. Приходя домой, я рассказываю самые разные истории о том, что произошло за день, и как будто сама верю во все эти сказки. Это придает сил и смелости. Я готова умереть, защищая Тайру от любого, кто посмеет сказать в ее адрес плохое. А все потому, что она единственная, кто видит лучшее во мне.

Все это звучит слишком поэтично. На деле же мы без конца ругаемся с водителями автобусов. Они хамят нам или стараются как-то поддеть Тайру, но в ответ всегда получают от меня отборную порцию проклятий. В барах я постоянно ввязываюсь в драку, когда кто-то из подвыпивших посетителей начинает к ней лезть, а она неизменно встречает меня из полицейского участка и потом долго беседует со мной о боге и спасении. Все это мало отличается от жизни обычных пар из Мичигана или Колорадо. Но однажды я приезжаю домой на «Кадиллаке» клиента, которого убила.

Тайре хочется красивой жизни. Конечно, она ее заслуживает, но я не всегда могу заработать на ее прихоти. Обычно я отправляюсь на трассу и с утра до ночи пересаживаюсь из машины в машину, перехожу из одной комнаты мотеля в другую. Заработав хотя бы двести-триста долларов, я возвращаюсь, и мы какое-то время живем на эти деньги. Бабки всегда заканчиваются слишком быстро. Я стараюсь садиться только к пожилым мужчинам, которые производят впечатление порядочных семьянинов. Кажется, они безопаснее других. На деле каждый такой «семьянин» норовит избить, придушить и унизить, а потом еще и не заплатить. Почти у всех в бардачке оружие и история о том, как однажды им воспользовались.

Мужчины вызывают у меня отвращение. Их запах, манера себя вести, да и сам факт того, что они обратились к проститутке, хотя дома их ждет жена, порождают ненависть, которую я не очень-то хорошо контролирую. Страх вперемешку со злостью – плохое сочетание. Твой страх будит агрессию в другом человеке, а злость ее распаляет. Если ты любишь кого-то, совсем не обязательно, что он полюбит тебя. Но стоит кого-то возненавидеть, и взаимность гарантирована. 

* * *

Я зарабатывала на жизнь сдачей тела в аренду столько, сколько себя помню. Во Флориде, кажется, нет мужчины, который бы не знал, кто я такая. Наверное, вы хотите сказать, что не все пользуются услугами девушек по вызову. Возможно, это и так. Но я с такими, по понятным причинам, незнакома.

Ричард Мэллори – так, кажется, его зовут. Неприятный одиночка с грязными привычками. Вроде бы он содержит точку по ремонту электроники где-то в Клируотере, но уйму денег тратит на свой «Кадиллак», который ему явно не по карману. Он живет в слишком дорогих для него апартаментах в Палм-Харборе и спускает все на стриптиз-бары и услуги девушек по вызову. В последнее время от него много проблем. Когда клиент переживает не лучшие времена, это всегда видно. Он начинает торговаться с порога, а потом, когда доходит до дела, норовит избить и унизить тебя. Человек, которого по жизни унижают и оскорбляют, готов платить просто за то, чтобы еще сильнее поколотить и втоптать в грязь другого. Чем хуже у него дела, тем больше он тратит на проституток, но рано или поздно деньги заканчиваются. И что же? Теперь отдать последние сорок баксов девке, которая и человеком-то называться не имеет права? Примерно так они рассуждают. Я видела сотни таких мужчин. Все знакомые говорят про них, что они классные парни, отличные друзья и заботливые отцы. Как бы не так: эти «заботливые отцы» снимают проститутку на дороге, заставляют ее раздеться, а потом измываются, избивают и насилуют, пока она не потеряет сознание. Потом они выбрасывают ее посреди дороги без денег и документов, успокаивая себя тем, что это вроде бы и не человек, а так, богомерзкая пародия на живое существо. На следующий день они идут на школьный утренник своих детей. Такие типы не вызывают симпатии. На самом деле со многими мужчинами у меня поначалу складываются нормальные, добрые отношения. Но стоит нам лечь в постель, и они превращаются в клиентов, которые норовят поразвлечься даром.

Первого декабря в моем кармане что-то около двухсот пятидесяти долларов. Я собираюсь потратить их на аренду новой квартиры. У меня двоится в глазах из-за усталости и выпитого пива, которое помогает мне ни о чем не думать и ничего не чувствовать. Нужно как-то пробраться домой – после недавнего скандала владелец нашего жилища потребовал от Тайры, чтобы она больше меня не пускала. Нужно где-то провести еще несколько часов, чтобы проникнуть в комнату незамеченной. Начинается жуткий ливень. Эти дожди – настоящее проклятье Флориды. Морось может за считаные минуты превратиться в тропический ливень, способный затопить все на своем пути.

Я верю в то, что говорит Эйлин Уорнос. Жизнь этой женщины сложилась так, что каждый встречный мужчина, да и каждая женщина стремились использовать, унизить и обидеть ее. Не имеет значения, пытались ли все те мужчины ее изнасиловать. Этого я не знаю. Но, вне всякого сомнения, Эйлин воспринимала их действия именно так. Она защищалась.



Ник Брумфилд, режиссер документального фильма «Продажа серийного убийцы»

Черный «Кадиллак» Мэллори притормаживает на дороге, и мне не остается ничего иного, кроме как залезть в его машину. В прошлый раз он чуть не задушил меня во время секса, а потом недоплатил десять долларов, поэтому я решаю больше не иметь с ним дела, но кто спрашивает проституток, верно?

– Предлагаю помириться и выпить пива в честь возобновления нашей дружбы, – говорит он, когда я сажусь на переднее сиденье.

– Хорошая идея, – соглашаюсь я и беру у него банку.

Мы неплохо общаемся в тот вечер, поэтому я соглашаюсь переспать с ним в честь примирения, но, как только мы въезжаем в лес, он меняется в лице.

– Останови здесь, заплати и полезай на заднее сиденье, – говорю я, когда мы уже минут десять тащимся по лесу с выключенными фарами.

– Остановимся там, где я скажу, – рявкает он. – Получишь деньги потом. Пока не заслужила.

Я понимаю, что дело плохо, но машина уже притормаживает на опушке.

– Раздевайся и выходи, – командует Мэллори.

Как только он растворяется в черноте ночи, я открываю бардачок и вижу ствол. Все повторяется в который раз. «Если пистолет в бардачке, то он запросто им воспользуется. И если не в человека, то в проститутку он точно готов выстрелить», – вспоминаю я слова моей знакомой. Я бросаю пистолет в сумку, стягиваю с себя футболку и юбку, заталкиваю их следом и выхожу из машины. Сумку я держу перед собой как щит. Кроме оружия, в ней нет ничего ценного, но по большому счету здесь все, что я заработала.

– Оставь сумку, – приказывает он.

– Я что, похожа на дуру, оставлять сумку в машине кого-то вроде тебя? – спрашиваю я, пытаясь выглядеть уверенно. Голос предательски срывается. Скорее от усталости, чем от страха.

Мэллори приказывает мне лечь на какую-то тряпку, которую бросает на землю, и наваливается сверху. Все длится бесконечно долго, и я практически в полуобморочном состоянии слышу, как он встает и направляется к машине. Этот мерзавец не собирается платить. В лучшем случае оставит меня здесь, посреди леса, в надежде на то, что я не выживу.

– Давай мои деньги, – кричу я.

– Не заслужила! Всем вам только бабки нужны. Улыбаетесь, пока надеетесь их получить. Все вы продажные…

Я тысячу раз слышала подобные речи. Нет никакого смысла их пересказывать. Так говорят те, кто не собирается платить. Они хотят наказать «продажных девок», поиздеваться и унизить их только за то, что те согласились сесть в машину. Впрочем, по большому счету это значит только одно: им просто нечем с тобой рассчитаться.

Мэллори распахивает дверь автомобиля, и я слышу щелчок, с каким открывается створка бардачка. Он ищет пистолет, и у меня остается всего несколько секунд, прежде чем этот человек набросится на меня и задушит. Я хватаю сумку и чудом успеваю достать оружие прежде, чем он захлопывает дверь. Мэллори выкрикивает проклятья в мой адрес, кидается ко мне и, придавив всем телом, начинает душить. На его лице та же ярость, с какой несколько минут назад он измывался надо мной.

Изнасиловав меня, он засунул мне какую-то штуку во влагалище. Как потом оказалось – бутылку из-под медицинского спирта. Потом он вставил мне что-то в анальное отверстие. Мое тело разрывалось от боли, а кричать я не могла из-за удушья. Я понимала, что он будет пытать меня, а потом убьет. По его словам, он уже не раз так расправлялся с проститутками. Я… я решила бороться, мне хотелось жить.



Эйлин Уорнос

Оружие в метре от меня. Нужно только изловчиться и скинуть с себя это животное. Ведь я достойна большего. Никто не обязан терпеть, когда его насилуют, верно?

– Погоди, погоди, послушай! Забирай деньги из бумажника и проваливай, – начинает лепетать он, но я уже стою над ним с пистолетом и жму на курок.

Я стреляю до тех пор, пока не кончаются патроны, а потом просто кричу от ярости и ужаса. Несмотря на непроглядную ночь, все вдруг выглядит ярким и четким, и от этого становится только страшнее.

Я прихожу в себя, одеваюсь, оттаскиваю тело подальше от дороги, завожу машину и еду к Тайре. Уже достаточно поздно, и можно проскользнуть в комнату незамеченной. Поначалу мои мысли крутятся вокруг Тайры, Мэллори и всего произошедшего. Но потом я вдавливаю педаль газа и чувствую невероятную эйфорию. Я впервые сумела постоять за себя и дала отпор парню, который поимел меня. Впервые за рулем крутой тачки. У меня есть деньги. Не слишком много, но больше, чем я могла надеяться. Никому нельзя спускать с рук насилие, верно ведь? Никому.

Тайра удивляется, увидев на стоянке мотеля старый, но все же престижный «Кадиллак». Я говорю, что машину мне одолжил приятель «из прошлой жизни». Она верит. Моя девушка считает, что у меня была когда-то другая жизнь, но потом я просто запуталась. Она не в силах осознать, что у меня с рождения не было ни единого шанса стать счастливой.

Мы бросаем в машину сумки с вещами, телевизор, торшер и видеомагнитофон. Вся наша жизнь умещается в не самом просторном багажнике подержанного «Кадиллака». В тот же день мы переезжаем в новую квартиру на Берли-стрит, и теперь кажется, что все случившееся накануне было просто ночным кошмаром. Напоминанием о том, что Мэллори действительно существовал, служат только кое-какие вещи из его машины. Тайра удивляется, когда тем же вечером я возвращаюсь домой уже без тачки, но с целым мешком чужих шмоток. Она задает пару вопросов, но не вдается в подробности, зная, что, стоит мне выпить немного, и я тут же выложу ей все секреты. Так и происходит. Где-то через неделю мне удается сдать в ломбард кое-какие пожитки Мэллори. На вырученные деньги я покупаю несколько упаковок пива, а вечером уже рассказываю ей о том, что случилось, размазывая слезы по лицу.

– Ты не виновата! Ты же просто защищалась. Он хотел тебя изнасиловать и убить! Что же оставалось делать? – успокаивает она меня, и эти слова еще долго звучат в голове.

Некоторое время у нас все идет хорошо, разве что владелец квартиры не слишком доволен своими новыми жильцами. Периодически мы скандалим с ним или с водителями автобусов, которым не по душе возить таких, как я. С Тайрой мы часто ругаемся из-за разных мелочей, но я не придаю этому большого значения. У всех так. По вечерам люди напиваются и скандалят. Наверное, это не то, чем стоило бы гордиться, но так живут обычные люди. Разбейте к черту свой хрустальный замок и признайте: так действительно устроен мир вокруг. Несколько раз я пытаюсь найти нормальную работу, но кто возьмет кого-то вроде меня, например, в секретари или в помощники юриста? Это же смешно.

В мае 1990 года мы с Тайрой ссоримся вдрызг, и я ухожу из дома. На жизнь нужны деньги, а я не хочу выходить на дорогу и садиться в машины к незнакомцам.

– Значит, я ошибалась, и ты недостойна большего. Ты заслуживаешь ровно то, что имеешь, – кричит мне на прощание Тайра.

Ни одно оскорбление в мире не ранит тебя так, как правда, сказанная любимым человеком. Я любила Тайру за то, что в ее глазах казалась лучше, чем есть на самом деле. Мне казалось, она верит в это или, по крайней мере, хочет верить.

Вечером я иду на шоссе I-75 и поднимаю палец вверх. Я не собираюсь работать, мне просто нужно куда-нибудь уехать. Когда следишь через лобовое стекло за сменяющимися картинками, начинает казаться, что и твоя жизнь способна преобразиться.

Как только я сажусь в машину к Дэвиду Спирсу, он начинает рассказывать о своей жизни. Ему около сорока, он недавно развелся и ненавидит всех женщин мира, а особенно – свою жену. Я предлагаю ему снять напряжение за тридцатку. Он сбавляет скорость, а потом бросает мне банку пива в знак закрепления сделки. Когда он сворачивает с дороги в лес, я напрягаюсь и незаметно проверяю его бардачок. Там пистолет.

С тех пор как мы съехали с дороги, он молчит, а потом просит и меня заткнуться. Его пикап явно не предназначен для такой глуши, в какую мы заехали, но он не обращает внимания на ветки деревьев, которые царапают двери автомобиля.

Спирс останавливается минут через пять и вышвыривает меня на улицу. Пока я пытаюсь встать с земли, он успевает выйти из машины и обойти ее спереди. Этот человек, обозленный на жену, решает выместить на мне свой гнев. Все понятно. Ему не нужен секс, поэтому платить проститутке необязательно. Он жаждет почувствовать свою власть, изнасиловать и унизить. Спирс хватает меня за волосы и тащит к багажнику, чтобы поглумиться над моим телом. Такое случалось в моей жизни столько раз, что я сбилась со счета. Тайра говорит, что ошибалась во мне и я не заслуживаю большего, чем имею… Ярость и алкоголь ослепляют меня. В следующее мгновение я жму на курок и даже не слышу звука выстрела. Все происходит точно так же, как и в первый раз. Я забираю его вещи, кое-какие деньги, бросаю машину и растворяюсь во тьме, чтобы осесть в одном из придорожных баров. Теперь мы ссоримся с Тайрой постоянно, и это очень плохой знак.

Через пару дней я сажусь в тачку очередного клиента. Чак Карскадон, кажется. Ему за сорок. Он всю жизнь проработал на ферме, а недавно нашел невесту и устроился на работу получше. В тот вечер Карскадон едет к своей девушке и по дороге решает развлечься со мной. Мы оба выпиваем лишнего. Я лезу на заднее сиденье и начинаю раздеваться, пока он ищет деньги. Он долго хлопает себя по карманам, а потом бросает в меня мятой десяткой.

– Сорок баксов, я же сказала.

– Ты не стоишь и десятки, – хохочет он и достает из-под сиденья револьвер.

Карскадон не собирается применять его по назначению. Просто хочет продемонстрировать силу и власть, чтобы я лучше выполняла свою работу, но я начинаю стрелять в ту самую секунду, когда он наваливается на меня.

Еще через неделю я встречаю Питера Симса. Пожилой мужчина, который любит порассуждать о боге. Он подвез меня однажды, а на этот раз, заметив, как я маячу на дороге, предлагает подбросить. Узнав, чем я зарабатываю на жизнь, Симс уговаривает меня отъехать в укромное место, и это удар под дых. Он казался таким милым человеком. Подобные ему не должны обращаться к проституткам. Я протестую, но он ничего не хочет слышать. В тот миг я уже чувствую какой-то азарт. Мне начинает нравиться тот ужас, который в последнюю секунду рождается в их глазах. Никто из них не ожидал ничего подобного от проститутки. Они ведь даже человеком меня не считали.

Я очень сожалею обо всем. Как бы я хотела никогда не брать в руки оружие, никогда не становиться проституткой. Но все они пытались причинить мне боль и изнасиловать меня. Я пыталась убежать. А если не получалось, хватала пистолет и начинала стрелять. Они выходили из машины. Большинство из них были голыми, потому что раздевались для секса. И я стреляла в них прямо из тачки.



Эйлин Уорнос

«Понтиак Санберд» Симса нравится нам с Тайрой, поэтому мы пару дней разъезжаем на этой машине, пока не попадаем в аварию. В пылу ссоры она въезжает в дорожное заграждение, и разлетевшееся на тысячу осколков лобовое стекло ранит мне руку, буквально вспарывает кожу. Какая-то сердобольная женщина из числа случайных свидетелей начинает причитать:

– Господи, вы живы? Сейчас вызову службу спасения.

– Немедленно беги отсюда, – велю я Тайре, и она пулей вылетает из машины, а я начинаю успокаивать прохожую и прошу ее никуда не звонить. Едва она уходит, я тут же сбегаю, бросив «Понтиак» на дороге.

В тот момент я думаю, что все кончено и со дня на день меня арестуют, но ничего не происходит. Правительство не считает за людей не только проституток, но и их клиентов. Однако дело все же заведено, а из-за этой аварии полицейские теперь знают, как мы с Тайрой выглядим.

Страх умеет как объединять, так и разделять людей. Тайре страшно, и она начинает во всем винить меня. Нас постоянно выгоняют то из одной, то из другой квартиры, а потом она не выдерживает и уходит. Жизнь окончательно теряет смысл, и я решаю убивать всякого, кто надумает причинить мне боль. Не помню, сколько их было. Обвинение утверждает, что я прикончила семерых, но я не могу всех вспомнить. Один из тех, кто пытался меня изнасиловать, оказывается полицейским. Остается только ждать, когда меня поджарят на электрическом стуле, но я почему-то все еще пытаюсь собрать по частям рассыпающуюся жизнь и каждый день звоню Тайре, умоляя ее вернуться. В конце концов она соглашается дать мне еще один шанс и прилетает от родителей во Флориду, чтобы в последний раз поговорить.

Мы проводим несколько прекрасных дней в одном из придорожных мотелей, возле которых всегда ошиваются дешевые проститутки, а напоследок я дарю ей кольцо и обещаю, что с этого дня наша жизнь действительно изменится.

– Ты не изменишься, Ли. Рано или поздно тебя арестуют, а я не хочу видеть, как на тебя надевают наручники, и уж точно не готова оказаться с тобой в одной камере, – говорит она и с сожалением возвращает маленькую бархатную коробочку с простеньким золотым кольцом, которое кажется мне настоящим сокровищем. Через пару дней я сдаю его в ломбард и узнаю, что «сокровище» стоит тридцать пять долларов.

После того как обнаруживают тело полицейского Джина Антонио, на меня начинается настоящая охота. Находится несколько человек, заметивших нас с Тайрой рядом с местом, где в последний раз видели убитого. Фотороботы совпадают с описаниями, которые дали свидетели аварии на шоссе I-75. Я живу все в том же дешевом номере мотеля «Фарвью» и не вылезаю из бара по соседству. Мне просто страшно протрезветь, по правде говоря.

Однажды мы напиваемся с одним приятным парнем по имени Дон. Он переживает развод и тоже боится протрезветь, а еще больше – остаться в одиночестве. Я некоторое время живу у него. Интересно, как люди, обвинявшие меня в дикой ненависти к мужчинам, объясняют тот факт, что я какое-то время провела с Доном. Кажется, мы даже привязываемся друг к другу в какой-то миг. Он целыми днями рассказывает о том, как любит бывшую жену, и от этого мне становится так больно, что не хватает сил дышать. Уже никто и никогда меня так не полюбит, но я могу представлять себя на месте его жены. Этого права у меня не отберешь.

Я не могу сказать о Ли ничего плохого. Мы познакомились в баре и стали жить вместе. Никто из нас не испытывал чувств, просто она была не против пойти со мной, а мне было, в общем-то, все равно с кем, ну вы понимаете. Ей вроде бы тоже было все равно. Знаете, так ведь часто бывает.

Из показаний Дона

– Если ты будешь платить мне пятьсот долларов в месяц, я стану твоей женой. Я буду даже лучше нее, – говорю я Дону.

– Не будешь, Ли, не обижайся, – отвечает он.

Через неделю жена его все-таки простит. Он оставит мне немного денег, которых не хватит на комнату в мотеле, но будет вполне достаточно, чтобы напиться в придорожном баре.

И вот заходит проститутка в бар… Кажется, именно так все происходит в кино. Бармен крутится за стойкой, словно жонглер. У кого-то в самом разгаре вечеринка. Я покупаю себе пару пива и выхожу на террасу. Звезды горят слишком ярко, а в баре продолжается веселье. Забавно, что место, где меня арестовывают, называется «Последний приют», а еще смешнее то, что за всю мою жизнь ко мне никто не был так добр, как полицейские, которые отправили меня за решетку. 

* * *

Ли Уорнос заканчивает свой рассказ, докурив последнюю сигарету. Полицейский, сидящий напротив, молча достает из кармана вторую пачку и выкладывает ее на стол.

– Почему вы решили все рассказать? – вдруг спрашивает он.

Женщина со спутанными светлыми волосами и плохой, испещренной шрамами и пигментными пятнами кожей затягивается новой сигаретой.

– Ради Тайры. Она сказала, что, если я не признаюсь во всем, ее тоже арестуют. Я знаю, что она сотрудничает с полицией, но все равно продолжаю звонить, лишь бы слышать ее голос. Она виновата только в том, что верила в меня. Простите, можно забрать пачку в камеру? У меня ведь ничего нет…

– Можете забрать и куртку. Там холодно, – неловко улыбается полицейский и кивает кому-то, кто стоит по другую сторону зеркала Гезелла.

В комнату для допросов тут же заходят двое конвоиров. Ли тяжело поднимается со стула и молча дает надеть на себя наручники.

– Мне жаль, – произносит полицейский, когда конвоир уже открывает дверь, чтобы вывести Ли. Женщина оборачивается и недоуменно смотрит на него. – Мне жаль, что так вышло, и жаль, что вам пришлось прожить такую жизнь, – поясняет он.

 * * *

Эйлин Уорнос арестовали 9 января 1991 года. Суд признал ее вменяемой и приговорил к смертной казни на электрическом стуле. Впоследствии приговор заменили казнью посредством смертельной инъекции. Последними словами Эйлин была короткая фраза:

– Я вернусь.

Прах передали Донне Боткинс, школьной подруге, с которой Эйлин когда-то отправилась на поиски лучшей жизни. В последние несколько лет перед арестом они с Эйлин не общались, но после вынесения приговора между женщинами завязалась переписка. Донна пару раз выходила замуж, похоронила мать и успела стать весьма успешной певицей. Женщине пришлось много всего испытать, но, по ее признанию, за всю жизнь лишь Эйлин пыталась защитить ее, рискуя собой. Донна развеяла прах подруги в их родном городе. На похоронах звучала песня Натали Мерчант «Карнавал», как просила Ли…

Тайра постаралась забыть о своих отношениях с Уорнос, как только решился вопрос с ее арестом. Эйлин начала давать признательные показания, а Тайра предпочла на время исчезнуть. Впоследствии бывшая подруга всегда с готовностью раздавала комментарии и интервью, после чего частенько судилась с изданиями, поэтому журналисты вскоре перестали ей звонить.

Попав за решетку, Эйлин превратилась в американскую знаменитость. Ей слали проклятия и признания в любви. Пара фермеров и вовсе оформила над ней опеку и занялась вопросами по организации защиты. На деле эти люди просто искали славы и легких денег, а со статусом опекунов такое сделать проще.

Психиатрическая экспертиза диагностировала у Эйлин диссоциальное расстройство личности и склонность к психопатии. Эти диагнозы не влияют на качество жизни человека и не нуждаются в особом лечении. Деструктивное детство, отверженность в семье, тяжелая психиатрическая наследственность и неприятие обществом надломили эту женщину, а череда надругательств, пережитых в юном возрасте, связала в ее сознании секс с принуждением. Любой половой акт для Эйлин значил насилие, вопрос был в том, давала она на него разрешение или нет. Причем больший вред психическому здоровью наносили половые акты с ее согласия. Она привыкла считать мужчин источником боли и унижений, поэтому могла строить доверительные отношения лишь с женщинами.

Ее жизнь с шестнадцати до тридцати лет была сопряжена с бесконечными страданиями и травмами. Чтобы помочь себе в деперсонализации, отстраниться от собственных эмоций, Эйлин использовала алкоголь. По ее мнению, любой человек был способен отвергнуть и подавить ее, и по большей части эти ожидания оправдывались. Ее поведение становилось все более грубым. Она всегда была готова к драке, ведь в ее жизни их было слишком много.

В отношениях с Тайрой Эйлин избрала условно мужской тип поведения: она приносила деньги, а ее девушка занималась домом и поддерживала в трудную минуту. В какой-то момент Эйлин уже не могла переступать через себя и продолжать выходить на трассу, и тогда Тайра взялась за решение финансовых вопросов. Как и в любой паре, при необходимости они менялись социальными ролями. Сексуальная сфера не интересовала Эйлин, поэтому через несколько месяцев их отношения из любовных трансформировались в семейные. Эмоциональная поддержка со стороны подруги возродила в Уорнос веру в себя, что привело ее к желанию покончить с проституцией. Однако никакого другого применения она себе не находила, а клиенты продолжали морально уничтожать ее. Вскоре Эйлин начала мстить мужчинам за насилие. Встав на этот путь, она уже не могла остановиться.

Случай Эйлин Уорнос интересен тем, что в ее modus operandi входило убийство тех, кто был сильнее. Это нехарактерно как для женщин, так и для мужчин, совершающих насильственные преступления. Обычно убийца выбирает физически более слабых, социально незащищенных людей. Часто жертвами маньяков становятся дети и старики, бродяги и проститутки. Эйлин же предпочла месть противоположному полу. Ей доставляло удовольствие не само убийство, но торжество справедливости, тот факт, что она может вершить правосудие. После ареста Уорнос знакомые, друзья, родственники, любовники и клиенты продолжили использовать эту женщину, рассказывая журналистам о ее ничтожности. Вскоре к этому стройному хору голосов присоединилась и Тайра, которая, по ее собственным словам, никогда не любила подругу.

Часть III. Ангелы смерти

Ангелы смерти – так поэтически окрестили медицинских работников и представителей других помогающих профессий, которые убивают своих подопечных. Подавляющее большинство здесь составляют женщины. Согласно исследованию 2011 года, из семидесяти женщин-убийц тридцать работали в сфере здравоохранения.

Обычно они в той или иной мере страдают комплексом бога. Ангелам нравится ощущение власти над чужой жизнью. Если поначалу такой человек действует в соответствии с гуманистическими идеями – желанием избавить от страданий, облегчить кончину и приблизить неизбежное, – то впоследствии он руководствуется уже другими мотивами. Часто в ангелах просыпаются садистические наклонности, им нравится наблюдать за болью и мучениями жертвы, абсолютный контроль над кем-то вызывает у них сексуальное возбуждение. Еще один специфический мотив – желание «спасти» жертву. Ради похвалы или благодарности ангелы смерти могут сначала подтолкнуть человека к бездне, а потом «благородно» вызволить из беды. Если же мотив освобождения от мучений остается ведущим и в последующих убийствах, то он приобретает навязчивый характер сверхценной идеи. Нередко такие убийцы «совмещают приятное с полезным», разрабатывая схемы обогащения за счет смерти своих клиентов или пациентов.

Серийные убийцы из медицинской и социальной сферы относятся к преступникам, действующим по условно женскому типу поведения. Они предпочитают убивать на своей территории, моделировать ситуацию, манипулировать жертвами вплоть до того, что убеждают их в необходимости умереть. Ангелы смерти входят в контакт с будущей жертвой, выведывают детали ее биографии, предпочитают использовать тихие и трудно выявляемые способы убийства: отравление, удушение и тому подобные. Для этих преступников характерно применять свои профессиональные навыки для совершения убийств.

Распространенность этого типа убийц в медицинской сфере объясняется рядом факторов: низким социальным статусом младшего медперсонала, уязвленным самолюбием и отсутствием возможности самореализоваться или повысить доход. Они попадают в своего рода ловушку безысходности. Все это накладывается на равнодушие к виду крови и мучениям ближнего, а также на профессиональную подготовку, благодаря которой можно не только спасать, но и убивать.

6. Сестры милосердия Из Лайнца

Мария Грубер, род. в 1964 г. Ирен Лайдольф, род. в 1962 г. Стефания Мейер, род. в 1940 г. Вальтрауд Вагнер, род. в 1960 г. Бельгия



– Мария Грубер, обвиняемая в соучастии в сорока девяти убийствах, приглашается к даче показаний. Мисс Грубер, прошу вас.

После этих слов женщина встает со скамьи и направляется к судье. Она выглядит значительно старше своих двадцати восьми лет. Так обычно бывает с бедняками, которые прежде времени примиряются со своей судьбой. Кончики ее волос еще хранят следы окрашивания, но видно, что прическа уже очень давно не занимает подсудимую. Светло-серые глаза Марии Грубер кажутся безжизненными. Такой взгляд можно увидеть у очень пожилых людей, которые утратили всякий интерес к происходящему вокруг. Иногда он встречается у молодых, отчаянно уставших бороться с нищетой. На удивление невзрачная женщина неопределенного возраста и внешности. Ей легко можно дать и двадцать, и пятьдесят. Уродливая блузка, пиджак не по росту и стоптанные старушечьи туфли на пятисантиметровом каблуке дополняют образ. Женщина занимает место для дачи показаний, а затем не глядя ставит подпись в каком-то документе. Подсудимой явно неловко, но вовсе не от того, в чем ее обвиняют. В эту минуту в переполненном зале судебных заседаний на нее устремлены десятки пар глаз. На таких, как она, обычно никто не смотрит, и Мария попросту не готова к повышенному вниманию.

– Да, ваша честь, – говорит она в маленький микрофон, прикрепленный к столу.

Динамик многократно усиливает звук ее молодого и неожиданно красивого голоса. В ту же секунду всем собравшимся становится неимоверно жалко перепуганную девушку с тихим, мягким голосом. Так не может звучать голос убийцы.

По залу прокатывается едва заметная волна перешептываний, а кое-кто из просочившихся сюда журналистов переменяет кассету в диктофоне. Прокурор, строгого вида мужчина средних лет с таким же стертым и невзрачным, как у Марии, лицом поднимается со скамьи. Он подходит вплотную к обвиняемой и опирается кулаками на стол – так, что кажется, лишь эта преграда защищает сейчас подсудимую от его справедливого негодования.

– Мисс Грубер, мы услышали рассказ о том, как вас вместе с Ирен Лайдольф, Стефанией Мейер и Вальтрауд Вагнер видели в баре неподалеку от больницы «Лайнц». Вы шутили и смеялись, обсуждая одну несговорчивую пациентку, которую намеревались в ближайшее время убить. Это так? – спрашивает он.

Мария не в силах ответить. Дело вовсе не в чувстве вины, но в диком страхе перед таким скоплением лиц, которые с любопытством наблюдают за разворачивающейся сценой.

– Мисс Грубер? Это правда? – повторяет вопрос судья.

– Да, ваша честь. Это правда, но…

– Что? – угрожающим тоном спрашивает прокурор, из-за чего судья удостаивает его осуждающим взглядом.

– Я смеялась, но мне было не смешно, – тщательно выговаривая каждое слово, произносит женщина. 

* * *

Помню, как они шествовали по коридорам вчетвером. Они производили сильное впечатление, я бы даже сказал, завораживали. Их можно было бы назвать красивыми, но в моем понимании красота – это положительная характеристика, нечто притягательное. Это слово здесь не подходит. Они отталкивали и пугали, но в то же время зачаровывали. Их сила, их уверенность в том, что любую проблему можно решить, их самовлюбленность, как мне казалось… Мы все, даже врачи, сторонились их, инстинктивно старались не переходить им дорогу.

Из воспоминаний сотрудника больницы «Лайнц»

В восемнадцать лет я устраиваюсь санитаркой в больницу «Лайнц». Никто не мечтает о такой работе, но выхода у меня нет. После школы я поступаю в медицинское училище и готовлюсь стать медсестрой, но потом все меняется. Я беременею, а сделать аборт мне не позволяет религия, вернее, религиозные убеждения мамы. Однако ее взгляды никак не помогают мне с ребенком, которого нужно кормить. Наверное, все это звучит слишком логично для восемнадцатилетней девушки. На самом деле я просто отражаю удары судьбы по мере их появления, стараюсь держаться на плаву. Почти весь второй учебный год мне удается скрывать беременность, но училище мне все равно окончить не удается. Отчисляют за неуспеваемость. Поначалу я хочу недолго поработать санитаркой, а потом восстановиться, но ничего не выходит. Такие планы редко сбываются. Как только привыкаешь к определенному ритму жизни, вернуться к бесконечной гонке с экзаменами, практическими занятиями, слезами и пересдачами очень сложно.

У меня ведь есть время, ваша честь? Я понимаю, что первые восемнадцать лет моей жизни мало кому интересны, но, если я не расскажу о них сейчас, об этом ведь никто не узнает. Дело в том, что на меня никогда не делали ставку. Не самая умная, не очень красивая и совершенно не талантливая. Мама наряжает меня как куклу, пытаясь скрыть дефекты внешности красивыми бантами и туфельками, но я вечно пачкаю одежду. Если честно, не помню, чтобы меня хвалили в детстве, а ведь каждый ребенок заслуживает хотя бы какого-то поощрения. Почему-то всегда оказывается, что написать можно было аккуратнее, а кофточку надеть покрасивее. Это не оправдание, не подумайте, мне просто хочется объяснить, почему у меня появился ребенок в восемнадцать лет.

Иногда я и рада бы сходить на какой-нибудь концерт или одеться иначе, не так, как велит мама, но всякий раз это разбивается о железный аргумент: «Вот когда станешь взрослой и у тебя будут свои дети, сможешь делать глупости и иметь всякие там мнения». И тут появляется он, парень, который говорит мне, что я красива. Уже работая в больнице, я тысячу раз от разных людей слышу, как мужчины убиваются о том, что их никто никогда не любил «по-настоящему». Они никогда не уточняют, что значит «по-настоящему», но, если вы хотите стать для девушки богом, вам достаточно выбрать ту, что не поднимает глаз от земли. Выберите самую некрасивую в компании, напоите ее и всеми правдами и неправдами разговорите. Всего один раз изобразите, что вам действительно интересно то, что она рассказывает, а потом, когда дуреха будет готова из благодарности вам отдаться, разденьте ее, подведите к большому зеркалу и скажите:

– Посмотри, какая ты красивая!

Запомните эту формулу раз и навсегда. Девушка полюбит вас на всю жизнь. Полюбит сильнее, чем себя, ведь только в ваших глазах она действительно прекрасна. Конечно, это работает только с теми, кому никто не говорил об их привлекательности. Но не стоит отчаиваться, ведь таких на самом деле большинство.

С тем парнем мы встречаемся всего несколько месяцев, а потом я узнаю, что беременна. Он тут же уезжает на фестиваль в Лондон, а может быть, просто не хочет принимать трудное решение, и это делает моя мать. Я не держу на него зла, ведь он был первым, кто назвал меня красивой, и последним, кому я поверила.

Если честно, я думаю, что все обернулось к лучшему, ведь теперь у мамы больше не будет доводов, чтобы затыкать мне рот. Я тогда не понимала, что для родителей мы никогда не становимся взрослыми. Слышали об этом, верно? Не думали, что это значит? Это про то, что для них вы никогда не станете настоящим человеком. Они не виноваты в этом, наверное…

Должность санитарки дает массу преимуществ, в которых обычно нуждаются женщины. Можно отдать ребенка в сад, получать льготы и бесплатную медицинскую помощь. Работа в пятом корпусе к тому же предполагает существенную прибавку к зарплате. Когда я интересуюсь у старшей медсестры, отчего так происходит, она только мрачно усмехается и предлагает прогуляться на экскурсию. В пятом корпусе лечатся старики и безнадежные больные. Гериатрическое отделение. Я иду по коридорам и ничего необычного не замечаю. Разве что тут слишком тихо для больницы. Никто не стонет и не кричит, никаких посетителей, и даже телевизоры всегда выключены. Пациенты по большей части сидят возле окон в своих палатах и наблюдают за тем, что происходит на улице. Они уже не вполне живы, но пока еще не мертвы. Короче говоря, я решаю, что это лучший для меня вариант, если вообще не работа мечты.

Пятый корпус больницы «Лайнц» поэтически настроенные врачи именуют юдолью скорби. Звучит, наверное, красиво, но, когда слышишь такое название, не думаешь, что за ним стоит стойкий запах пропахших мочой простыней и старого немытого тела. Эту вонь удается перебить хлоркой лишь в коридорах.

По большому счету гериатрический центр при больнице – это дом призрения для никому не нужных стариков. Пожалуй, нужно пояснить, что гериатрия – это раздел медицины, в котором изучают болезни старческого возраста. Врачи-гериатры учатся десять лет подряд. Конечно, они относятся свысока к тем, кто безо всяких дипломов выносит из-под пациентов переполненные судна.

Меня всегда интересовало, кто идет учиться на такие специальности. Кому придет в голову лечить то, что невозможно вылечить? Или все эти врачи-гериатры сидят по ночам и пытаются придумать таблетку от старости? Я не нахожу ответа на этот вопрос.

Обычно врачи приходят в отделение, подписывают бумажки, идут на обход, а затем норовят скрыться в кабинете и больше никак не контактировать с пациентами. Всем заправляют медсестры, которые считают своим долгом помыкать санитарками. Медсестры все-таки много учились, чтобы выносить переполненные судна, а мы, недоучки из медицинских колледжей, делаем это просто так, безо всякого образования.

Когда я устраиваюсь в отделение, Вальтрауд уже работает здесь. Эта женщина со стильной прической в духе хиппи на несколько лет старше меня. Она носит большие очки с затемненными стеклами и модные джинсы. Вальтрауд производит впечатление умного и уверенного в себе человека, причем настолько преуспевает в этом, что ее слушают даже врачи.

Я очень удивлена, когда Вальтрауд вдруг начинает много времени проводить в палате одной пациентки. В больнице не принято говорить по душам с больными, а уж тем более в пятом корпусе. Большинство людей здесь плохо понимают, где находятся, что, наверное, к лучшему. Те, кто все осознает, обычно часами молчат и смотрят в окно. Этот крохотный кусочек свободы – все, что им доступно. Та пожилая женщина, с которой дружна Вальтрауд, страдает от болезни Альцгеймера. Эта хворь у всех проявляется по-разному. Однако чаще всего люди лишь на время впадают в беспамятство, а в остальном ведут себя более или менее нормально. Беда в том, что периоды беспамятства с каждым днем длятся все дольше. Бывает нелегко понять, что имеет в виду пациент: смутные картинки из детства или реальность, ложные или настоящие воспоминания. Мне это сделать не так уж и сложно. Я просто выведываю все у сына старушки – сорокалетний мужчина приходит сюда, чтобы оплатить очередной месяц пребывания матери в больнице.

Эта женщина воспитывала сына одна. Строгая и властная, она с годами начала терять силу и уверенность, постепенно угасая. Наверное, она успела изрядно испортить жизнь своему ребенку, потому что тот, почувствовав ее слабость, начинает поднимать на мать руку, запрещает выходить из дома и разговаривать с кем бы то ни было и в итоге привозит ее сюда. Он откровенничает со мной просто потому, что не считает меня за человека. Вряд ли ему пришло бы в голову рассказать все это кому-то значимому, врачу, например. Пожилой женщине диагностируют тяжелую форму Альцгеймера и оставляют на длительное лечение, за которое сын платит с материнской пенсии. Поначалу он время от времени приезжает в больницу и однажды, заметив, что его мать общается с каким-то стариком, устраивает ужасный скандал, требуя ограничить круг ее общения. Так и поступают. Старик тихо умирает, а сын попросту перестает навещать мать. Это случается как раз через пару недель после нашей с ним беседы.

Вскоре сын прекращает отвечать на телефонные звонки, а потом пожилой пациентке отвечает незнакомый голос и сообщает, что ее дом продан. Наверное, это окончательно подкосило женщину, потому что «плохие» периоды теперь длятся все дольше. Она то просит отвезти ее на вечеринку, то требует срочно увидеться с сыном, которому всего три года, в общем, демонстрирует чудачества преклонного возраста. В конце концов у нее случается инфаркт. С тех пор женщина прикована к постели. Что в ней привлекает Вальтрауд, я не понимаю до тех пор, пока не подслушиваю разговор в сестринской. Вальтрауд там вместе с еще одной санитаркой – Ирен Лайдольф. Я бы не стала слушать, но Вальтрауд плачет, и это интригует меня. Оказывается, та женщина предложила отдать все сбережения, какие только у нее есть, в обмен на одну услугу: помочь ей уйти достойно. Женщина просит лишить ее жизни с помощью укола морфина. Собственно, именно способ убийства они и обсуждают много дней подряд, и вот сейчас, как говорит Вальтрауд, «пришло время».

Меня не удивляет эта ситуация. Поражает, скорее, что пациенты так редко просят о подобном одолжении, понимая, что их конец близок. Странно, что эта умная строгая девушка сейчас льет слезы, боясь сделать то, о чем ее просят. Мне бы не пришло в голову раздумывать на этот счет. Деньги дали бы мне свободу, о которой я мечтаю. Но таких предложений мне никто не делает.

В их смены часто умирали люди. Мы иногда над этим посмеивались, называли их ангелами смерти, но никто не мог предположить, что это действительно так. Они хорошо справлялись со своими обязанностями, всегда держались вместе, и… знаете, к ним не хотелось подходить, не хотелось сталкиваться с ними. Складывалось впечатление, что, если поссоришься с одной, остальные тебя попросту убьют. По крайней мере, доставят массу неприятностей.



Из воспоминаний сотрудника больницы «Лайнц»

Утром, придя на смену, я узнаю, что пожилой пациентки не стало. Вальтрауд и Ирен говорят о чем-то, стоя возле окна. С того дня они держатся вместе. Все удивляются тому, что девушки вдруг так сдружились. Когда я убираю опустевшую палату, то в мусорном ведре обнаруживаю упаковку от одноразового шприца и крышку от бутылочки, какими обычно закрывают подотчетные препараты, в том числе морфин. Никаких упаковок я, конечно, там не вижу, но мне все понятно.

Ирен и Вальтрауд начинают часто ставить в ночные смены, а я не могу себе этого позволить. Признаюсь честно, все эти месяцы я мечтаю, чтобы в больницу поступил пациент, готовый отдать все свои сбережения. Но мне попадаются только сварливые и неприятные старики, которые вечно чего-то требуют и на что-то жалуются. Иногда я воображаю, как спасаю кого-нибудь от неминуемой смерти, а потом все аплодируют мне. Глупо, конечно, но в больнице работают те, кто хоть раз представлял себе нечто подобное.

– Грубер, на тебя написали жалобу! Ты недостаточно вежливо ведешь себя с пациентом из шестой палаты, – окликает меня медсестра Мейер.

Стефания Мейер – полная женщина с выраженным югославским акцентом. Она вообще постоянно делает мне замечания и грозит добиться моего увольнения, хотя я знаю, что она не пойдет на такое. Если меня уволят, я найду, куда устроиться, а пожилая югославка вряд ли сможет на что-то рассчитывать в случае скандала.

В шестой палате лежит парализованный старик, который вечно говорит мне скабрезности, когда я меняю ему простыни. Пару раз я его осадила, но не больше.

– Я ничего такого не делала, – пожимаю я плечами, не замечая подвоха.

Стефания усмехается и берет со стола лист бумаги. Приглядевшись, я вижу, что это жалоба пациента на имя главного врача. Видимо, она замечает, как я перепугалась, потому что, не дожидаясь моего ответа, говорит:

– На первый раз я ее «потеряю», но чтобы ничего подобного больше у меня на столе не появлялось.

Если честно, я не верю своим ушам. От Стефании я жду чего угодно, но только не сочувствия. Я бы скорее поверила в то, что эта женщина сама написала на меня жалобу, чем в то, что она намерена меня прикрыть.

Жизнь идет своим чередом. Постепенно я понимаю, почему в пятом корпусе платят чуть больше. Пациенты отсюда выписываются крайне редко. В основном их увозят в морг, который расположен так близко, что его можно видеть из некоторых окон корпуса. Наверное, при строительстве больниц существует какая-то особая логика. Первый корпус – приемное отделение, дальше – терапия и хирургия, а потом уже онкологический и гериатрический корпуса. В самом конце, возле забора – морг. Шансы на выживание зависят от порядкового номера корпуса. Не вполне уверена, что так во всех лечебницах, но «Лайнц» построена именно по этому принципу. Впрочем, такое расположение зданий пытаются объяснить еще и тем, что старики должны иметь возможность гулять, поэтому пятый корпус примыкает к Венскому лесу. Но, откровенно говоря, никто туда никогда не выводил пожилых пациентов. Разве что посетители могли бы там побродить, но в этом отделении практически не увидишь гостей.

Тот факт, что здесь мало кто выздоравливает, постепенно меняет отношение ко всему происходящему. Не только мы, санитарки, но и медсестры с врачами обращаются с пациентами пренебрежительно и даже брезгливо. Поначалу многие установленные правила кажутся мне возмутительными. Например, пациенты не имеют права звонить родным, когда им вздумается, им запрещено покидать территорию центра и даже пользоваться вилками и ножами, кроме того, их запирают в палатах на ночь. Перечислять можно долго. Звучит ужасно, но все эти правила принимались из заботы о больных, из необходимости обезопасить «Лайнц» от судебных исков. Старики могут уйти в лес и потеряться, могут пораниться вилкой или наплести небылиц родным по телефону.

Я замечаю, что в смены Вальтрауд и Ирен люди умирают чаще, но списываю это на случайность. Если не в каждую смену, то уж раз или два в неделю здесь кто-нибудь отправляется на тот свет вследствие разных диагнозов, которыми обычно маскируют слово «старость».

Наверное, так и прошли бы двадцать лет моей жизни, а потом настал бы и мой черед стать пациенткой отделения, но однажды все меняется. К нам поступает больной в тяжелом состоянии. Врач осматривает его и назначает стандартные процедуры. Я складываю в угол вещи, которые передали родственники, и замечаю, что вместе со всем прочим они оставили аптечку с лекарствами. Обычно такое не допускается, но в этот раз никто не обращает внимания на черную сумочку. Ночью старику становится хуже. Сигнал поступает врачам и медсестрам, но я оказываюсь рядом быстрее. Увидев, что он еле дышит, я бросаюсь к аптечке и нахожу там ампулы. Решение сделать укол я принимаю молниеносно. Зачем бы родственникам передавать ампулу с препаратом в больницу? И все же перед тем, как отломить головку, я проверяю название и только потом забираю препарат в шприц. Врач появляется ровно в тот миг, когда я делаю укол.

– Что ты делаешь, черт возьми?! – кричит он, бросаясь к кровати.

– Так нужно. Вы не понимаете, так нужно, – лепечу я, и тут случается чудо: показатели выравниваются, пациент стабилизируется. В эту минуту в палату заходят две медсестры и ординатор.

– Похлопайте нашей героине, она только что спасла жизнь этому бедолаге, – хмуро говорит врач и выходит из палаты.

Первым начинает хлопать ординатор, а потом его поддерживают медсестры. Впервые люди аплодируют мне. Еще месяц я ловлю на себе восхищенные взгляды, а тот врач даже просит выписать мне премию. Наконец-то я делаю что-то абсолютно правильно. Это настолько ценные для меня эмоции, что я не делюсь ими с мамой, так как знаю: она поступит с ними так же, как со всеми моими школьными победами, – обратит в прах. В результате я буду чувствовать вину за то, что все можно было сделать лучше и правильнее.

Парализованный старик, написавший на меня жалобу, все еще лежит в больнице и продолжает донимать медперсонал. Ему нужно регулярно делать уколы, без которых он умрет, но однажды медсестра забывает об инъекции и дает таблетки. Я замечаю оплошность, но почему-то не говорю об этом никому и просто прячу ампулу в карман. Через несколько часов ему становится плохо. Я успеваю в палату первой, как с тем первым пациентом, и ввожу лекарство. Снова в палату прибегают врачи и медсестры, видят, что я оказала своевременную помощь, и уже начинают произносить хвалебные речи, но приборы вдруг принимаются пищать, старику становится хуже, и он умирает. Меня успокаивают, а Ирен, подруга Вальтрауд, молча наблюдает за происходящим. Когда все расходятся, она спрашивает меня:

– Ну и откуда у тебя эта ампула?

Меня буквально парализует от ужаса. Мысленно я уже вижу, что меня раскрыли и вот-вот арестуют, поэтому мозг судорожно пытается найти хоть какой-нибудь выход.

– Он попросил, – выдаю я первое, что приходит в голову. – Он попросил о том же, о чем та женщина умоляла Вальтрауд…

Ирен хватает меня за локоть и буквально силой заталкивает в подсобку, где хранятся принадлежности для уборки.

* * *

Меня принимают в команду. Теперь мы ходим втроем и практически все свободное время стараемся проводить вместе. Вальтрауд продолжает казаться мне очень умной и благородной. Она долго отказывается брать деньги с пациентов и родственников за своевременную «помощь» и считает, что решение умереть должно быть гарантированным базовым правом человека, наряду с правом на жизнь.

– И что, должны существовать клубы самоубийц? Если кому-то надоело бороться с долгами и кредитами, нужно только обратиться в клуб, и кто-нибудь тебе да поможет? – ехидно спрашивает Ирен.

– Хотя бы и так. Я была бы не против. Но самоубийца может сам себе помочь, а если человек уже не способен покончить с жизнью, или его откачали помимо воли и теперь он парализован? Эвтаназия должна быть гарантирована государством! – негодует Вальтрауд.

Разговоры про эвтаназию случаются часто, особенно если вечером мы идем куда-нибудь выпить. Вальтрауд очень прогрессивных взглядов. Все, что она говорит, кажется интересным и правильным, но совершенно неприменимым к реальной жизни.

Ирен попроще, с ней можно пошутить и посмеяться над пациентами. Ей двадцать один, но она уже замужем и от этого кажется более зрелой. Они живут вместе с родителями мужа, и Ирен никак не может найти общий язык со свекровью. Муж Ирен старше ее – ему двадцать семь или двадцать восемь на тот момент, – и мне он кажется если не старым, то очень взрослым и повидавшим жизнь человеком. Он ужасно злится, если застает Ирен со мной или Вальтрауд. Больше всего его раздражает, если Ирен смеется над чем-либо. Она, видимо, это понимает и поэтому всякий раз, обнаружив его в приемной, прячет улыбку. Несколько раз я замечаю у нее синяки, и даже в жаркую погоду она почти всегда в одежде с длинными рукавами. Ирен ничего никому не рассказывает, тем более мне, «зеленой и глупой». Только иногда, после очередного телефонного звонка из дома, она может бросить что-то нелицеприятное про свекровь. Кажется, она винит старуху во всех своих проблемах. Примерно через полгода они с мужем переезжают в собственную квартиру, но свекровь для нее все равно остается источником всех бед.

Вряд ли со стороны заметно, как сильно Ирен ненавидит пациентов. Она всегда ведет себя подчеркнуто вежливо, неукоснительно следует всем правилам. Пожалуй, второй пункт мог бы заставить задуматься. Санитарка, которая ни на шаг не отступает от больничных предписаний, явно не испытывает сострадания к своим подопечным. Но какое дело до всего этого врачам, которые никогда не задумываются над тем, что уборщицы и санитарки тоже принадлежат к роду человеческому? Ирен ни за что не разрешает звонить в неурочное время, отбирает у стариков любые вещи, которые им не положено иметь (то есть практически все), никогда не исполняет никакие, даже самые маленькие, просьбы. Помню, как однажды она заступила на смену после очередной ссоры со свекровью и буквально метала молнии. В обед она должна была кормить пациентов, в том числе и милую старушку из восьмой палаты, которая поступила с переломом шейки бедра. Женщина вела себя более или менее адекватно, хотя и немного инфантильно. Больничную еду она, конечно, восприняла с трудом, но вот фруктовое желе, которое дают на десерт, ей понравилось, и она согласилась съесть обед только ради него. Ирен проследила за тем, чтобы женщина съела весь обед без остатка, а потом демонстративно выбросила десерт в мусор. Старушка заплакала от отчаяния и бессилия, так как до мусорной корзины ей, конечно, было не дотянуться. Вроде бы ничего ужасного не произошло, но эта женщина ничего плохого никому не сделала. Обычно пациенты осыпают санитаров проклятиями и без конца требуют от них чего-то, а она просто хотела фруктового желе.

Примерно через год после того, как мы стали проводить время вместе, в больницу поступает свекровь Ирен. Престарелая леди, как это часто водится, неудачно упала в душе.

– У тебя есть шанс решить все проблемы, – шучу я, узнав эту новость.

– Не говори глупости, она в другом отделении, – шипит Ирен и уходит куда-то, но уже на следующий день я вижу фамилию Лайдольф в списке новых пациентов.

Не знаю, как она это провернула, но женщину переводят именно в наше отделение. К ней тут же приезжает сын. Казалось бы, этот человек сейчас устроит разнос из-за того, что за его матерью недостаточно хорошо ухаживают, но вместо этого он скандалит с женой. Каждый день он появляется в больнице, но не навещает мать, а зажимает Ирен в коридоре и что-то ей втолковывает. Настоящий сериал в режиме реального времени. Однажды он на глазах у всех со всей силы сдавливает жене руку, но, заметив устремленные на себя взгляды, тут же отпускает ее и покидает больницу со словами:

– Я больше не приеду.

Через пару дней я вижу, как Ирен приносит родственнице какие-то бумаги на подпись, а потом женщину неожиданно выписывают. Если честно, я ожидала, что она отправится в маленькое здание по соседству с пятым корпусом, но ее отправляют домой. Умирает старуха только через месяц от каких-то осложнений. Поначалу кажется, что «проклятие пало» и все несчастья Ирен позади. Теперь муж снова встречает ее после работы, а она больше не боится улыбаться в его присутствии. Однако вскоре Ирен снова начинает носить не по погоде теплые кофты с длинными рукавами.

Наш тайный бизнес процветает. Теперь для всех мы «неразлучная троица». Пожалуй, мне нравится такое название. Вальтрауд и Ирен – те люди, с кем я могу поделиться чем угодно. С ними можно пошутить на вроде бы несмешные темы, можно пожаловаться на ребенка или на мать, можно прямо посреди ночи позвонить любой из них или даже нагрянуть к ним домой. Такое иногда случается. А у вас есть такие подруги? Есть те, к кому можно заявиться среди ночи и с кем можно закопать труп, как в каком-нибудь кино? Если нет, то вам не понять, какая это была дружба и что она значила для нас. Ваш супруг поможет вам спрятать тело? Серьезно? И даже не сообщит об этом в полицию? Не стоит проверять, не то придется разводиться, уже будучи в тюрьме.

Поначалу мы помогаем только безнадежным пациентам, которые умоляют о смерти, но потом отправляем на тот свет и тех, за кого просили родственники, или тех, кто уже не может ни о чем попросить. Наверное, в какой-то миг мы начинаем вести себя не очень осторожно. Одна из пациенток замечает, как Вальтрауд прячет в карман халата использованную ампулу.

Эту пожилую женщину привезли совсем недавно, и она без конца третирует санитарок и медсестер. Когда дама в очередной раз требует что-то вроде новой подушки, Вальтрауд с плохо скрываемым раздражением интересуется, не нужно ли ей чего-то еще.

– Придумаю, позову. Тебе никто слова не давал, – резко отвечает женщина. – Будешь нерасторопной, расскажу всем, как ты лекарства воруешь, наркоманка чертова.

– Что? – Вальтрауд так поражена, что не может скрыть эмоций.

– В кармане у тебя что? Вот то-то и оно! Я видела, как ты ампулы прячешь, а потом соседку мою увезли куда-то. Плохо ей стало из-за того, что ты ее лекарства воровала. Молись теперь, чтобы она жива осталась…

– Успокойтесь и не говорите ерунды! Подушку сейчас принесу, – обрывает ее Вальтрауд.

Соседку той женщины утром увезли в морг, так что еще хуже ей бы уже не стало. А вот следы морфина в теле умершей вполне могли найтись. Вечером Вальтрауд, Ирен и я собираемся вместе и пытаемся придумать, что делать. Вальтрауд предлагает затаиться на время, уволиться, а потом встретиться в другой больнице. Но Ирен говорит, что нужно сначала «решить проблему», а потом уже думать о том, как действовать дальше.

– Ей же никто не поверит. Кто слушает стариков? – говорю я, не особо веря собственным словам.

– Конечно, никто не будет их слушать, но проверку учинить будут обязаны, – зло усмехается Ирен и закуривает сигарету.

Мы сидим в баре неподалеку от больницы, и компания за соседним столиком неодобрительно на нас поглядывает, а один даже карикатурно изображает удушье. Учитывая, что парень за тем столиком тоже курит, все это выглядит особенно неприятно.

Наблюдательная старуха умирает ближе к утру. Наверное, это поворотный момент: до сих пор казалось, мы помогаем пациентам или родственникам сварливых стариков, делаем что-то хорошее, но после этой смерти становится понятно – мы просто убиваем всех, кто нам не нравится.

В один из дней я захожу на склад, чтобы взять для Ирен ампулу с морфином, но едва я открываю шкаф с подотчетными препаратами, как на мое плечо ложится чья-то тяжелая рука. Я вскрикиваю от ужаса.

– Руководство затеяло проверку, так что дальше без морфина, девочки, – с жутким акцентом произносит Стефания Мейер, которая давно пытается подкараулить одну из нас на складе. 

* * *

– И не забудь принести мне бумагу, грязная толстуха. Я напишу жалобу на тебя и на твоих подруг, – заявляет пациентка, которую только утром привезли после обширного инфаркта.

Не знаю, в чем суть дела. Я захожу в ту самую минуту, когда женщина произносит эти слова. Лицо Стефании каменеет. Она берется за ручку двери и, уже уходя, поворачивается и говорит мне:

– Проверь, не прописано ли пациентке водолечение.

Я бросаю испуганный взгляд на больную и киваю. Сегодня ночью Вальтрауд и Ирен не работают, поэтому «процедуру» должны будем провести мы со Стефанией.

Прошло уже почти шесть лет с тех пор, как я познакомилась с Вальтрауд, и около четырех, как к нашей компании присоединилась Стефания. Звучит так, будто у нас настоящая фабрика смерти, но все обстоит иначе. Мы осторожны. Не более одного-двух «клиентов» в месяц. Возможно, лишь иногда больше. Старики умирают, в этом никто не видит ничего странного. Пару раз «клиент» отправляется на тот свет даже раньше намеченного нами срока, и тогда это событие можно отметить в баре. Конечно, мы пируем не из-за смерти пациента. Мы рады тому, что она пришла вовремя. Представьте, что в число ваших обязанностей входит смена кулера. Однажды вы приходите на работу, а это уже кто-то сделал за вас…

Мы изменились за это время. Может показаться, все происходящее делает нас лучше и сильнее, но потом я почему-то начинаю смотреть на это другими глазами. Ирен пытается уйти от мужа, но тот не дает ей развода. После смерти матери он буквально помешался на жене. Всякий раз, когда она отлучается куда-то, он подкарауливает ее, устраивает сцены и доводит до нервных срывов. Во время одной из ссор ее благоверный вызывает «Скорую» и заявляет, что жена пыталась покончить с собой. Ирен госпитализируют, а мы ее навещаем. Вообще-то я просто боюсь, что ей дадут какое-нибудь средство и она выболтает лишнее, но мы ведь все приходим к ней. Кто навестит вас в больнице? Не думали об этом? Про себя могу сказать точно: никто, кроме Вальтрауд, Ирен и чертовой Стефании, не сподобится меня проведать. Из больницы Ирен возвращается другой. Она всегда казалась строгой и даже жесткой, но с ней можно было и посмеяться, и поплакать. После выписки в ней остается только злость.

Вальтрауд со временем все реже заводит беседы об эвтаназии, но все чаще говорит о том, что стариков нужно избавлять от необходимости доживать свой век. Так милосерднее не только для них, но и для нас – тех, у кого еще есть шанс что-то сделать. Она все так же умна, упорна и несговорчива, из-за чего ее ненавидят почти все врачи, а один влюбляется без памяти. Если честно, я всегда считала, что Вальтрауд не интересны мужчины. В ней чувствуется холодность и отчужденность, которые обычно появляются в женщинах после насилия. Впрочем, она никогда ни о чем таком не рассказывает.

Стефания с первого дня меня терпеть не может. Сорокалетняя медсестра из Югославии. Бог ее знает, каким пыткам там подвергались люди, но если меня спросят, кто из нас всех был по-настоящему жесток, то я назову Стефанию. Знаете, как случается? Человека избили, и теперь он тоже стремится кого-нибудь поколотить. Изнасиловали, и он считает, что изнасилование – не такая уж беда. Если один пережил, то и второй справится. Стефания как раз из таких людей. Узнав, что на кого-то подняли руку, она обычно удовлетворенно и немного снисходительно улыбается, а потом пускается в объяснения: нужно просто себя правильно вести, и тогда никто ничего плохого тебе не сделает, а вот если доводить человека, то он может сорваться. Если она смотрит по телевизору сюжет о жестоком изнасиловании, то начинает обсуждать, как выглядит жертва на фотографии, которую демонстрируют в программе. Единственное, что ее выводит из себя, так это вид счастливых людей. Стефания не выносит влюбленных парочек или веселящихся детей. Увидев подобную сцену, она всегда старается поскорее разрушить идиллию, которая разворачивается у нее на глазах.

По правде говоря, именно Стефания рассказывает нам про пытку водой. Начинаются проверки подконтрольных лекарств, поэтому нужно быть осторожнее, а тут как раз появляется пациент, который всем своим поведением буквально требует отправить его на тот свет. Нет никакой возможности достать морфин, и тогда кому-то приходит в голову идея с водой. Вполне вероятно, что мне. Когда старики умирают, у них в легких часто скапливается жидкость. В этом никто не увидит ничего странного. Что может быть проще, чем подать больному стакан воды? На словах все кажется несложным, но на деле выглядит страшно. Пациенты молят о пощаде, хрипят и задыхаются, пока кто-то из нас продолжает заливать им в глотку воду. Это ужасно. Чтобы разрядить обстановку, всегда кто-нибудь пытается шутить. Пока смеешься, не замечаешь, как кто-то умирает. После «водолечения» мы обычно идем в бар и отмечаем удачную «операцию».

Утром я прохожу по коридорам больницы и чувствую себя сверхчеловеком. Каждый раз, когда кто-то из пациентов оскорбляет меня или хамит, я знаю: стоит мне захотеть, и он замолчит навсегда. Необязательно избавляться от каждого сварливого старика, но понимание того, что я решаю, кому жить, а кому – нет, дает мне абсолютную власть и наделяет великодушием, если хотите. Я никого не казню, только милую, но мне доставляет удовольствие процесс принятия этих решений. Иногда хочется защитить кого-то из наших «клиентов», но я опасаюсь, что меня могут исключить из круга избранных. Не такая уж я незаменимая.

В тот вечер «водолечением» должны заняться мы со Стефанией. Как и всегда в таких случаях, я привязываю руки и ноги пациентки к кровати, а затем затыкаю ей рот кляпом, но она все равно продолжает стонать, мычать и сопротивляться. Стефания заходит минут через пятнадцать. В руках у нее графин. Она направляется к раковине и наполняет его водой, а потом подходит к кровати. При виде Стефании глаза пожилой женщины расширяются от ужаса. Стефания расплывается в улыбке и протягивает мне графин. Я знаю, как нужно действовать, но еще ни разу не делала этого сама. Старуха тут же начинает кашлять и хрипеть. Мои руки дрожат, но я не смею прекратить экзекуцию, пока Стефания смотрит. Я все лью и лью воду, а хрипы становятся все тише и все отчаяннее. Хочется, чтобы все поскорее закончилось, и я заливаю все больше воды в глотку мерзкой старухи.

– Молодец, девочка, – великодушно произносит наконец Стефания.

Почему-то от этой похвалы на душе лучше не делается, но все равно… Положа руку на сердце, человек живет для того, чтобы кто-нибудь говорил ему, что он молодец.

Когда смена заканчивается, я отправляюсь побродить по Вене. Если вы когда-нибудь работали сутками, то поймете мое состояние. Ноги трясутся, в глазах двоится, и отдашь любые деньги только за то, чтобы где-нибудь прикорнуть. Но я не хочу домой. Почему-то мне важно запомнить не только мрачный кусок вечно шумящего Венского леса, который я вижу каждый день на протяжении последних шести лет, но и ту часть города, которую обычно не замечаешь, если живешь здесь с рождения: все эти дворцы, старинные замки и готические церкви, созданные то ли из кружева, то ли из костей.

Впереди два выходных. Никакого предчувствия конца у меня нет, но в ушах шумит, и кажется, что я слышу хрипы пожилой женщины, которая не хотела умирать. В глазах появляется резь то ли от усталости, то ли от слишком яркого солнца. Вечером мы, как и договаривались, встречаемся в баре рядом с больницей, чтобы отметить мое первое «водолечение». Когда я прихожу, все уже в сборе. Стефания при виде меня откалывает пару привычных и несмешных шуток из разряда тех, что я родилась с серебряной ложкой во рту. Ей так кажется из-за того, что я выросла в Вене, а не в Югославии. Типичная ошибка иммигранта. Впрочем, когда становится совсем плохо на душе, я действительно вспоминаю одну из тех ужасных историй Стефании о жизни в Югославии. Ее рассказы кажутся такими чудовищными, что просто не могут быть правдой, но от этого в них почему-то еще больше веришь.

– Сегодня привезли старуху с инсультом. Она вроде бы поначалу была такой тихой и вежливой, а потом меня вызывает, чтобы я шторы раздвинула, и знаете, что говорит? – начинает рассказывать Вальтрауд.

– Что? – предчувствуя забавное, интересуется Ирен.

– Что нельзя, работая санитаркой, так одеваться. Мол, слишком пестрая блузка. Я ей отвечаю, что это не ее ума дело, а она меня шлюшкой назвала, представляешь? Назвала грязной шлюшкой.

– Собираешься прописать ей водолечение? – хохочет Стефания. – Или, может, доверишь это нашей младшенькой?

– Конечно, водолечение, а то ж выпишут, не дай бог, – подхватывает Вальтрауд и пододвигает к себе газету, лежащую на столе. – «Нужно экономить воду», – читает она заголовок, и все за столом, кроме меня, взрываются от смеха.

Стефания бросает на меня подозрительный взгляд, и я тоже вынужденно улыбаюсь.

– Воздух тоже нужно экономить, на всех его не хватит. Старики тратят наш кислород, не думали об этом?..

Я не помню, кто это говорит. Не исключено, что и я. В тот раз мы так громко хохочем, что заражаем весельем всех посетителей бара. Даже мрачный мужик, который весь вечер сидит со стаканом виски в углу, обращает на нас внимание. Вроде бы он тоже работает в «Лайнц». Позже выясняется, что это врач из второго корпуса. Оказывается, тогда его мать попала в нашу больницу с инсультом. Забавно, правда? Этот парень оказался по другую сторону: в тот момент он был не врачом, а глупым посетителем, который вечно донимает медперсонал своими требованиями и просьбами. Пей он свой виски как врач, а не как человек с больной матерью, ничего бы не случилось.

Я смеялась в тот вечер вместе со всеми, но мне, честное слово, было не до веселья, ваша честь. Просто не хотелось, чтобы кто-то из девочек обратил на меня внимание, не хотелось быть против всех, вот и все. Так ведь все люди обычно поступают. Если будешь молчать, когда за столом смеются, то друзей не найдешь.

– Суд верит, мисс Вагнер, что вы следовали благородному мотиву, желая помочь пациентам уйти из жизни. Однако грань, которая отделяет эвтаназию от убийства докучливых пациентов, слишком нервных или не вполне воспитанных, чрезвычайно тонка. В ХХ веке Европа уже заглядывала по ту сторону, и наша задача не допустить, чтобы медицинский работник мог так опасно приблизиться к тому, чего нельзя допускать никогда.

Из речи на суде по делу сестер из «Лайнц» 

* * *

Тот парень рассказывает кому-то об услышанном, и вскоре полиция поднимает документы. Начинается проверка. Рост смертности за последние несколько лет кажется им подозрительным. Вроде бы медицинское оборудование обновляется, врачи становятся более грамотными, появляются новые протоколы лечения – а их принимают только в том случае, если они лучше старых, – но число смертей все равно растет. Это странно. В тот раз руководству удается отстоять больницу. Главный врач не допускает никого из сотрудников полиции, если у них нет необходимых бумаг со всеми подписями и печатями, а вы понимаете, как это усложняет дело. Однако полиция все равно чует жареное.

Мы решаем затаиться на время, но глупо полагать, что нам удастся обойтись без «водолечения». Вскоре эта «процедура» снова упоминается в наших разговорах. Старики начинают нас донимать с новой силой, а некоторые из них просят облегчить им уход. Вальтрауд стоило быть сдержаннее в своих поступках, но отказать человеку в праве на смерть кажется ей высшей степенью жестокости. Ирен могла устоять перед такой просьбой, но ей повсюду мерещится, что кто-то слышал или видел лишнее. В конченом счете полиция все-таки нас арестовывает. Меня убеждают в том, что остальные во всем признались, и, конечно, я тут же начинаю говорить. Уже потом я узнаю, что это всего лишь трюк и лучше в такой ситуации помалкивать. Умнее и благороднее всех оказалась Вальтрауд, которая на всех заседаниях молчит или произносит речи о важности эвтаназии. «Каким бы страшным ни казалось водолечение, это все же ужасный конец, а не ужас без конца», – эту ее фразу я запомню надолго.

Журналисты ходят за нами по пятам. Они дежурят под стенами следственного изолятора и возле здания суда, их машины снуют повсюду. Кто-то из них то и дело пытается добиться от нас хоть пары фраз, но нас предупреждают: если мы будем общаться с прессой, на снисхождение в суде можно не рассчитывать.

Все бульварные газеты печатают душещипательные статьи о ценности и святости человеческой жизни. Обвинение сумело найти доказательства только по сорока девяти эпизодам, но журналисты подсчитали, что таких случаев должно быть не меньше двухсот. Кто-то и вовсе пишет, что суммарно число умерших во время наших смен составило триста пятьдесят восемь человек и, следовательно, именно столько пациентов мы убили. Полагаю, обвинение оказалось ближе к истине, но сама я никогда не занималась подсчетами. Все это кажется странным, но знаете что? Обиднее всего было слушать заявление медсестры, ставшей свидетелем того, как я сделала укол умирающему. Она уверяла суд в том, что это было сделано мною специально, в надежде на всеобщее восхищение. Это неправда. Я спасла человека, а все эти разглагольствования о ценности жизни… Не скажу, что это глупость, но люди просто не понимают, о чем говорят. Порой после инсульта больной остается полностью парализованным. Болезнь Паркинсона сначала медленно ослабляет контроль над конечностями, а потом начинает пожирать мозг. Вы только представьте, что заперты в теле, которое больше вам не принадлежит. Ни сказать, ни сделать что-то вы уже не в силах, но при этом все понимаете. Мозг еще не умер, вы прекрасно осознаете свое состояние. Болезнь Альцгеймера постепенно разрушает не ваше тело, но вашу личность. Она, словно паразит, пожирает воспоминания. На последних стадиях рака человек перестает осознавать себя от боли и мучений. Каждый медработник рано или поздно оказывается перед выбором: спасать жизнь или избавить от страданий. Мы были чуть милосерднее других, вот и все. Не верите? Считаете все это жалкими оправданиями никчемных людишек? Ну хорошо, тогда чем еще объяснить, что за сорок с лишним убийств Вальтрауд и Ирен получили пожизненное заключение, Стефанию осудили на двадцать лет, а мне предстояло отсидеть всего пятнадцать лет в тюрьме?

Если честно, жизнь за решеткой мало чем отличалась от той, что я вела на свободе. Разве что мама больше не донимала меня. Нас со Стефанией выпускают в начале нулевых, а Ирен и Вальтрауд – только в 2008 году. За сорок с лишним убийств Вальтрауд отсидела семнадцать лет. Немногим больше четырех месяцев за одно «убийство по предварительному сговору». Причем по выходе на свободу нам предоставляют шанс на новую жизнь с новыми именами, документами и биографиями. Не слишком ли мягко поступили с «монстрами»? А может быть, не такие уж мы и страшные? Может, мы такие же, как все? 

* * *

Ужасная история, правда? Хуже всего, что эти женщины работали в больнице, помогали немощным людям. Как такое смогли допустить? Или все не так однозначно? Джейн Топпан, Кимберли Саенс, Кристен Гилберт, Беверли Алитт, Элизабет Веттлауфер, Гвендолин Грэм и Кэти Вуд… Это имена самых известных медсестер и санитарок, убивавших пациентов. Число врачей-убийц тоже поражает: Гарольд Шипман, Джек Кеворкян, Марсель Петье, Максим Петров… Этот список можно продолжать и продолжать, и мы даже не приблизимся к его концу.

По статистике, число серийных убийц среди медицинских работников в десятки раз выше, чем среди представителей других профессий. Так в чем же дело? Здесь наблюдается две тенденции. Во-первых, люди, склонные к насилию, скорее пойдут работать в сферу, где им может представиться возможность убивать. Во-вторых, работая в области медицины, определенные личности через какое-то время осознают, что могут безнаказанно лишать жизни пациентов. Случай сестер из больницы «Лайнц» – яркая тому иллюстрация. Подобные истории могут лишить всякого желания обращаться за медицинской помощью, но нужно понимать, что шанс встретить серийного убийцу ничтожно мал.

Каковы же предпосылки превращения человека, посвятившего свою жизнь уходу и заботе о ближнем, в безжалостного убийцу? Что способствует этой чудовищной трансформации?

Профессиональное выгорание.

В 1974 году на этот феномен обратил внимание Герберт Фрейденберг. Впоследствии психолог Кристина Маслах уточнила специфический набор симптомов выгорания: уплощение аффекта, деперсонализация клиентов и себя. Очень долго считалось, что этот синдром распространен только среди представителей помогающих профессий. Лишь в 1990-х психологи согласились с тем, что выгореть может любой, кто работает с людьми. В 2010-х исследователям пришлось признать, что выгорание – неизменный спутник любой профессиональной сферы. Поэтому так важно менять вид деятельности и места работы, организовывать условия труда и отдыха.

В первый год работы вы учитесь следовать правилам и обходить их, а затем начинаете делать это машинально. Постепенно человек перестает видеть в своих клиентах людей, сопереживать им и входить в положение, смиряясь с судьбой по любому вопросу. «Все идет, как должно. Я ничего не могу сделать. Мне все равно. От меня ничего не зависит» – эти фразы очень точно характеризуют синдром. Его опасность состоит в том, что тот, кто ему подвержен, не способен отследить собственное эмоциональное истощение. Точно так же происходит с депрессией – больной не замечает, как его мир чернеет. В случае с профессиональным выгоранием человек начинает портить жизнь уже не себе, а окружающим. Если подобное происходит с медиком, это проявляется сильнее и ярче, а при работе в таких местах, как гериатрическое отделение больницы, нейрохирургия или хоспис, это особенно опасно. Такая работа требует постоянного общения с безнадежно больными, она сопряжена с высокой эмоциональной и физической нагрузкой, но люди все равно умирают. Видя бесплодность попыток что-то изменить, человек опускает руки. Именно поэтому врачи обязаны постоянно обучаться новым техникам, совершенствоваться в своей области и расширять кругозор. Это необходимо не столько для повышения квалификации, сколько для профилактики выгорания, ведь при выраженном синдроме такой врач уже профнепригоден. Младшему медперсоналу, конечно, никто повышенного внимания не уделяет, так как увольнение такого сотрудника обходится не столь дорого. Их попросту никто не замечает и не ценит, что, естественно, ускоряет процесс профессиональной деформации.

Клиент всегда идиот.

Подобное отношение можно наблюдать в любой сфере, но в медицине оно наиболее заметно. Все наслышаны о черном юморе медиков. Он является защитной реакцией организма, пилюлей от депрессии. Люди приходят с похожими диагнозами, задают одни и те же вопросы и совершают одинаковые глупые ошибки. Молодой врач или медсестра поначалу растолковывают все каждому, помогают и сопереживают, но не получают ничего взамен. Постепенно медик деперсонализирует пациента. Перед ним уже не человек, но набор симптомов, своего рода станок для работы. Бесспорно, такой подход помогает сохранить психологическое здоровье, а в определенной ситуации – воспитать в себе убийцу.

Закрытая область.

Медицина всегда была клубом для избранных, долгие века выстраивая вокруг себя толстые, непроницаемые для простых смертных стены. Критиковать действия врача имеет право лишь другой врач, но это уже противоречит профессиональной этике. Подобная логика наблюдается в любой корпорации. Чем более закрытым является институт, с которым мы имеем дело, чем сложнее туда попасть обычному человеку, тем сильнее влияние профессиональной этики, которую нередко трактуют как заговор всеобщего молчания, запрет на критику действий коллег. Находясь в больнице, пациент по умолчанию ограничен в свободе действий, так как не знает всех правил, но он все же остается человеком. Намного хуже обстоит дело с учреждениями закрытого типа, резиденты которых поражены в правах. Это дома престарелых, психиатрические больницы, интернаты, больницы закрытого типа и другие учреждения с высоким забором, выйти из которых намного сложнее, чем войти. Люди, содержащиеся в таких заведениях, превращаются в заключенных из знаменитого эксперимента Зимбардо. Они полностью деперсонализируются в глазах персонала.

Пренебрежение.

Вас презирают абсолютно все. У вас нет прав ни на что. Если вы уволитесь, никто не заметит. Вы на самом дне социальной лестницы, которую выбрали сами, но вряд ли у вас получится подняться на пару ступенек, так как для этого нужно получить образование. В то же время у вас есть возможность убивать. Казнить и миловать. Воспользуетесь этой привилегией? Надеюсь, вы ответите отрицательно. Но рано или поздно любого посещает мысль о том, что он вправе вынести приговор, и вот тут все оказывается предрешено. Вы всегда будете миловать, но рано или поздно вам придется кого-то «казнить».

Влияние среды.

Всеобщий корпоративный заговор молчания и профессиональная этика дополняются появлением своей компании, узкого круга лиц, которые тебя принимают. Так происходит с сестрами из «Лайнц». Вырабатывается общий язык, свои шутки и особая мораль. Человек не решается выступить против мнения группы, ведь тогда он будет исторгнут коллективом, и за этим последует социальная смерть. Сестры из «Лайнц» стали друг для друга семьей, их система ценностей подразумевала цинизм и небрежение к пациентам, а также пестование комплекса бога. Этих женщин не замечали и презирали коллеги и пациенты, но они знали, что в их власти лишать человека жизни или нет. Запротестуй кто-то из них, попроси помиловать пациента, и ее тут же изгнали бы из группы, а то и отправили бы под суд. Оказавшись в таком положении, человек волей-неволей стремится не выделяться, не высказывать собственного мнения.

Привычка к смерти.

Медицинские работники каждый день сталкиваются со смертью. Если обычный человек привык мыслить вне этой категории, то медперсонал не может себе такого позволить. Люди умирают – это естественный ход вещей. Осмыслить такое в принципе очень трудно, признавать это каждый день – почти невозможно. Смерть постепенно становится рутиной, одним из рабочих моментов, но не трагедией.

Привычка к насилию.

Если насилие практиковалось в семье, то, вероятнее всего, человек считает это чем-то нехорошим, но допустимым. В противном случае нужно согласиться с тем, что твои родители, муж или жена – монстры, а к этому готовы не все. Так насилие становится естественной частью жизни, как снег или дождь.

Признание.

Любая работа предполагает поощрение и признание, притом речь в данном случае вовсе не о жалованье. Человек ждет благодарности. В случае с публичными профессиями подразумевается отклик аудитории, а в медицине – факт спасения чьей-то жизни. Нередки случаи, когда ради признания заслуг медик ставил пациента на грань между жизнью и смертью, чтобы потом эффектно избавить его от гибели. Если же спасти больного не получалось, приходилось искать нового кандидата на чудесное исцеление. Это весьма специфичный мотив убийц демонстративного типа.

Сверхидея.

Вальтрауд Вагнер руководствовалась благородной целью – позволить людям распоряжаться их жизнью. Она мечтала подарить им возможность выбрать смерть, считая это право неотъемлемым для каждого человека. Вне всякого сомнения, это благой порыв, идея, достойная долгого обсуждения. Очевидно тут и другое. Медицинский работник обязан во что бы то ни стало продлевать жизнь пациента. Если же допустить, что в ряде случаев больной добровольно выбирает смерть, то рано или поздно врач задумается над тем, кому жить, а кому – нет. Эвтаназия запрещена в большинстве стран мира вовсе не для того, чтобы отсрочивать смерть умирающего. Таким образом сохраняется шанс спасти тех, кого еще можно вылечить.

Случай ангелов смерти из больницы «Лайнц» поражает не столько чудовищностью, сколько своей пугающей заурядностью. Никто из этих женщин не страдал психическим расстройством, не был жертвой ужасных манипуляций и не обладал изощренным умом убийцы. Так сложились обстоятельства, такой они сделали выбор. Вызывает тревогу то, что подобным образом могли сложиться обстоятельства в любой больнице мира. 

7. Отель смерти. Доротея Пуэнте

(1929–2011) Калифорния (США)



– Итак, повторим. Вы познакомились в баре с женщиной, которую обвиняют в семи умышленных убийствах, – уставшим голосом переспрашивает журналист Джон Шарп.

В редакции принято смеяться и подтрунивать над такими чересчур бдительными гражданами. Приблизительно в девяноста девяти процентах случаев это городские сумасшедшие, а еще один процент составляют шутники и хулиганы. Две девушки сидят на звонках и проводят первичный опрос. Если звонящий не демонстрирует явных признаков помешательства, оператор перенаправляет его на журналистов. Сколько Джон себя помнит, никто ни разу не сообщил ничего важного и интересного. Но разговаривать с этими людьми все равно нужно. Эта часть работы считается бессмысленной, но неизбежной. На этот раз своими новостями спешил поделиться очередной пожилой мужчина, которого слишком взволновала история с частным домом престарелых в Сакраменто. По его словам, он узнал в своей новой знакомой ту самую хозяйку «фабрики смерти», как ее окрестила местная пресса.

Джон еще раз бросает взгляд на фотографию, лежащую на столе. На ней изображена милая, интеллигентная старушка, как две капли воды похожая на его бабушку, а еще на соседку, двоюродную тетю, да и вообще на всех пожилых леди с аккуратно уложенными седыми волосами, большими очками и ядовито-красной помадой. Покажи Джону десяток таких снимков, и он среди них собственную бабушку не сразу отыщет. Старость зачастую придает человеку карикатурный вид, а шаржи обычно слишком похожи друг на друга, поэтому-то и стоят так дешево.

– Да, молодой человек, я абсолютно уверен в том, что это она, – с расстановкой произносит мужчина. Он уже явно закипает от необходимости раз за разом повторять одно и то же.

– Давайте вы сейчас попробуете описать свою знакомую, – предлагает Джон, но в ответ на это в трубке раздается тягостный вздох. – Я понимаю, что вам неприятны все эти уточняющие вопросы, но вы тоже должны меня понять: каждый раз, когда в новостях показывают фото разыскиваемого преступника, в редакцию поступают сотни звонков. Люди похожи друг на друга, а человек с фотографической памятью – большая редкость.

– Понимаю, но не могу же я все так оставить. Если увижу в новостях, что она кого-то убила, то не прощу себе, а если прекращу общение с милой женщиной, из которой мое воображение сделало монстра, то это будет мучить меня до конца дней, – уже чуть мягче говорит мужчина. – Она ведь и правда очень милая.

– Давайте поступим так. Через час будет очередной выпуск с этим сюжетом, и вы еще раз посмотрите на фотографию Доротеи Пуэнте, а потом, если все еще будете уверены, что именно с ней познакомились в баре, приезжайте к нам в редакцию и позвоните мне с первого этажа, вас пропустят.

– Хорошо, – выдыхает мужчина. Похоже, с ним впервые за последние несколько часов поговорили по-человечески.

Джон испытывает облегчение, услышав в трубке гудки, а через пять минут выкидывает разговор из головы. Спустя пару часов журналисту звонит охранник и сообщает, что его спрашивает человек по поводу Доротеи Пуэнте. Услышав эту новость, журналист издает стон, как будто его внезапно поразил приступ зубной боли, но все же просит пропустить посетителя.

– Как скажете, – с легким сомнением в голосе отвечает охранник.

Через пять минут из лифта выходит пожилой мужчина. Посетитель не кажется бродягой или нищим, но с первого взгляда видно, что он живет один и в крайней бедности. От него плохо пахнет, бейсболка скрывает немытые, но аккуратно зачесанные назад волосы, а на рукавах рубашки виднеются следы недавнего обеда. Мужчина явно чувствует себя не в своей тарелке и поэтому то и дело одергивает рубашку, закатывает рукава и проверяет, все ли пуговицы застегнуты.

– Итак, вы все же познакомились с Доротеей Пуэнте? – преувеличенно весело спрашивает Джон и пожимает руку растерянному старику.

– Вообще-то не вполне, – бормочет тот. – В новостях не показали фотографию, и я не смог себя проверить, как вы просили. Но мы договорились с ней завтра встретиться, и я решил, что тянуть с этим не следует. Могу я еще раз взглянуть на снимок?

Джон пододвигает мужчине фотографию старушки и направляется к столу, чтобы налить себе новую порцию слишком дешевого для столь солидной редакции кофе. Старик так растерян, что дело становится любопытным. Посетитель не походит на тех пожилых чудаков, которые в отчаянной попытке получить хоть толику внимания названивают в редакции газет и в полицейские участки. Скорее уж он выглядит как человек, который будет всеми силами избегать контактов с прессой и служителями закона.

– Мне кажется, это она, – говорит мужчина, отодвигая от себя фотографию. – Я уверен. Да-да, я уверен, что это она, – поправляет себя он, заметив скептический взгляд Джона.

Шарп скорбно вздыхает, но потом решает, что ничего страшного не произойдет, если он сейчас позвонит в полицию. Если это не она, то несколько человек потратят пару часов рабочего времени. В противном же случае его репортаж станет сенсацией года и заслужит пару телевизионных премий. Шанс маленький, но есть.