– Я искал, где вы маму похоронили, – сквозь зубы процедил Егор.
– Чью маму?
– Мою! Которую отец убил!!!
Наступило молчание. Глаз голубел в полумраке, точно рыба в мутноватой воде. Он как будто жил отдельной от Колодаева жизнью.
– Сомневаюсь, – неожиданно спокойным голосом сказал Колодаев. Глаз наконец-то моргнул.
– Чего?
– Вряд ли твой отец убил Нину. В день ее исчезновения он находился с нами.
Егор хотел сказать, что не надо ему впаривать эту фигню, он не купится. Но что-то заставило его промолчать. Колодаев говорил с легкой рассеянностью, как о фактах общеизвестных. А еще он перестал трястись.
– Когда Нина пропала, подозревали Юру. Разумеется. В таких случаях всегда считают виноватым мужа. Но если следствие ничего не нашло, значит, он действительно был чист. Хотя я тебя понимаю. Юра крайне неприятный человек. Даже отталкивающий.
«Сами вы отталкивающий!» – чуть не крикнул Егор, хотя считал точно так же.
– Значит, ты рыл в моем саду, потому что искал тело Нины?
Егор молча кивнул.
– А почему с этим… с этой…
Егор понял, что Колодаев говорит о миноискателе.
– У мамы был серебряный кулон.
– А, вот оно что… И ты искал его, а раскопал мой небольшой секрет… Мое наследство…
– Вы сказали, что деньги нашли и поделили, – напомнил Егор.
Колодаев помолчал. За дверью что-то прошуршало, и наружу выпорхнула красная купюра.
– Это тебе, – сказал Колодаев. – Чтобы все осталось между нами.
Егор ошеломленно уставился на деньги.
Зашуршало снова, и за первой купюрой на крыльцо приземлилась вторая.
– Я полагаю, мы договорились.
С этими словами Колодаев ткнул в колено Егора чем-то острым, и когда тот испуганно выдернул ногу, захлопнул дверь. Егор услышал, как щелкнул засов.
Деньги он все-таки подобрал. Сначала оставил на крыльце, но пока собирал миноискатель и укладывал в ящик, передумал.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Прежде чем подняться в квартиру, Егор выждал, прячась за трансформаторной будкой. Идти домой сразу казалось как-то неправильно. А вдруг за подъездом следят!
Через пять минут плюнул и выбрался из своего укрытия. От усталости ему стало почти все равно. Ранец так давил на плечи, словно он тащил за спиной гроб с покойником.
В квартире Егор разулся, доплелся до комнаты и бессильно повалился на кровать.
У него была цель. Он должен был найти мамино тело и припереть отца к стенке. Потому что это отец ее убил! Несколько дней – и все должно было раскрыться!
О том, что он будет делать, если что-то пойдет не по плану, Егор не думал.
Но из его затеи ничего не вышло. Что дальше? Возвращаться домой? Лучше сдохнуть! Оставаться у Севостьянова? И как долго старикан согласится терпеть его? Он вроде мужик добрый, хотя и бухает как не в себя…
«Поговорить с ним надо».
На Егора накатило облегчение. Он все расскажет Севостьянову. Старикан всегда к нему хорошо относился! Малиной кормил, когда они с Ленькой были маленькими. И разрешал им обрывать мелкие яблочки-ранетки… Другие не разрешали, а он разрешал!
При мысли о том, что хоть один взрослый будет на его стороне, Егор чуть не разревелся. Одернул себя. Пошел в ванную, умылся холодной водой. Даже зубы почистил, впервые с субботы.
Потом он слопал кусок колбасы из холодильника. Отлил немного бабушкиного морса в чашку, чашку вымыл и вытер насухо. Конспирация! Егор тихонько засмеялся. Отчего-то это было очень смешно: кон-спи-рация!
Скорее бы поговорить с Севостьяновым. Теперь у него появилась новая цель, до которой нужно добраться. Без цели Егор ощущал себя никчемным, полупустым.
Его осенило: он залез в ящик стола, раскопал в глубине среди проводов и наушников старый Ленькин телефон, черную «Нокию», всю в царапинах, из которой давно была вынута симка. Поставил ее на зарядку и задумался: может, захватить все-таки свой сотовый? Но он не был уверен, отслеживают ли владельцев по симке или внутри самого телефона есть какая-нибудь секретная плата, подающая сигналы… Нет уж, не стоит рисковать!
Зарядив старушку «Нокию», Егор сунул ее в карман. Симку ему купит Севостьянов. Все-таки с мобильником чувствуешь себя белым человеком! Можно змейку погонять, пока в электричке едешь…
Он запихал в пакет теплую куртку, зимние штаны и шапку. Подумал – и рассовал по карманам пять пар чистых носков. Теперь он готов к долгой зимовке! Напоследок повернул спиной фигурку Оптимуса Прайма на полке, чтобы Ленька сразу обо всем догадался, и сунул ему в руку свернутую трубочкой пятитысячную купюру – одну из двух, которые кинул на крыльцо Колодаев. Забросил на спину ящик с миноискателем, поглядел в глазок и вышел из квартиры.
Пока ехал в Красные Холмы, репетировал, что расскажет Севостьянову. Еще в разговоре с братом Егор заметил, что аргументы, которые в виде мыслей кажутся неопровержимыми, теряют всю свою убедительность, стоит произнести их вслух. Очень важно, чтобы Севостьянов поверил ему. Отец убил маму десять лет назад…
«А если это неправда?»
Егор ужасно не хотел задавать себе этот вопрос. Но что, если он действительно ошибся, а прав был Ленька?
Егору вдруг стало зябко. В электричке было тепло, к тому же он обмотался полосатым севостьяновским шарфом. Но его мороз продрал по коже. Егор вжался в спинку кресла, перевел дыхание.
Скорее бы добраться до Холмов.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Сергей Бабкин позвонил в школу и узнал, что классный руководитель Забелиных со следующего дня уходит в отпуск. Он договорился о встрече, досадуя, что придется отложить поездку в Красные Холмы.
Учительница оказалась маленькой, курносой, с круглым, как репка, личиком.
– Сейчас я своих охламонов загружу, и пойдем с вами в учительскую, – пообещала она и обернулась к гомонящим детям: – А ну успокоились немедленно!
Класс притих.
– Достали листочки из тетрадей, пишем все, что знаем по теме «Языковые семьи». Через двадцать минут вернусь и проверю.
В учительской было пусто и тихо.
– Вы до сих пор не нашли Егора? – озабоченно спросила учительница.
– Ищем. Мне пришлось подключиться к поискам, я помогаю волонтерам, – привычно соврал Сергей. – Вы знаете Егора с первого класса?
– Нет, я перешла в эту школу три года назад. Но мне сразу дали классное руководство.
– Что вы можете рассказать о нем?
– Хороший мальчишка, – неожиданно потеплевшим тоном сказала учительница. – Много дурости и фанаберий, но это пройдет. Перемелется. Бойкий, драчливый, сообразительный. Но совсем не злой, вот что важно. У большинства юношей в четырнадцать-пятнадцать лет наступает самый, извините, гнусный возраст, когда они не могут справиться с гормональной перестройкой организма. Выглядят как лоси, а самоконтроля – как у хомячка.
– В школе есть ребята, с которыми дружит Егор? – Сергей раскрыл блокнот и приготовился записывать.
– Ну, прямо уж дружбой я бы это не назвала… – Она почти дословно повторила слова Лени. – Егор по натуре заводила. Он сто раз подбивал одноклассников на такие проделки, что у меня волосы дыбом вставали. Однажды эти балбесы на спор прыгали со школьного каната: кто выше заберется и сиганет. Конечно, они положили один на другой то ли пять, то ли шесть матов, но они ведь не надувные! Чудом никто не переломался. Кто выше всех залез в итоге? Разумеется, Егор.
– А его брат? – с любопытством спросил Сергей.
– Леня? Он не участвовал. Сидел на скамейке и наблюдал. Сказал, что среди дураков должен найтись хоть один разумный человек, который позовет на помощь, если кто-то сломает шею. Он довольно цветисто выражается.
– Да, я заметил… То есть вы не думаете, что Егор может прятаться у кого-то из своих школьных приятелей?
– Честно говоря, не представляю, как такое возможно. Они все живут с родителями. Куда там спрячешься, в шкаф?
– А что вы скажете про Таню Бортник? Мне говорили, Егор за ней ухаживал…
– Бросьте! Кто вам такое сказал?
– Его брат.
– Леня? – Она высоко подняла брови. – Ну, это какая-то шутка.
Бабкин сверился с блокнотом и попросил прислать к нему по очереди Кротова, Данченко, Розовского и Лихачева. И Таню Бортник.
Учительница пожала плечами:
– С Таней вы точно зря теряете время. Предупреждаю сразу: я буду присутствовать при вашем разговоре!
– Разумеется.
Учительница оказалась права. Полтора часа спустя Бабкин вышел из школы с неприятным чувством впустую потраченного времени.
Четверо приятелей Егора были вполне нормальными балбесами. Их встревожило его исчезновение, но каждый твердил, что понятия не имеет, куда тот мог деться. Их отношения не выходили за пределы школы. Похоже, ни один из них не врал.
Таня Бортник, застенчивая белобрысая девочка, выглядела лет на двенадцать. Глядя, как она жмется к классной руководительнице, Бабкин подумал, что Егор никогда в жизни не увлекся бы этой малюткой.
Он догадался спросить, за какой партой сидит Таня. «Перед Забелиными», – ответила учительница. Бабкин мысленно встряхнул Леню за шкирку. Вот почему маленький паршивец назвал Бортник! Это было первое имя, которое пришло ему на ум.
Ну и чей же портрет висел над кроватью Егора?
Ни Юрий, ни Тамара не дадут ему ответа. Сергей уже понимал, что в семье Забелиных вся любовь отца и бабушки досталась одному сыну из двоих.
«Фото матери», – подумал Сергей. Скорее всего, бедный парень держал там фотографию Нины.
Но почему Леня ему солгал?
Сев в машину, Бабкин отправил сообщение Илюшину: «Еду в Красные Холмы».
Сергей испытывал необъяснимую уверенность, что мальчишка прячется на даче. Он знал, что дом проверили первым делом, а местный участковый предупрежден. Ключи от дачи были на месте. Егор не умел ни отпереть замок, ни включить отопление.
И все-таки, все-таки… На записи с камеры наблюдения видно, как Егор в кепке и тонкой курточке, с рюкзаком на спине целеустремленно шагает к остановке. Леня сказал: «У него был план».
Егор вспыльчив, умеет наживать себе врагов. Подросток, везде и всем создающий проблемы: учителям, родителям, тренерам. Упертый, но умный или, по крайней мере, неглупый. Бесстрашен. Способности выше средних, как любят говорить педагоги.
Мог бы стать центром притяжения в классе, но слишком независим для этого. К тому же их двое. У Лени Забелина характер и не лидерский, и не компанейский; наблюдатель, который держится в стороне от главных событий. Братья слишком привязаны друг к другу, чтобы Егор отпочковался от Лени и возглавил какую-нибудь школьную группировку.
«Парень в конфликте с отцом и бабушкой, – размышлял Бабкин. – Да еще и Шурыгина его обманула. Чтобы после этого он искал укрытия у родителей одноклассников? Маловероятно».
Он вспомнил расследование трехлетней давности. Сбежавшую из дома шестнадцатилетнюю девочку спрятал ее бывший партнер по бальным танцам. Парень стащил ключи от второй квартиры родителей, из которой выехали арендаторы, сделал дубликат и привел подругу в опустевшее жилье. Две недели он подкармливал ее, таская продукты из своего холодильника. Илюшин тогда заметил, что девчонке стоит выйти за этого танцора замуж: не каждый обеспечит подругу квартирой и пропитанием, да еще с такой находчивостью.
Но у родителей одноклассников не было пустующих квартир.
Так куда направлялся Егор Забелин?
Красные Холмы оказались ровными, как блюдце. Лишь в одном месте блюдце треснуло. Из разлома лезли когтистый шиповник и ежевика.
На другой стороне оврага виднелось несколько домов. Все, кроме одного, выглядели нежилыми.
Бабкин оставил машину в центре деревни, возле магазина, и пошел пешком. От ветра над головой гудели провода. С облетевшего тополя неслись по воздуху последние листья: желтоватые, болезненные, ломкие. Пахло кострами и близким осенним лесом. Краем глаза он ловил в подмороженных садах какое-то движение, но на дороге ему никто не встретился.
Сергей не удивился бы, если бы увидел Егора преспокойно катящим на велосипеде. Казалось, мальчишка может вывернуть из-за угла в любую минуту.
Дойдя до оврага, Бабкин остановился за кустами, наблюдая за домами на противоположной стороне. Движение? Шевеление в окнах?
Нет, все тихо.
Он пересек овраг, пытаясь представить, каково карабкаться по склону ранней весной, по колено в грязи. Или зимой, когда навалит снега. Вера говорила, что овраг планировали засыпать после того, как он перерезал дорогу, но потом, как обычно, что-то пошло не так. Бабкин насчитал пять домов. Пять неудачников-отщепенцев, значит.
Дом Тамары Забелиной ему не понравился. Вроде бы аккуратный коттедж из белого кирпича, а торчит как бельмо на глазу. Небольшой, всего два окна. Ограда покосилась, сад запущен. Будь здесь Маша, сказала бы что-нибудь о поэтичности заброшенных домов… Ей нравились буйно разросшиеся кусты в палисадниках, старая автомобильная рухлядь, десяток лет ржавеющая во дворах, – то, что когда-то принадлежало человеку, но было покинуто и обрело собственную жизнь. Хотя этот скучный коттедж, пожалуй, не произвел бы на нее впечатления. Было в нем, как и в Юрии Забелине, что-то плоское, словно нарисовали на холсте декорацию, выставили и наспех подперли досками.
Бабкин поднялся на крыльцо, подергал толстую металлическую дверь. Перед ней в пыли сморщились сухие листья. Обойдя дом, он убедился, что все окна заколочены.
Над соседней избой поднимался слабый дым. Бабкин помнил, что соседа Забелиных зовут Василием.
Он толкнул калитку и вошел.
– Эй, хозяева! День добрый!
Из сарая показался высокий тощий старик в длинной, как ночнушка, фланелевой рубахе и тренировочных штанах. На ногах у него были тапки.
– Ты кто такой? Смотри, собаку спущу!
– Была бы у тебя собака, отец, давно бы меня загрызла, – сказал Бабкин.
– А ты чего фамильярничаешь? – хмуро спросил тот и потер слезящиеся глаза. С трех шагов Сергей учуял запах табака и перегара. – Еще папашей меня назови. Чего тебе надо?
– Поговорить мне с вами надо, Василий… – миролюбиво сказал Сергей. – Извините, не знаю вашего отчества.
– Семенович. О чем?
– Василий Семенович, у ваших соседей, Забелиных, в субботу пропал сын, Егор. Вы его здесь не видели?
Старик помолчал, жуя щеки.
– У Забелиных… – протянул он наконец. – Вроде бы никто у них не появлялся. Я бы услышал. Хотя кто его знает… Когда это было?
– В субботу.
– Это сколько дней уже прошло?
– Сегодня вторник. Три дня назад.
Старик шмыгнул носом. То ли он что-то пытался подсчитать в уме, то ли переключился на свои мысли. Известие о побеге соседского мальчишки не вызвало у него особого любопытства.
– Хрен его знает, – сказал он наконец. – Вроде в субботу я уходил. Или не в субботу… Сегодня вот точно еще никуда не уходил. Может, уйду еще. Это уж как сложится.
Он привалился к стене сарая и закурил.
Бабкин понял, что ничего не добьется. Перед ним был старый бесполезный пьяница.
– А чего он сбежал-то? – равнодушно спросил старик. – Как его зовут, ты сказал?..
– Егор. Поссорился с отцом, – коротко ответил Сергей. Он не был уверен, что это настоящая причина побега.
– А-а… Ну, бывает. С батей поругаться – это святое. Пороли, значит, мало. Побегает, вернется.
– Семья за него очень переживает, – сказал Бабкин, покривив душой. – Пожалуйста, если вы увидите его, позвоните мне.
Он протянул Василию визитку.
– Ишь ты. Целый частный детектив! – Тот насмешливо покрутил визитку и сунул в нагрудный карман. – А сколько лет-то беглецу твоему?
Бабкин подумал, что мерзкий старый хрыч забудет о его просьбе, как только за ним закроется калитка.
– Четырнадцать.
– У-у, взрослый парень. – Василий задумчиво почесал в носу. Пепел с сигареты падал ему на тапки.
Бабкин сообразил, что старик даже не узнает мальчика при встрече.
– Вот его фотография. – Он вытащил из кармана сложенную вчетверо распечатку.
Трясущейся рукой старик без особой охоты взял снимок. Всмотрелся и затем свернул в трубочку. «Задницу свою он подотрет этой фотографией», – зло подумал Сергей.
– А я его маленьким помню, – неожиданно сказал Василий. – И брата его. Они тут с матерью бегали, в бочке плескались… Веселые были ребятки. И Нина была хорошая.
На мгновение из старого бессердечного пня проглянуло что-то человеческое. Сергей спросил себя, не рассказать ли ему, что Нина жива или, по крайней мере, была жива вчера утром… Но старик с такой неприязнью смотрел на него и так равнодушно отнесся к судьбе Егора, что он передумал.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Как только сыщик закрыл за собой калитку, Севостьянов утратил всю свою сонную медлительность. Он быстро запер сарай на ключ, нацепил очки и последовал за Бабкиным. Сыщик шел по деревне, стучась в дома. «Фотокарточку показывает, – сообразил Севостьянов. – Ну, это и без него уже участковый сделал, ничего страшного».
Вовремя пацан уехал! Лишь бы не вернулся раньше времени.
С отцом он поссорился, ага, как же! За дурака Севостьянова держать не надо. Может, Егор и повздорил с Юркой, но сбежал он не поэтому.
Севостьянов видел, как сыщик, обойдя деревню, сел в свою огромную черную тачку и уехал.
Ну вот и еще одного отвадили! Славненько.
Однако ищут Егора всерьез! Сначала полиция приезжала, потом какие-то девахи. А теперь, значит, целый частный детектив. Что-то странное творится. Чтобы Тамара наняла сыщика? Да она за копейку удавится!
Может, Егор у нее деньги украл? Это плохо, конечно. Но мальчонку он им не выдаст. Пусть пока живет здесь. Перезимует – а там ясно будет, куда его пристроить.
Севостьянов пошел домой. Пару раз оглянулся – нет, никто не следит.
Он продавал самогон последние двадцать лет. Жена плаксиво твердила: «Вася, под статьей ходишь». А куда деваться? На пенсию жить? Свой дом Севостьянов любил. Но изба, даже самая крепкая, постоянно требует денег. Недавно пришлось менять насос и чинить унитаз. Севостьянов столько отвалил – до сих пор больно вспомнить. А по морозу бегать в уличный сортир он слишком старый. Не хочется потом почками маяться. Еще и дороже выйдет, к слову сказать.
К предыдущему участковому Севостьянов нашел подход. Пятнадцать лет оба не знали горя: участковый имел на столе самогон отличного качества, а Севостьянов – тишину и спокойствие. Никто его не тревожил.
Но участковый вышел на пенсию, и на его место сел новый, хваткий и прыткий. Именно к нему и ходил Севостьянов в воскресенье, чтобы аккуратно договориться. Начал с подношения. Прежде чем говорить о делах, необходимо ублажить маленького районного божка.
Про Егора участковый его почти не расспрашивал. Сунул небрежно Севостьянову под нос фото плохого качества, подержал две секунды и выдернул обратно.
Волонтеры тоже отнеслись невнимательно к старику.
А сыщик и вопросы задавал, и снимок оставил. Еще и по деревне прошелся, не стал полагаться на предшественников. Въедливый, гад.
Что же все-таки натворил Егор?..
Когда Забелины купили дом, Севостьянов не обрадовался. Чужие любопытные морды под боком ему только во вред. А соседи всегда любопытствуют, особенно бабы.
Баб в семействе было две.
Тамара, старшая, тащила на себе все хозяйство. Севостьянов был поражен ее работоспособностью. Шесть утра – она уже на огороде. Вскопала, разрыхлила, полила, прополола. К восьми готовит завтрак, чтобы сыну, невестке и внукам подать свежее, горячее. Сырники пекла, блины. Запах – на всю округу. Мальчишки бегали по двору, как котята, с перемазанными сметаной мордашками.
После завтрака снова на огороде. Севостьянов не раз наблюдал, как она таскает ведра, тяжеленные шланги, обрубки деревьев… Сильная баба, выносливая! Когда начинался ягодно-грибной сезон, часами пропадала в лесу. Ни разу не случалось, чтобы вернулась с пустыми руками. Даже когда опытные грибники кривили рожи: мол, пустое лето, ни сыроежки, ни подберезовика, – Тамара хоть небольшую корзинку, но приносила.
Севостьянов уважал таких женщин. Хозяйка! Дома у Забелиных, правда, было неуютно, хоть и чисто.
Анюта, его жена, почему-то невзлюбила Тамару. Казалось бы, соседки, почти ровесницы, – но от общения Аня уклонялась как могла. «У нее глаза холодные». Севостьянов пару раз присмотрелся: нормальные глаза. Ну, выпученные слегка. Зато вся Тамара ладная, плотная. В такую если ткнешь, то палец не провалится в дряблое, а спружинит, как от резинового мяча. Севостьянов эту приятную упругость в женщинах очень ценил.
Но потом кое-что стал подмечать и сам.
В начале сентября одна из деревенских старух ушла за грибами и не вернулась. Такое случалось не впервой. Все кто мог отправились на поиски. Лес с трех сторон ограничен дорогами, рано или поздно куда-нибудь выйдешь. Но человек старый, слабый… Могла и ногу сломать, и сознание потерять.
Севостьянов оделся потеплее, рассовал по карманам фонарик, спички, компас и бутылку с водой. Общий сбор закончился полчаса назад. Юрий и Тамара Забелины на нем тоже присутствовали. Нина по какой-то надобности уехала с сыновьями в город. Обычно молчаливый Юрий даже выступил: предложил на будущее закупить рации, чтобы поисковые группы могли связываться друг с другом. Предложение, конечно, никто не поддержал, да и не ко времени оно было. Но все запомнили, что новое семейство активно участвует в жизни деревни.
Небольшими группками потянулись к лесу. Севостьянов задержался и вдруг увидел соседа. Тот подправлял засов на калитке.
– Юрий! – окликнул он. – А ты чего не собираешься?
Тот что-то забормотал в ответ. Севостьянов вдруг понял: да Забелин и не планировал идти на поиски! Выступил – и обратно на свой огородик.
Недоверчиво усмехаясь, он рассматривал Юрия. И тут как чертик из табакерки выскочила Тамара.
– Василий, да ведь незачем в лес идти, – очень убедительно сказала она.
– Почему незачем? – не понял он.
– А какая разница, найдут ее или не найдут?
Севостьянов усмехнулся:
– Ну, разница очень даже есть. Если найдут, будет тетка Лиза живая. А не найдут, будет мертвая.
– Вот я и спрашиваю тебя, Василий Семеныч: какая разница? – вкрадчиво повторила Тамара.
Севостьянов непонимающе замолчал.
– У вашей Лизы ни детей, ни внуков, – напомнила Тамара. – Ей сколько? Восемьдесят четыре?
– Восемьдесят шесть, – неохотно сказал Севостьянов.
– Ну вот! Восемьдесят шесть… Развалина! Если не сегодня помрет, то через месяц-другой. Может, еще будет мучиться перед смертью от какой-нибудь опухоли. А в лесу вечерком на закате уснет тихонечко головушкой во мху, а утром не проснется. Разве плохо?
Тамара так светло и безмятежно описывала лесную смерть Елизаветы, что Севостьянов дрогнул. Ему представилось, как долговязая Елизавета снимает с головы платок и ложится в густой изумрудный мох с умиротворенной улыбкой на губах.
Он тряхнул головой.
– Пасторальную картинку рисуешь, Тамара. Себе бы, поди, такой смерти не захотела? Лучше в теплой постели умирать, нет?
– А это каждому свое, – снисходительно сказала Тамара. – Может, Елизавете господь бог судил в лесу помереть.
– Или она просто дура старая, – сказал Севостьянов. – Насчет господа бога я не в курсе, а в старых дур верю. Навидался за свою жизнь.
Он косо глянул на молча стоящего с отверткой Юрия и ушел.
Перепуганную Елизавету нашли на втором часу поисков.
Самое неприятное, что все вышло так, как говорила Тамара. Старуха умерла спустя четыре месяца. Смерть ее прошла почти незамеченной.
Мальчишки у Забелиных росли шебутные, веселые. Севостьянов был равнодушен к детям, но за этими двумя ему нравилось наблюдать. Годовалые они были неотличимы друг от друга. Чуть подросли, стала заостряться разница. Один – головастый увалень, крупный, как медвежонок, повсюду лезет. Второй – чисто олененок. Ножки тоненькие, шейка длинная. Взбрыкнул и поскакал. Потом замер, разглядывает что-то в траве, ресницами машет. Смешные!
В Нине Севостьянов так и не разобрался. Она целыми днями присматривала за детьми. Когда сыновья спали, сидела с книжкой, расстелив покрывало на лужайке. Приветливая, улыбчивая. Часто спрашивала, не мешают ли им с женой мальчишки. Но за этой приветливостью Севостьянову чудилось что-то странное. Несколько раз он видел, как она, направляясь куда-то, останавливается и замирает, словно забыла, куда шла. Смотрит в пустоту, и взгляд как у лунатика. Жена сказала, у женщин такое случается от недосыпа.
Может, и правда дело в недосыпе. Но у Севостьянова от ее лица мороз бежал по коже. Однажды после такого «замирания» Нина очнулась и повела мальчишек ловить головастиков в пожарном пруду. Севостьянову до сих пор неловко было вспоминать, как он тайком потащился за ними. Ему привиделись, будто кошмар наяву, двое утонувших пацанят и Нина на берегу пруда все с тем же сонным, ничего не выражающим взглядом.
Никто, естественно, не утонул. Наловили головастиков в банку и отправились домой, по уши в грязи.
Когда у Якимовых на другом конце деревни случился пожар, погорельцы пошли просить денег по соседям. Тамара не дала ни копейки. Севостьянов при случае спросил: почему?
– Государство им выплатит страховку. – Тамара пожала плечами. – Нам-то за что расплачиваться? Не меня надо спрашивать, а тебя. Ты, Василий, почему дал им денег?
– Пока они ту страховку выбьют, пройдет много времени. Людям надо где-то жить, одеваться…
– У этих людей родственники в Казани. Пускай туда едут и живут. А они на чужом горбу хотят прокатиться.
Про родственников в Казани Севостьянов не знал и заткнулся.
Тамара с ее прагматичным подходом к действительности занимала его. Севостьянов восхищался тем, как ловко она балансировала, чтобы не вызвать осуждение общества и в то же время соблюсти свои интересы. К его удивлению, они с Юрием быстро заслужили славу отзывчивых соседей. Тамара умела одарить ненужным кабачком так, что человек чувствовал себя облагодетельствованным. Она нравилась людям. Не была болтливой, но умела высказаться вовремя и к месту. Севостьянов заметил, что меньше чем через год все вокруг были уверены, что Забелины принимали участие в поисках заблудившейся старухи наравне с остальными.
А потом появилась кошка.
Первым ее заметил Севостьянов. Тощая, длинная, с роскошным хвостом. Белая в зеленом ошейнике. Домашняя, значит.
Кошка гадила в Тамарином укропе, изогнув хвост вопросительным знаком.
– А ну пшла! – рявкнул Севостьянов.
Кошка метнулась прочь.
«Ну все, повадилась», – подумал он и оказался прав.
Несколько дней спустя Тамара пожаловалась, что приблудная тварь разрывает ее грядки. Незваную гостью гоняли, но она возвращалась снова и снова. В конце концов озверевшая Тамара провела расследование.
Выяснилось, что кошка принадлежит Каблуковым.
Каблуковы, Виталий и Ирина, жили через дом от Забелиных. Севостьянов с ними почти не общался. Виталий был из породы умников, он таких недолюбливал. Интеллигент гротескного вида: жиденький, сутулый, с бородкой и в очках. Несмотря на карикатурный облик, Каблуков был рукастый мужик и взаправдашний ученый. Севостьянов зачем-то помнил, что он занимается нелинейно-оптическими кристаллами.
Когда Тамара пришла с претензиями, Каблуков поднял ее на смех.
– Милая моя, кошка – это не собака, ее на цепь не посадишь. В деревне кошки испокон веков гадили, гадят и будут гадить где пожелают! Такова их кошачья природа.
– Вот пусть она на вашем участке и серит! – злобно сказала Тамара.
– Я, конечно, попрошу ее об этом, – с издевательской ухмылкой пообещал Каблуков. – Но она чрезвычайно мало прислушивается к моему мнению. Я для нее, увы, не авторитет, уважаемая Тамара Григорьевна!
Тамара нехорошо ухмыльнулась.
– А может, ружье для нее будет поавторитетнее?
– Намеренная порча чужого имущества? – прищурился Каблуков. – Не советовал бы. Кошка наша, документы имеются. У нее, между прочим, и фотография в паспорт вклеена.
– Заприте ее дома!
– Вы меня извините, но у вас одна идея безумнее другой. Это в городе, милая моя, кошку можно запереть в квартире. А в деревне кошка орет и раздирает косяки. У нее есть ум и жажда жизни. Удержать ее в комнатах невозможно, да это и глупость, честно говоря. Животное должно наслаждаться прогулками, а не сидеть в четырех стенах.
– И что же мне делать? – вскипела Тамара. – Она мне весь огород испакостила, дрянь такая!
– Я бы рекомендовал пустырник, – елейным голосом пропел Каблуков. – Десять капель на стакан, принимать до еды три раза в день.
Севостьянов видел лицо Тамары, когда она возвращалась от Каблукова, и ему стало не по себе.
Первое время он был уверен, что она потихоньку удавит кошку. Что ей документы! Пропало животное – так мало ли отчего! Собаки задрали. Поди докажи.
Но проходили дни, а ничего не менялось.
Севостьянов вздохнул с облегчением. Может, кошка и противная, но жена Каблукова в ней души не чает. Жалко будет обеих.
Казалось, Тамара последовала совету соседа и смирилась. При встрече они с Каблуковым подчеркнуто вежливо здоровались. О кошке больше не упоминали.
В начале весны Каблукова разбил инсульт. Речь вернулась быстро, но ходить он не мог: делал шаг и заваливался. В июне жена привезла его на дачу. Следом за Каблуковым из такси вытащили инвалидное кресло, будто стиснутое большими блестящими колесами.
В солнечные дни Каблукова сажали в коляску. Он сам доезжал до задней калитки, за которой начинался склон, и сидел, любовался видом, понемногу задремывая. Кошка сворачивалась у него на коленях.
– Через месяц в санаторий, – дребезжащим голосом сказал Каблуков, когда Севостьянов зашел его навестить. – Будут ставить меня на ноги в буквальном, хе-хе, смысле! Не надо, не надо сочувствия! Верю, что объединенные усилия врачей и пациента сотворят чудеса.
На следующий день после этого разговора Севостьянов возвращался из магазина и услышал пронзительный визг. Кричали у Каблуковых. Прибежав, он не нашел никого ни дома, ни в саду. Выскочил за калитку и увидел душераздирающую картину.
Овраг, рассекший деревню, огибал участок Каблуковых, постепенно теряя глубину и истончаясь, будто змеиный хвост. Задняя калитка выходила на край оврага. Жена Каблукова боялась, что однажды их сад сползет вниз, и сажала можжевельники, чтобы укрепить склон.
На дне оврага лежал неподвижно Каблуков. Чуть поодаль валялась перевернувшаяся коляска. Ирина, рыдая, трясла мужа за плечо.
Севостьянов сбежал по тропе, во весь голос призывая помощь. Сперва он испугался, что сосед свернул шею. Но Каблуков был жив. Он слабо стонал, когда Севостьянов поднял его и потащил наверх.
Придя в себя, Каблуков рассказал, что произошло. Он задремал в своей коляске, забыв заблокировать колеса. Уклон был почти незаметен, однако его хватило, чтобы коляска тронулась.
На краю оврага Каблуков очнулся, но было поздно: он понесся вниз, как на санках. На очередном ухабе его выкинуло из кресла.
– Легко отделался, – сказал вечером Севостьянов жене. – Сломал пару ребер и мизинец на левой руке. Ну, синяки, конечно. И перепугался до смерти. Храбрится наш ученый, но челюсть у него тряслась – аж зубы стучали, как стаканы в поезде.
Что-то не давало покоя Севостьянову в истории, рассказанной несчастным Каблуковым. После ужина он вернулся в его сад и остановился, немного не доходя до калитки.
«Забыл заблокировать колеса? Вот уж сомнительно. Коляска двинулась бы, Каблуков не мог этого не заметить».
Он скорее поверил бы, что изведенная придирками жена в сердцах толкнула коляску. Но Ирина была у соседки. Она подняла крик, когда вернулась и не обнаружила мужа на месте.
Севостьянов пошел домой. По дороге вспомнил, что хотел забрать дрель, которую Юрий одолжил неделю назад, и свернул к Забелиным.
Ему открыла Тамара.
Севостьянов поразился ее облику. Она выглядела как невеста в шаге от алтаря: разрумянившаяся, с сияющим взглядом.
– А, Василий! Здравствуй-здравствуй! Чем порадуешь?
Севостьянов хотел напомнить про дрель, но вместо этого сказал другое:
– Про Каблукова слышали?
– Ох, да! Не везет ему, бедняге! – Тамара скривила рот, удрученно покачала головой. – Ничего, в санатории его подлечат.
Севостьянов сделал шаг назад.
– Ты чего? – удивилась Тамара. – Забыл, зачем пришел?
Он не сводил с нее глаз. Эта детская радость, этот нежный румянец…
«Дождалась, когда Ирина уйдет. Подкралась к коляске. Каблуков спал. Сняла коляску с тормоза и чуть-чуть подтолкнула. Больше ей ничего не нужно было делать».
– Да что с тобой? – Тамара начала сердиться. – Или пьяный?
Севостьянову стоило промолчать, но он вместо этого сказал:
– Ты ведь за ручки взяла коляску, да? Значит, там остались твои отпечатки. Тогда тебя, Тамара, будут судить. Ты могла убить человека.
Она поменялась в лице. В глазах мелькнуло сомнение: Тамара вспоминала, бралась ли за ручки.
Это длилось не дольше двух секунд. Но за это время Севостьянов окончательно убедился, что его догадка верна.
Сомнение сменилось торжеством. И ему он тоже мгновенно нашел объяснение: нет, не бралась она за ручки, толкнула в спинку.
– Злые шутки у тебя, Василий, – упрекнула Тамара. – И сам ты злой!
– Из-за кошки… – медленно проговорил Севостьянов, вглядываясь в нее с любопытством и отвращением. – Из-за грядок своих… едва человека не угробила.
Тамара сморщила нос.
– Если бы хотела угробить, то не из-за грядок, – спокойно возразила она. – А потому что унизил он меня. Говорил как с дешевкой. Умный такой, безнаказанный. А боженька возьми да накажи его!
«Да ведь она совершенно безжалостная баба, – осознал Севостьянов. – Я, дурак, все приписывал ей прагматизм… А у нее просто ни сердца, ни совести. Натура такая: глухая и черная».
– Ты спихнула Каблукова в овраг, – повторил он.
Тамара поморщилась и махнула рукой:
– Иди, проспись! Не вздумай дома трепаться. Побереги жену.
Севостьянов отчетливо расслышал в ее голосе угрозу.
Когда Егор появился на пороге, Севостьянов охнул про себя. Только этого не хватало! У него налаженное дело, самогонный аппарат в сарае, кладовка заставлена бутылками… Придут искать пацана – весь бизнес накроется.
Он велел Егору сидеть тихо и не высовываться. Но тот, едва оклемавшись, смылся по своим делам. Севостьянов для себя решил так: убежище предоставит, накормить – накормит. На этом все. Он не подписывался нянчить чужих детей.