– Тридцать тысяч… Все, что у меня имелось на тот момент, я не держу большие суммы дома наличными, это чрезвычайно опасно… В соседнем поселке в прошлом году ограбили целую семью…
– Заткнись. – Меньше всего Мордовина интересовали страхи Колодаева. – Пацан убег из дома и до сих пор не вернулся. Полиция может прийти ко мне и к тебе.
– Я ни при чем! – взвился Колодаев. – Я буду все отрицать, эта глупая история не имеет ко мне никакого отношения!
– Ты идиот, что ли? Если соседи расскажут, что видели парня возле твоего дома, менты возьмут тебя за яйца.
– Не смей говорить со мной в таком тоне!..
Мордовин скрипнул зубами.
– Паша, – как можно мягче сказал он. – Не вздумай врать, что не видел мальчишку. Скажи: был, расспрашивал про погибшую мать. Тебе нечего было ему ответить. Он ушел.
Из трубки донеслось сопение.
– Выходит, он и у тебя побывал. – Колодаев перестал заикаться, и Мордовину это не понравилось. – Что ты ему рассказал?
– Я ему ничего не рассказывал. За кого ты меня принимаешь!
Мордовин вспомнил, как пацан крутился в гараже вокруг «Кадиллака», и поморщился.
– Скажи правду, Рома. Ты нас выдал, да?
– Что ты несешь, дурак!
– Учти, я не стану выгораживать тебя и Забелина! На скамье подсудимых вы будете сидеть рядом со мной!
«Пристрелить его, что ли», – неожиданно подумал Мордовин.
– Я оставил письмо у нотариуса с указанием вскрыть после моей смерти, – испуганно сказал Колодаев, словно прочтя его мысли. – В нем изложены все подробности событий пятнадцатого октября две тысячи девятого года…
– Врешь. Ничего ты не писал. Пожилился бы платить нотариусу. Что я, не знаю тебя, что ли…
– А вот и написал, вот и написал! – плаксиво закричал Колодаев.
– Вбей в свою тупую башку: Егор Забелин был у тебя, расспрашивал о матери. О его исчезновении ты ничего не знаешь. Отцу его не звонил, потому что последние десять лет вы не разговариваете из-за пьяной ссоры. Ты все запомнил, Паша?
Он нажал отбой, не дожидаясь ответа.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Все надежды на Севостьянова оказались тщетны. Егор понял это, как только взглянул на старика. Тот едва стоял на ногах. Заметив выражение его лица, Севостьянов подмигнул:
– Было что отметить! Давай-ка тащи нам закуску…
– Я пить не буду, – испуганно сказал Егор.
Старик захохотал в голос:
– Тебе никто и не предлагает! Когда бриться начнешь, тогда посмотрим.
Севостьянов стоял в проеме сарая, придерживаясь за дверной косяк. Но речь у него была связная и четкая, и Егор подумал, что, может, старикан не так пьян, как кажется.
– Откуда закуску нести? Из холодильника?
– Из холодильника я и сам могу! В погреб слазь. Пару банок вытащи.
– С чем?
– Какие на тебя смотрят, те и тащи.
В погреб Егор уже спускался прежде. Нужно завернуть за угол дома, где из кустов крапивы торчит маленькая кирпичная постройка, которую Севостьянов называет ледником, толкнуть металлическую дверцу, включить лампочку под потолком, размотать шнур, поднять тяжеленную крышку погреба в полу, спустить вниз на шнуре другую лампочку и самому осторожно слезть по крутой лестнице. Внизу промозгло и пахнет как в могиле. Зато на стеллажах выстроились банки с солеными помидорами, огурцами, грибами и даже с вишней в сладком сиропе. Вишня трехлитровая, здоровенная. Егор как раз такую вытаскивал в воскресенье по просьбе старика.
Он толкнул дверцу, нащупал на стене выключатель. С усилием потянул крышку погреба и оставил открытой. Снял смотанный провод с гвоздя и принялся медленно, чтобы не разбить лампочку, опускать ее вниз, как крючок с наживкой в черную прорубь.
Его снова обожгло страхом. Наверное, от темноты под ногами, которую тусклый свет лампочки проталкивал вглубь, словно утрамбовывал, и на самом дне погреба темнота собиралась в плотную черную массу.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Вода зашумела в стояке, и Тамара насторожилась. Всю жизнь прожив в этом доме, она знала голоса всех труб. Шумело в нижней квартире, наискосок.
Юра на работе. Ленька в школе до четырех: у него уроки и художественная студия. Вернись он раньше, позвонил бы бабушке.
Она оделась, спустилась на один пролет и встала перед квартирой. Открыть своим ключом?.. Или сразу в полицию звонить?
За дверью послышались шаги. Тамара отпрянула, взбежала на свой этаж, притаилась. Из квартиры кто-то вышел. Она перегнулась через перила и увидела, как по лестнице тяжело, по-стариковски ступая, спускается Егор. Тамара чуть не окликнула его. На спине у него висел странный темно-зеленый ящик, в руке болтался туго набитый пакет. Она прикусила язык.
Идет как ни в чем не бывало! Как будто не его с полицией ищут!
Тамара высунулась в окно. Егор шагал по направлению к остановке. Шея обмотана броским красно-белым шарфом. Где-то она уже видела этот шарф…
Проработав много лет на рынке, Тамара всю жизнь имела дело с вещами. Она могла узнать пальто, которое продала покупательнице много лет назад. А шарф был выразительный, явно не фабричной, а ручной вязки…
В памяти ожили соседи по даче: старый алкаш и его жена. Ходить в последний год ей было тяжело, вот она и вязала целыми днями. Из-под ее пальцев выходило разнообразное уродство, вроде того шарфа, что на Егоре. Ничего из этих вещей после смерти жены алкаш не носил. По правде говоря, Тамара думала, что он их давным-давно сжег.
Она зашла в квартиру сына и проверила, не оставил ли Егор каких-нибудь следов.
Следы нашлись: пятитысячная купюра, свернутая в трубочку. Тамара вытащила ее из лапы пластикового уродца, расправила и сунула в карман.
Откуда Егор взял деньги? Севостьянов мог подкинуть пару стольников, не больше. «Обнаружил Юркин тайник», – мелькнуло у нее в голове. Это все объясняло.
Тамара поднялась в свою квартиру. В спальне присела перед одной из розеток, поддела ее отверткой и вытащила. Открылась нора. В ней, обернутые полиэтиленом, лежали деньги.
Она пыталась подсчитать их, но сбилась. И сын отсюда брал, и она сама… Выходит, и Егор добрался… Вот хорек!
«А если нашел деньги, вдруг сумеет разузнать, откуда они?» Тамара похолодела. Поедет, например, к кому-нибудь из бывших Юриных дружков, а они ему все расскажут по глупости… «Он ведь тогда и Юру сможет шантажировать, – думала она. – Или даже без всякого шантажа заложит, просто от злобы. Юра его наказывал, иногда и подзатыльники отвешивал. Егор ведь не понимает, что все это для его же пользы. Найдет тех людей и все им выложит, чтобы отомстить отцу».
Обосновался он у Севостьянова, это ясно. Тамара надеялась, что тот давно помер… Ан нет, жив старый хрыч. Чужих детишек к себе переманивает.
Внезапно Тамаре открылось, зачем Егор оставил деньги. Словно ангел спустился с небес и нашептал: «Он брата с собой хочет увести».
Деньги – чтобы Ленечка вызвал такси. Егор наверняка где-нибудь и адрес оставил… Или Севостьянов отправит сообщение на Ленин телефон – чего проще!
Тамара вернулась к себе, быстро собралась. Одежду выбрала неброскую, темную. Ключи от дачи долго искала, все перерыла, пока вспомнила, где они. И пошла на остановку вслед за Егором.
На автобусе до станции, потом на электричке, а там и пешком пройтись можно. На платформе она едва не налетела на внука. В последний момент нырнула вправо, спряталась за каким-то жирным мужиком – дай бог тебе здоровья, мил человек, кушай побольше! – и укрылась за рекламным стендом.
Егор бабушку не заметил. Ему на окружающих всегда было наплевать, что в детстве, что сейчас.
Тамара скользнула в соседний вагон. В ней зрела тяжелая ярость.
Вот, значит, как… Сначала отца едва до инфаркта не довел. Теперь хочет брата сманить, как лучшего телка со двора. Цыган, уводивших коней, били смертным боем. И правильно! А если дитя хотят украсть – какое наказание будет справедливым?
Она ехала, вцепившись в поручень. Казалось, чуть сильнее сожмет – поручень переломится.
Для того ли она Ленечку растила, обихаживала? Для того ли педагога искала по музыке, во время занятия подслушивала из-за двери, не обижают ли ее мальчика? А как подарки ему на Новый год выбирала! Все магазины в районе обегала, чтобы найти лучшую бумагу для его набросков. Рисуй, Ленечка! Все для тебя, наша радость!
Вспомнилась утренняя сарделька, уютно свернувшаяся в ланч-боксе на капустном листе. А в соседнем отделении – морковка. Называется – «мини». Раньше юбки были мини, теперь вот еда. Странно как-то. И пакетик стоит как два килограмма обычной. Но раз Ленечка любит…
Какой-то мужичонка притерся к ней – похоже, собирался обшарить карманы. Тамара так глянула, что воришку словно ветром сдуло.
«Дурное семя, дурное семя», – твердила она про себя. Жена Юры – редкая дрянь; отчего же Егору вырасти другим? Из-за него в их доме полиция, из-за него все косятся на них. Соболезнования выражают, ишь! А у самих в глазах любопытство плещется, и все их убогие мыслишки видны как на ладони: «А может, это вы мальчонку уморили?»
А Егор ведь знал, что так будет. Знал – и радовался! Пусть отцу с бабушкой побольше достанется, пусть их полощут на всех углах!
Тамара не выдержала, пошла по вагону. Она была уверена, что Егор едет до Красных Холмов. Но вдруг он выскочил на какой-нибудь станции?
Внук сидел у окна, спиной к проходу. Тамара застыла:
– Дурное семя…
На нее опасливо покосилась стоящая рядом женщина, и Тамара поняла, что говорит вслух.
Она никому не сказала правды про Нину. Да о ней никто и не спрашивал, кроме последнего волонтера. Тот оказался внимательный, ловил каждое слово. Тамара заболтала его, отвлекла своими перцами, воспоминаниями, жалобами… Самое главное, конечно, утаила. Никто не узнает ее тайну, кроме Веры. Вера – своя, родная. Она не выдаст.
Тамара смотрела на Егора и видела, что каждая его черточка кричит об испорченности. Шея – короткая, бычья. У Ленечки шейка – точно стебелек, жилки голубые сквозь кожу просвечивают. Голова у Егора обрита, как у беспризорника. Тамара его спрашивала: зачем волосы отрезал? «Чтобы вши не заводились!» – и хохочет, зубы скалит бабушке в лицо.
Уши не оттопыренные, как у всех детей, а плотно прижаты к черепу. И форма уродливая, смотреть противно.
А хуже всего у Егора руки. Как у маленького мужичка. Ладони крупные, квадратные, а пальцы – коротыши, будто ножом нарубленные. И ногти под корень съедены.
От станции до Красных Холмов Егор шел пешком. Тамара дождалась автобуса. Первый пропустила: вдруг водитель из жалости решит подобрать подростка, бредущего по обочине. Автобус – не электричка, в соседнем вагоне не спрячешься.
Как и Егор, она обогнула деревню и вышла на край оврага. На склонах еще кое-где зеленела трава, но дикий шиповник совсем облетел, только плоды краснели под солнцем. «Нарядно!» Надо бы набрать и заваривать для Ленечки витаминный чай. Но это все потом, потом…
На Тамарином участке яблоня легла на забор, оперлась всем телом, будто старуха на клюку. Из сада несло подгнившими яблоками.
Тамара не стала отпирать дом. Сумку поставила на крыльцо и, осторожно ступая по высокой сырой траве, подошла к избе Севостьянова. Пахло печным дымом, какой-то простой стряпней – вареной картошкой, а может, супом… «Хозяйничает Василий. Ждет гостей».
Как хорошо, что ей удалось разгадать их план! Обмануть ее хотели. Сначала Юра потерял жену, потом Егора и вот-вот потеряет Леньку… После такого и руки можно на себя наложить.
Выходит, Севостьянов и Егор задумали сжить со свету ее единственного сына.
Тамара сняла с шеи платок и повязала на голову. Узелок под подбородком, волосы спрятать… Будет лучше, если от нее не останется никаких следов, даже упавшего волоска.
Толкнула калитку, вошла. Из-за дома доносилось хриплое:
– На речке, на речке, на то-ом бережочке! Мыла Маруу-усенька…
Тамара, не скрываясь, подошла к сараю, остановилась возле настежь открытой двери, припертой поленом.
Сосед сильно постарел. Обрюзг, бороду отпустил. Он горланил песню, держа в руке стакан с мутным пойлом. Про Севостьянова ходили слухи, что он толкает самогон, но прищучить его никому не удалось. Значит, не врали.
– Егорка! Ты чего там застрял! – рявкнул Севостьянов, повернув почему-то голову к дальней стене. – Неси помидоры!
Он обернулся и увидел Тамару. Глаза его удивленно расширились.
Узнавание мелькнуло во взгляде. А затем – страх.
Этот страх как будто подтолкнул Тамару. Она наклонилась, выдернула полено, подошла к Севостьянову, не торопясь, почти с ленцой, и ударила со всего размаха.
Старик пытался закрыться рукой. Но он был слишком пьян, движения его были замедленны, и ладонь оказалась напротив глаз, словно он не желал видеть, что сделает с ним Тамара. Полено врезалось в его лоб. Севостьянов, не издав ни звука, неуклюже повалился на стол. Тамара перехватила его, подтащила к стене. Закрыла дверь и пошла искать Егора.
Как только она услышала про помидоры, сразу догадалась, где мальчик. Тамара обогнула сарай, подошла к открытому леднику. Егор стоял к ней спиной и спускал в погреб тусклую лампочку.
Пора защитить Юру и Ленечку. Да и себя! Куда она без любимого внука? А Егору все равно хорошей судьбы не будет, пропащий он парень.
Дурное семя. Из дурного семени может вырасти только гнилой плод.
Яблоки вдруг почувствовались сильнее, запах стал тошнотворным, словно Тамару толкнули лицом в перепрелую ватную мякоть. Поморщившись, она пихнула Егора в спину.
Мальчик вскрикнул и полетел вниз. Лампочка упала рядом с ним, но даже звук разбившегося стекла не смог заглушить хруста кости. Тамара достала телефон, посветила фонариком, раздраженно скривилась. Погреб был глубокий, свет не достигал дна.
– Ох, что ж такое делается, – проговорила она вслух.
Вытянула провод наружу. С натугой дернула крышку погреба, опустила ее на место, поискала на полках и, найдя садовые ножницы, подсунула их под ручку-скобу так, чтобы крышку невозможно было открыть изнутри. Мало ли что…
Вернулась к сараю, заглянула внутрь. Севостьянов лежал вдоль стены и не двигался. Тамара не стала проверять, живой ли он. Какая разница? Сегодня живой, завтра утром мертвый. В углу поблескивала новенькая лопата. Тамара плотно закрыла дверь сарая снаружи и приперла лопатой.
Даже если Севостьянов очнется, выбраться не сможет. Соседей рядом нет: ори не ори, никто не услышит. А желающих навестить его старый алкоголик отвадил много лет назад.
Плохой был человек Севостьянов. Никто о нем не заплачет.
Главное – заморозки приближаются. По телевизору говорили, ночью до минус пяти. А сарай холодный. Даже если случайно и выживет Севостьянов после ее удара, все равно помрет от переохлаждения.
А вот по Егору многие заплачут. Ленечка, бедный, станет горевать… Маленький еще, не понимает, что от брата были бы одни проблемы.
Ничего, бабушка его утешит. Время все лечит, вылечит и это.
Глава 8
Егор открыл глаза в полной темноте. В первую минуту до смерти перепугался, что ослеп. От ужаса его бросило в холодный пот. Затем сообразил: вытащил из кармана «Нокию» и включил. Чуть не заорал в голос от облегчения, когда увидел зеленоватый свет экрана.
Он осторожно пошевелился и вытащил из-под себя несколько сломанных дощечек. В прошлый раз Егор подтащил к лестнице пустой ящик, чтобы проще было взбираться на нижнюю ступеньку. Севостьянову-то легко, он каланча. А Егору с банками карабкаться неудобно.
От ящика остались одни обломки. Последнее, что помнил Егор, – страшный хруст, когда свалился прямо на него.
Егор поднял руку с зажатым в ней телефоном, задрал голову и уставился на деревянный прямоугольник люка.
– Эй! Ты очумел?!
Бухой Севостьянов подкрался и спихнул его вниз. Вообще-то за такие шуточки морду бьют. А если бы Егор кости переломал? Или шею свернул? Запросто мог бы, тут высоты – два его роста!
Он поднялся. Ноги ходили ходуном. Руки дрожали, когда он взялся за лестницу. Егор полез наверх, с силой толкнул люк.
Ничего не вышло. Он снова побился в люк, заорал:
– Выпусти меня!
Тишина. Еще раз толкнув наверх деревянное полотно, Егор расслышал какое-то звяканье и сообразил: его заперли! Поганый старик не просто посадил его в погреб, но еще и повесил навесной замок! Сымитировал зиндан.
– Если не выпустишь, тебя посадят! – заорал Егор, приблизив голову к люку. – За жестокое обращение с детьми!
Сквозь щель не пробивалось даже тонкого лучика, даже полоски света.
Егор спустился и сел на нижнюю ступеньку, дрожа от холода и злости.
Севостьянов решил сдать его в полицию. Должно быть, за Егора объявили награду. Старик испугался, что не сможет удержать его в доме, и выбрал более надежный способ. В эту минуту звонит участковому. А надрался, потому что стыдно было! Или с духом собирался, предатель вонючий!
Через полчаса здесь будут менты. Вытащат Егора за уши и с позором вернут домой. Может, еще штраф вкатят отцу. Егор читал, что за спасение в горах альпинисты должны выложить кругленькую сумму. Если отца разведут на бабки, проще сразу повеситься. Он, может, и спустил бы Егору с рук его побег, но если за это придется еще и платить, отец вконец озвереет.
А все Севостьянов!
– Предатель вонючий, – ожесточенно повторил Егор.
И осекся.
От Севостьянова и в самом деле пахнет. Егору этот густой терпкий дух нравился. Пахнет крепкими дешевыми сигаретами, алкоголем, немного дымом, а еще каким-то странноватым лекарственным ароматом, но не противным, а вроде леденцов от кашля. Севостьянова можно за три шага почуять. А сейчас, когда он нажрался, так и за десять.
Человек, который толкнул его в подвал, ничем не пах.
Егор ошеломленно потер вспотевшие ладони. Запаха не было – это раз. И шагов он не слышал – это два. Пьяный Севостьянов не сумел бы бесшумно подкрасться к нему.
От пережитого страха Егор соображал очень быстро. Если столкнул не Севостьянов – значит, его и в самом деле хотели убить. А раз так, никакая полиция через полчаса здесь не появится.
Оставалась надежда, что это проделка кого-нибудь из соседей, решивших получить награду. Но чем больше Егор об этом думал, тем яснее понимал, что это чушь. Никакому нормальному человеку не придет в голову столкнуть подростка в яму трехметровой глубины и потом надеяться на вознаграждение.
Его снова затрясло.
Тихо-тихо-тихо, сказал себе Егор. Ну, допустим, его столкнули. А что же Севостьянов?
«А Севостьянов твой валяется пьяный где-нибудь в сарае!» Егор даже не подозревал, насколько его догадка близка к истине.
Но проспится же он наутро? Проспится! Оглядится и вспомнит, что послал Егора за соленьями в погреб. Значит, часов в одиннадцать его отсюда вытащат. А может, и раньше!
Надо только дотерпеть.
Размышляя, Егор то и дело включал телефон, чтобы не сидеть в кромешной мгле. Но посчитав, сколько ему ждать спасения, испуганно выключил «Нокию». Черт, батарея сядет очень скоро!
Следующая мысль заставила его вздрогнуть. «Интересно, сколько здесь градусов?»
А ведь Севостьянов упоминал об этом между делом! Только он, дурак, не слушал.
Сидя в темноте, Егор мысленно представил, что находится вокруг него.
В углу хранится картошка, по соседству – морковь в деревянном ящике. Егор вспомнил, как бабушка однажды отварила картошку, промерзшую на балконе, и потом долго ругалась. Вышло сладко, противно. Даже с маслом не съесть. У Севостьянова ничего не промерзает. Будем считать, здесь примерно плюс четыре, как в обычном холодильнике. Может, даже чуть теплее.
Егор слегка приободрился, дойдя до этой точки в рассуждениях. Он сам, путем собственных умозаключений, без всякого термометра догадался, сколько градусов в погребе.
Теперь нужно решить второй вопрос. Сколько может продержаться человек при плюс четырех градусах, если у него нет источника тепла?
Он обшарил карманы, надеясь, что наткнется на зажигалку или спички, хотя точно знал, что у него нет ни того, ни другого. Вытащил пять пар носков, которые захватил из дома. Снял вслепую кроссовки, на левую ступню натянул две пары, на правую, пыхтя, целых три. До чего трудно в темноте, когда даже собственных ног не видишь!
Какой же он идиот, что оставил пакет и рюкзак на крыльце! Там и куртка, и теплые штаны… Сейчас бы горя не знал.
«Ночью обещали похолодание». От этой мысли Егор вскочил и замер на месте.
Затхлый воздух пах сыростью. Егор понял, что он замерзнет. Будет лежать, скрючившись, на твердом земляном полу. Севостьянов ничего не вспомнит утром, решит, что гость сбежал. А на пакет с рюкзаком не обратит внимания. Они валяются под лавкой, старик их не заметит.
Егор взлетел по лестнице к люку, принялся барабанить в него и орать изо всех сил. Вопил, пока не начало саднить горло. Тогда он вернулся вниз. Представил, что рядом мама. Что бы она ему сказала?
«Милый, не теряй головы».
Он не помнил, в самом ли деле мама называла их с Ленькой милыми, но ему нравилось, как это звучит. Ласково и заботливо. Мама вполне могла так говорить.
Она права. Ален Бомбар, который пересек океан на резиновой шлюпке, писал, что паника губит людей чаще, чем самые трудные обстоятельства.
Егор немного приободрился. С мамой и Бомбаром было легче.
– Нужно согреться, – вслух сказал он. – Продержаться меньше суток. Фигня вопрос!
Он твердо решил выкинуть из головы мысль, что наутро Севостьянов ничего не вспомнит. Не надо об этом думать. Ему предстоит решать, как спастись. Вот и нечего отвлекаться!
Вспоминая все, что он слышал о переохлаждении, Егор снова включил телефон. Поднялся и пошел вдоль стен.
Он составлял карту погреба. Когда «Нокия» сядет, это ему пригодится.
Слева трехлитровые банки с вишней и сливами, справа – соленья. Металлические крышки в густых хлопьях ржавчины. Острые края. Стеллажи до потолка, но банками заняты только средние полки.
В глубине подвала, напротив лестницы, – два отсека, словно маленькие бассейны. Дно и невысокие дощатые стенки проложены черной, свисающей наружу пленкой. Егор присел, потрогал доски. На ощупь вроде бы не сырые… Но что проку, если нечем их поджечь.
«И кислород», – сказала мама.
Он сообразил: точно, мама права! Вот и хорошо, что у него нет зажигалки! Иначе поджег бы эти доски и задохнулся, когда пламя съело бы весь кислород.
Картошка и морковь – на дне в отсеках. Картофелины горбят бугристые спины из песка. Морковь Севостьянов тоже пересыпал песком. Егор вытащил одну морковку, обтер о штаны и с хрустом откусил.
На телефоне осталось сорок процентов заряда. Больше половины он уже израсходовал.
Егор положил «Нокию» на полку поблизости, оставив экранчик включенным. Телефон сядет очень быстро, но сейчас ему нужны эти минуты без темноты.
С этого момента он начал действовать сосредоточенно и быстро, словно рядом с ним и в самом деле стояли двое взрослых, которым Егор должен был сдать что-то вроде экзамена на выживание.
Он принялся выгребать картошку и морковь. Отбрасывал их в угол, вперемешку, чтобы не тратить времени. Закончив с этим, вытащил черную пленку. Пленка оказалась тяжелой и плотной, как ткань дождевика.
Выбрав небольшую банку с помидорами, Егор разбил ее о дальнюю полку. Помидоры шмякнулись на землю, вокруг заблестело мокрое стекло.
Он осторожно вытащил осколок побольше.
Ему то и дело приходилось возвращаться к телефону, чтобы снова включать свет. Но теперь, когда он оставался в темноте, память подсказывала, где что находится.
Он расстелил пленку на полу. Получилось черное озеро.
«Рэмбо: первая кровь» они смотрели вместе с Ленькой и Верой. Егор хорошо запомнил, как Вера сказала: «А грамотно действует Рэмбо! Исключил потерю тепла, а потом уже полез в горы. Только голову он зря не закрыл». – «Почему зря?» – спросил Ленька. – «Через голову тоже уходит тепло. Думаешь, почему бабушки кричат внукам: «Надень шапочку?» Потому что бабушки очень умные!»
Егор встал над черным «озером», мысленно размечая, где резать. Присел на корточки и повел по пленке куском стекла.
Получилось с первого раза. Он даже сам удивился. Егор вырезал большой прямоугольник с дыркой для головы посередине. Откромсать от пленки длинную узкую полосу оказалось труднее, но в итоге справился и с этим. Вторая полоса вышла вдвое уже – совсем тонкий крысиный хвостик. Егор потянул его, и хвостик вытянулся, но не порвался. Он нарезал несколько хвостиков, подлиннее и покороче. Пригодятся.
С капюшоном он провозился дольше всего. У него подводило живот и ныли руки. Кто бы мог подумать, что резать пленку окажется так трудно! Но Егор не бросал свое занятие, пока перед ним не оказался кусок нужного размера.
Остатки пленки он сложил под лестницей. Теперь здесь был его собственный склад.
Десять процентов заряда.
«Голодная птица быстрее умирает от холода». Так им говорили в школе на уроках труда, пока они выпиливали кормушки.
Егор выбрал трехлитровую банку со сливами. Перехватил ее поудобнее и тюкнул горлышком о край полки. Банка все-таки раскололась пополам. Половина осталась у него в руках, остальное пролилось на пол.
Ничего, он не брезгливый. Егор съел сливы, аккуратно вынимая их двумя пальцами из стеклянной «миски». С наслаждением выпил сладкий компот. Рассыпавшиеся сливы осторожно собрал и сложил в пустую половину банки. Это будет ужин.
Пока оставалось пять процентов заряда, сходил в туалет в углу. Мокрое пятно забросал песком, в котором хранилась морковь.
– Ма, смотри, я как будто кот в лотке!
«Ты ж мой котик», – ласково отозвалась мама.
Егор натянул импровизированную безрукавку из пленки и подвязал ее «поясом», как делал Рэмбо. К голове приладил капюшон. Один «хвостик» пригодился, чтобы прижать пленку к шее, а второй Егор пустил вокруг головы. Получилось что-то вроде чепчика. «Видок у меня, наверное…»
Одну пару носков он приспособил как варежки. И еще осталась пленка, чтобы завернуться в нее, как в палатку, укрыв и ноги тоже.
Едва Егор успел это сделать, мигавший символ батарейки на «Нокии» дернулся еще несколько раз – и экран погас.
Он остался в темноте.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Бабкин раскрыл блокнот на странице, где вверху было крупно выведено: Мордовин и Колодаев.
Бывшие приятели Забелина. Учились вместе в школе. Оба бывали у него дома, видели Нину и мальчишек.
Колодаев живет на деньги от сдачи наследственной квартиры. Мордовина два месяца назад уволили, официально он никуда не устроился. Бабкин просмотрел список мест его работы за последние три года и хмыкнул: судя по всему, у бывшего приятеля Забелина неуживчивый характер.
От Красных Холмов до поселка, где жил Мордовин, можно было доехать за полчаса, и Бабкин решил сунуться наудачу. Вдруг мальчишка там?
Крутясь на машине в поисках нужного адреса, Сергей отметил, что названия улицам придумывал человек в глубокой депрессии. Переулок Радости, улица Вдохновения… Доехав до тупика Приятных Сюрпризов, он не выдержал: вылез из машины и сфотографировал табличку. Из-за забора его облаяла собака.
Возле коттеджа Мордовина Сергей задержался, разглядывая участок. Может, заметит детские кроссовки, брошенные на крыльце? Или, чем черт не шутит, физиономия Егора Забелина покажется в окне…
Ни кроссовок, ни пацана.
Сергей толкнул калитку и неторопливо пошел по дорожке.
Перед дверью лежал грязный коврик с надписью «Welcame».
«Грамотеи…»
Звонок не работал, а на стук никто не открыл. Бабкин прислушался: в глубине дома орала музыка. Он обогнул коттедж, привстал на цыпочки у окна, пытаясь рассмотреть, что внутри. Пустоватая комната с мебелью в стиле семидесятых. На подоконнике фикус, в углу торшер. По полу ездит робот-пылесос.
Мордвинов, должно быть, в душе. Придется ждать, пока помоется.
Бабкин встал под высокой стеной крыльца, чтобы защищала его от ветра, скрестил руки на груди и уставился на навес, под которым был собран разнообразный садоводческий хлам. Не прячут ли там, допустим, подростковый велосипед?..
Над его головой коротко свистнуло. Сыщик инстинктивно уклонился – и в дощатую стенку, возле которой был его затылок, врезалось что-то тяжелое. Брызнула щепа.
Бабкин отскочил и уставился на человека, который только что пытался его убить.
Мордовин в трусах и майке перевесился, тяжело дыша, через перила. Половину его лица покрывала густая белая пена. У Бабкина мелькнула нелепая мысль, что он выглядит как надкушенное пирожное. В руке Мордовин сжимал молоток для отбивания мяса.
Не сводя с сыщика ненавидящего взгляда, он спустился по ступенькам и перехватил молоток покрепче.
В других обстоятельствах Сергей назвал бы свое имя и заверил, что он не грабитель. Или сбежал бы, если бы решил, что перед ним псих или наркоман.
Но у Мордовина был совершенно осмысленный взгляд. Он хотел прикончить Бабкина и шел на него с поразительным бесстрашием. Лишь когда он ступил на землю, в его глазах мелькнуло замешательство.
Сергей расценил эту неуверенность правильно.
– А-а, ты меня видел сверху, из окна, – сочувственно сказал он. – Не вполне верно оценил соотношение масс?
Конечно, издеваться над свидетелем не стоило. Но Бабкин вышел из себя. Этот раскосый тип, которого он видел впервые в жизни, размозжил бы ему череп.
– А что ты стал бы делать с моим трупом, Рома, ты не думал?
Мордовин споткнулся, но продолжал идти на сыщика. Бабкин осторожно пятился, отступая к навесу.
– Сто тридцать кило. В дом ты меня не затащишь. Яму подходящего размера придется рыть три дня. А тут везде люди, окна…
Бабкин кивнул в сторону соседнего дома. Мордовин не купился. Он не сводил с сыщика глаз и, когда Сергей замедлил шаг, прыгнул вперед, размахнулся и ударил, целясь ему в висок.
Когда враг с легкостью увернулся, у Мордовина вытянулось лицо. Сила инерции заставила его податься за своим оружием. Как только он раскрылся, Бабкин без замаха ткнул его под ребра.
Мордовину показалось, что на него обрушилась кувалда. Он выронил молоток и повалился на землю, хватая воздух.
Руки ему скрутили за спиной и защелкнули на запястьях наручники, а когда Мордовин попытался, несмотря на боль, извернуться и лягнуть урода в харю, тот без труда перехватил его за лодыжку и дернул.
– Ноги у тебя лишние, что ли? – спросил он.
Мордовин оказался в унизительном положении. Его держали почти вертикально, головой вниз, так что лицом он уткнулся в мерзлую траву. Вокруг лодыжки как будто сомкнулись челюсти.
– Отпусти! – прохрипел он.
В следующую секунду его потащили. В ноздри Мордовину набилась земля, он заорал и забился, как рыба. Не обращая внимания на его крики, урод втащил его на крыльцо с такой легкостью, словно Мордовин был сыровяленым окороком, а не целым человеком. Как Мордовин ни изворачивался, он пересчитал головой все ступеньки. Перед дверью урод остановился.
– Можешь зайти своими ногами. Могу внести, – предложил он, глядя на Мордовина сверху вниз.
– Своими, – выдавил Роман.
Его дернули за шкирку, едва не вытряхнув из рубахи. Мордовин зашел в дом, прихрамывая.
От толчка в спину он пролетел через всю комнату и упал на диван. Урод придвинул табурет.
– Кто еще есть в доме?
Мордовин молчал, пытаясь сообразить, какой ответ ему выгоднее. Скажет, что никого, – прирежут сразу. Соврет, что кто-то есть…
– Долго думаешь.
Урод встал, заткнул Роману рот подолом его же рубахи. Затем вытащил из джинсов тонкий ремень. Мордовин даже замычать не успел, как петля захлестнула ему шею. Он чуть не обделался при мысли, что его удавят. Но урод всего лишь закрутил ремень вокруг светильника на стене и вышел.
Бабкин осмотрел дом и убедился, что Мордовин живет один. Не было никаких следов мальчишки-подростка. Женских шмоток тоже: ни юбок в шкафу, ни косметики в ванной. «Вот и славно».
Он вернулся к пленнику, развязал ремень, выдернул импровизированный кляп и уселся напротив.
– Тебе конец, – сипло сказал Мордовин. – Ты не знаешь, с кем связался.
– Где мальчик?
Мордовин непонимающе уставился на него.
– Мальчик? – переспросил он. В глазах отразилась работа мысли.
Бабкин объяснял себе нападение тем, что Егор Забелин оказался пленником у Мордовина и тот с ним что-то сотворил. Убил или изнасиловал. Да, следов Сергей не обнаружил, но поверхностного осмотра могло быть недостаточно.
Увидев во дворе незнакомого человека, который к тому же бесцеремонно заглядывал в окна, убийца решил, что его раскрыли, перестал соображать от ужаса и напал на Бабкина с молотком.
Но сейчас, глядя на вытянувшееся лицо Мордовина, Сергей понял, что ошибся. Молоток появился по другой причине, никак не связанной с Егором.
– Ну, заходил он… – вдруг медленно проговорил Мордовин. – Опоздал ты малость.
На лице Бабкина ничего не отразилось.
– Когда?
– Вчера днем. Что, свалил он от вас? Сообразительный пацан. А ты, значит, хотел через него прищучить Юрку? Кто тут боевиков пересмотрел, это еще вопрос…
Бабкин ничего не понял из этой речи. Он по-прежнему без выражения смотрел на Мордовина, прикидывая, в какую сторону лучше повести разговор.
Его явно приняли за кого-то другого. Однако Егор все же приходил сюда, если только «Юрка» относилось к Юрию Забелину. Сергей взвешивал, с чего начать разговор так, чтобы не выдать своей неосведомленности.
Под этим непроницаемым тяжелым взглядом Мордовин занервничал. Он думал, что его будут только убивать. Но сейчас ему впервые пришло в голову, что для того, чтобы выяснить, где деньги, его могут и пытать.
– Учти, все у Забелина, – выдавил он наконец. – У меня искать бесполезно.
– Ну-ну, – сказал Бабкин, не представляющий, что еще можно сказать в этой ситуации.
– Он все деньги забрал себе! Нам бросил по одной пачке, просто чтоб молчали!
– Нам, значит, – по-прежнему без всякого выражения повторил Сергей.
Мордовин прикусил губу.
– Я тебе говорю, кто еще участвовал, и ты меня отпускаешь, – решился он.
Сергей усмехнулся:
– Это ты не со мной будешь обсуждать. – Он выдержал долгую паузу, чтобы Мордовин успел вложить в его слова побольше собственных смыслов. – Зачем сюда приходил Егор Забелин?
– Э-э-э… – Мордовин, как раз обдумывавший, куда его повезут, сбился с мысли. – Вроде мать искал.
Бабкин снова замолчал, теперь от удивления. Как Нина могла оказаться у этого хорька? У них что, был роман?
– Почему именно здесь? – наконец сформулировал он.
– Я откуда знаю? Без понятия.
– Во сколько он приходил?
– Ну, около двенадцати, может.
– А ушел?..
– Минут через сорок, может, чуть поменьше. – Разговор свернул на безобидную тему, и Мордовин выдохнул.
– О чем вы с ним разговаривали столько времени?
– Вообще почти не разговаривали.
– Сорок минут не разговаривали? – усмехнулся Сергей. – В гляделки играли?
– Ко мне люди пришли. По делам.
– Каким делам? Я что, клещами из тебя все вытягивать должен?
Мордовин воспринял эти слова буквально и сглотнул. Его яростный запал давно исчез; маниакальная убежденность, будто достаточно убить одного бандита – и проблема решена, можно успеть сбежать куда угодно, хоть за границу, – сменилась пониманием, что он совершил чудовищную ошибку и теперь не выйдет отсюда живым. Нужно было просто отсидеться в доме! Бандит не стал бы ломать двери среди дня. Что он наделал…
– Машина, – торопливо сказал Роман. – Я тачку продаю, покупатели приходят, смотрят. Когда пацан был здесь, как раз явились по объявлению. Не разговаривали мы с ним. Я чаю предложил, он обматерил меня и ушел.
– За что обматерил? – рассеянно спросил Бабкин, только что сообразивший, что про гараж он забыл.
– Не знаю я. Он был взвинченный какой-то, злющий.
Бабкин на всякий случай снова привязал Мордовина, нашел в ящике ключи от машины и спустился в гараж. Увидев там «Кадиллак», он присвистнул.
Салон оказался пуст, багажник тоже. Бабкин, до последнего боявшийся, что увидит внутри тело Егора, облегченно выдохнул.