Нет. Чтобы воздать почести убитым десять лет назад. Они предложили мне кофе и заверили, что вручат цветы послу Боснии на следующий день.

Я сделала запись в книге соболезнований бедных англичан. Полицейский посольства посоветовал мне заглянуть к консулу, поскольку консульство было закрыто!

Улетаю в Турцию, наконец все в порядке. Я выкурила тысячу сигарет. Так устала, что могла бы уснуть прямо на земле.

Говорила с Джоном Вудом по телефону, он сказал: «А почему бы Лу не сыграть роль Эстеллы в «Больших надеждах»?» Сказочное предложение, предел мечтаний. Она будет неподражаема. Хотела позвонить ей, но она в Школе изящных искусств. Это главная роль, а ставит фильм лучший театральный режиссер Англии. Звонила Кейт, все хорошо, она занята подготовкой выставки. Я спросила, можно ли мне приехать взглянуть на макет. Она не против.

Я выходила из туалета в самолете, когда какой-то тип подошел ко мне:

– Я друг вашей дочери.

– Гм-м, которой?

– Кейт, мы вместе были в Антарктике.

Я позвонила Кейт.

– Арктика, Антарктика, да я там никогда не была, это какой-то придурок!

Я подошла к нему за разъяснением, и он мне ответил, явно смущенный:

– Я был другом Кейт.

Я передала ему телефон, а потом спросила, почему он говорил об Антарктике.

– Да нет, я сказал наркотики!

Я послала Кейт сообщение, чтобы посмешить ее.



Чудесный день. Кейт, Шарлотта, Эндрю, Гарри, Бен, Алиса на белом песочке Сен-Пабю. Накануне, как когда-то, ужинали и разговаривали, я заворожена Эндрю, Шарлотта жульничает в «монополию», Бен хочет ловить крабов в полночь, у Като волосы подстрижены, как у мальчика, Шарлотта в окружении своих детей выглядит на 17 лет, Кейт шутит, Эндрю счастлив. О, если б это продлилось еще хоть день! Бесценные минуты! Мой волшебный дом, шляпа колдуньи под полной луной… Я встала на то место на пляже, где мама танцевала в прошлом году, в молочном свете, в то же время, на том же месте, и вот уже прошел год без мамы.

* * *

Октябрь, выставка Кейт



Я расчувствовалась, узнав, что помещение, где проходит выставка Кейт, находится напротив дома 5-бис по улице Вернёй. В лабиринте улиц, столбов и опор расположен чудесный гараж, окруженный сорняками, такое впечатление, что ты потерялся во времени и что перед тобой твое детство.

Я счастлива, что ей удалось получить красную комнату, чтобы развесить в ней портреты, все эти замечательные лица. Мне понятен ее замысел – огромный лабиринт, какая великолепная идея! Проговорили до часу ночи. Она ела моцареллу и бифштекс с жареной картошкой, кажется, ей лучше, хотя она и грустит, стоит ей вспомнить о Жане и о своем желании иметь детей и дом. Шарлотта позвонила из Буэнос-Айреса и сообщила, что возвращается через три недели. Кейт была так счастлива поговорить с ней по телефону. Кейт так все любят, надеюсь, она это знает.

Кейт сходила сдать анализы, потом мы поужинали лососиной; смотрели «Сайнфелд». Мне кажется, я ей немножко надоела, но мне так отрадно видеть, что она ест, а не плачет. Она была у психоаналитика, значит, наплакалась у него.

* * *

Ноябрь, в Киеве с Жаклин



Вчера я каталась с Пьером Ришаром на мотоцикле, а сегодня симпатичный юноша Эндрю завивает мне волосы в небольшом киевском ночном клубе. Мы остановились в отеле недалеко от реки, Жаклин визжит от счастья при виде любого дома! Как трогательно!

С нами Кристоф, он показал Жаклин город, пока я красила ногти. Я не могу заниматься на тренажере, потому что премьер-министр подписывает соглашение с Россией прямо над спортзалом! Ничего не поделаешь, хоть и очень странно. Провела пресс-конференцию и, к своему великому удивлению, открыла, что меня здесь хорошо знают, еще до Сержа, благодаря фильмам Зиди.

Они проводят неделю Сержа Генсбура. Я дала концерт в ночном клубе, прошло на ура. Думаю, Жаклин тоже была очень довольна.

Вечер воскресенья. О, как мы смеялись! В 9 утра позавтракали. У бедного Кристофа в горле пересохло, он провел ночь в питейных заведениях Киева. Мы с Жаклин вели себя как паиньки, и вот теперь идем смотреть дом, где выросла мама Жаклин. Отец Сержа, Жаклин и Лилиан в 1917 году давал там уроки игры на фортепиано. По дороге Жаклин пребывала в таком возбуждении, в каком находится блоха, завидевшая зеленую травку; и впрямь, там было так зелено, так много деревьев, какие-то люди продавали черешню. Я набралась смелости и попросила шофера остановить машину. О, вид этих людей! Бабушки в платочках, беззубые старики… Можно было выбрать между красной и желтой черешней, как в Кресвёе. Я купила три корзиночки, в которых были перемешаны ягоды разных цветов. Они еще мне доложили и добавили грецких орехов, а один из них бежал за машиной, посылая нам тысячи поцелуев.

Затем мы приступили к розыскам дома. Вооружившись конвертом Жаклин, в котором были собраны снимки места, где они проживали в 1916 году, и письмом отца, в котором объяснялось, что дом Ольги был «большим, с десятью комнатами на этаже и лестницами, выходящими на сквер. Рядом французское консульство».

Это все сведения, которыми мы располагали. Мы спрашивали у всех, кто мог помнить что-то о дореволюционном городе. Жаклин все больше говорила по-русски, показывала фотографии, и один молодой человек по имени Евгений попробовал расшифровать письмо. Назавтра, в 8:45 у нас назначено рандеву с Илоной, которая переведет ему письмо. Евгений отказывается от денег. Я молюсь, чтобы отыскались сквер и дом. О, если бы они только знали, кто такой Генсбур, и песню «Я тебя люблю…»

У меня стащили кинокамеру, значит, не будет фильма о том, как все это началось. Я должна срочно все вспомнить. Мы приехали в Феодосию в 8:45. Илона попросила меня перевести дневник отца Жаклин на английский, чтобы она могла говорить с работниками музея. Заявился какой-то человек со старинными картами города, датированными 1916 годом. Отталкиваясь от описания почтового отделения, он пришел к выводу, что дом должен был располагаться в старом квартале, разрушенном немцами. Мы в такси добрались до того места, где прежде был богатый квартал. Старые великолепные дома стоят на своих местах, но на месте того дома, который искали мы, – no man’s land[317]. Парк исчез. Мне не позволили снимать моряков, поскольку мы находились вблизи русской военной базы. Я отколупнула кусочек розовой штукатурки и собрала пушок с платана.

Жаклин была в восторге: даже если дома уже не было, все же квартал, где жила ее мать, был великолепен.

* * *

Ужинали на берегу моря… То же море, которое было здесь и при ее матери, те же берега, потрясающе красивые девушки на высоченных каблуках и с сумочками в руках, затем поезд до Москвы, который шел вдоль моря… Семьи снимались на пляже в нарядах эпохи Людовика XVI, старомодный шарм…

2007

Дети зимы



Леришом прислал мне дюжину мелодий, и я в своем доме в Абер-Враке попыталась, как это делает школьник, наложить на эти мелодии готовые слова, мои наваждения были примерно теми же, что и тогда, когда я снимала фильм «Коробки», я даже взяла некоторые отрывки из диалога, есть несколько песен, которые я очень люблю, одна написана для Кейт – «A la grace de toi» («Благодаря тебе»), и одна для Шарлотты – «Pourquoi?» («Почему?»), одна для Лу – по поводу Дороти Паркер, одна для Сержа – «Je suis au bord de ta fenetre» («Я на краю твоего окна»); «Maison etoilee» («Звездный дом») – это о моем доме в Бретани, «Enfants d’hiver» («Дети зимы») – об Эндрю, Линде и обо мне, одна песня – для Аун Сан Чжи, отчасти вынужденная и, может быть, самая очаровательная на мелодию Сушона «Periode bleue» («Голубой период») – нагромождение воспоминаний. Этот альбом был мне очень дорог, Эдит Фамбуэна записала мне его в своей студии, он не имел большого успеха, но я всегда бываю очень тронута, когда кто-нибудь вспоминает о нем, все-таки это что-то невероятное, когда кто-то поздравляет вас с чем-то, написанным вами, я убедилась в этом в случае с Лу: после ее первого диска люди узнавали нас на автобусных остановках, и было страшно приятно слышать, как они с восторгом говорили Лу: «Мне нравится то, что вы делаете»; позднее то же будет и с Шарлоттой, люди удивятся, читая ее стихи, узнавая о ее трудностях и ее мужестве.

* * *

«Коробки» были сняты в 2006-м, вышли в 2007-м



Я написала сценарий и руководила съемками фильма, в котором отразилась вся моя жизнь, – «Boxes» («Коробки»). У меня собрался потрясающий актерский состав. Джеральдина Чаплин играла мою мать, Мишель Пикколи – моего отца, я играла себя, Наташа Ренье – Фанни (Кейт), Лу Дуайон – Камиллу (Шарлотту), Адель Экзаркопулос – Лили (Лу), Джон Хёрт – отца Фанни, Морис Бенишу – Макса, Чеки Карио – Жана, Анни Жирардо – Жозефину, Серж Лафори – моего деда, Диана Пейн-Майерс – мадам Мартен, Жак Баратье – вдовца. Декорации по эскизам Ремона Сарти, костюмы Мика Шеминаля, оператор – Франсуа Катоне, монтаж – Мари-Жозе Одьяр, продюсер – Эмманюэль Жиро. Я сняла фильм за шесть недель в своем доме в Бретани. Когда я искала актера на роль моего отца, Пикколи позвонил ночью и спросил: «Что ты делаешь?» Я ответила: «Вклеиваю куски диалогов в сценарий, потому что не знаю, кем должен быть мой отец – французом или англичанином», а он мне: «Почему бы тебе не пригласить меня?» Я ему: «Но ведь ты снимаешься в «Короле Лире» в Нантерре»; он: «Приеду, как только закончу здесь». И приехал. Я отправилась к Джеральдине Чаплин в Швейцарию, чтобы пригласить ее на роль Анны, то есть просить сыграть меня. Она мне сказала: «Ты опоздала на десять лет, но я согласна играть твою мать». Джон Хёрт сказал, что будет играть бесплатно, за кормежку, так же поступили Чеки и Морис. Мне всегда казалось, что у Наташи Ренье тот же тип психики, что у Кейт. Она захотела играть Фанни. Лу согласилась играть Камиллу и в первый день съемок в гостиной расплакалась во время длинного монолога, в котором рассказывала о том, как ей больно оттого, что на нее никто не обращает внимания. Я так боялась, что этот подарок – ее слезы – пропадет зря. Она была безупречна в сцене с Максом, где он курит последнюю сигарету. Я делала пробы, чтобы найти девочку на роль десятилетней Лу, и выбрала Адель. Анни Жирардо я предложила роль Адель. Она была уже очень серьезно больна, но я не смела разочаровать ее и пригласила в фильм, который стал для нее последним. Может быть, у меня слишком много персонажей, вещей, жизни в этом фильме, но он правдиво отражает все, что тревожит мать и трех ее дочерей. Не думаю, что есть много фильмов на эту тему. В конце концов, я сама снялась в роли Анны, потому что Розанна Аркетт не смогла, она была занята в телефильме.

2010

9 декабря



Я поправилась. Три месяца химии, снижение лейкоцитов с 200 000 до 12 000, почти норма. Я еще в клинике, но все хорошо. Вот что странно: читая инструкции к лекарствам, я отдаю себе отчет, как сильно и как долго я была больна. Невероятно огромные лимфатические узлы из-за небольшого насморка, нескончаемый ларингит, антибиотики, пот по ночам, такой, что приходилось менять пижаму и наволочку, пневмония. С тех пор как началась эта болезнь – во времена «Электры», – я воюю с насморками и славной Габ, которая в последнюю ночь была со мной в Ла-Рошели, когда меня колотило, но не от радости, а от докторов и от моего жалкого состояния. Габ ухаживала за мной во время пневмонии. Я только вернулась из турне и утомительной поездки в Грузию, где растянулась в аэропорту, так я ослабела, затем в Лилле поднялась температура, затем я пошла смотреть пьесу Тигра – с такими раздувшимися лимфатическими узлами, что не могла двигать шеей, затем был концерт Шарлотты, потом поездка в Канаду, потом финский туман не выпускал нас из Афин, я была с Габ, меня сотрясали такие спазмы, словно я должна была родить. Гастроли, одни за другими, а потом раз – и клиника… «Выбора у вас нет», – сказал профессор Леви. «А я на каникулы смоюсь с Габ в Грецию». На что он возразил: «У вас начнется кровотечение внутренних органов!» Я приехала вовремя, чтобы посмотреть, как Лу играет в пьесе Беккета в Орлеане, после МРТ селезенки начали лечение в клинике Авиценны, но для переливания крови я была слишком слаба. Кейт, Шарлотта, Лу, совершенно белые, все время были со мной, в том числе во время сеансов химиотерапии. В инструкциях к лекарствам сказано, что на детей они не действуют, во всяком случае, это не доказано. Бедная Леа, бедный Ури[318]. Идет снег. Кейт не смогла приехать из-за своего фильма, Шарлотта в Нью-Йорке, Лу на Кубе – ее вчера укусил тарантул в ляжку! Шарлотта прислала имейл, какое счастье! Кейт была со мной во время первой химии, Шарлотта – во второй. Бедная Лу, страшно бледная, совершает бесконечные переезды до Орлеана и обратно, мотылек, который никогда не жалуется. А я так грустила, оттого что не могу сниматься в фильме Матьё Деми, а им только и нужно было, чтобы я выздоровела и была жива. В какой-то момент я подумала, что не доживу до дня рождения, что уйду, как Серж, в том же возрасте. Я не грустила, пока не увидела их, они так беспокоились. Ходила в театр с Мишелем каждый вечер, была у Габ, слушала рождественский концерт, вела себя осторожно, и ничего не случилось. Небо не захотело забирать меня наверх. Бедная Лу была в слезах, для нее это тяжело. Умная девочка. Она упустила фильмы, в которых хотела сняться, а Шарлотта снимается в двух фильмах сразу, и на ней еще маленький ребенок, и дом в деревне. Настанет черед Лу, у нее прекрасный голос и поразительные стихи. Беккет! Шарлотта делает то, на что не способна ни одна из нас, и она добилась того, чтобы Жак четыре месяца в году проводил с ее детьми в Париже, с Лолой, с ней, с Лили и новорожденным. Она неслыханно великодушна. Като наконец-то счастлива и вместе с Ури занимается монтажом своего первого документального фильма о Филиппе Джиане, на четыре месяца погрузившись в работу целиком, плюс еще заказ от «Ла-Редут», чтобы иметь наличные. Настал ее черед быть счастливой. Шарлотта на вершине карьеры, у нее ребенок, которого она так ждала, и вышел платиновый диск, и премия в Каннах – ну просто принцесса. Она появилась в клинике три месяца назад вся белая, и сказала мне, что я цвета простыней государственного благотворительного учреждения. Като, не терпящая вида крови, тоже была со мной, все трое были со мной. Я не вела дневник, но об этом я должна написать – об их участии, об их отношении ко мне, как и об отношении Габриэль и Мишеля. День рождения Эндрю, я должна была петь в честь Анно, но я под капельницей. Дорогой Эндрю, его ребенок родился больным в день моего рождения, ужасающий день рождения выживших. Девочке скоро два года, у нее муковисцидоз.

* * *

11 декабря



Лу и Марлоу навестили меня, началась фаза, когда тошнит, Марлоу играл в лего, Лу читала мне газеты, как вдруг нагрянула Кейт с огромным числом деликатесов: белая кровяная колбаса, ньокки, шпинат. Мне стало намного лучше, Марлоу уснул у меня на коленях, Дора немного ревновала, Лу тоже задремала, когда меня замутило, да так сильно, что я не смогла добежать до туалета. Дорогая Кейт в очередной раз все вымыла, со словами, что нисколько не воняет. Они все спят на крошечных кроватях, Ури и Кейт рядом со мной, Лу и Марлоу в кровати в стиле Наполеона. Кейт не хотела уходить, она была моей матерью – как это странно! – утирала мне лоб, говорила, что все будет хорошо, словом, поддерживала меня как могла. Они с Лу как две мамы, помогают мне во всем, это так необычно и чудесно. Господи, закончился третий курс химиотерапии. Какой пикник мы устроили! Как весело было шутить с Лу, Кейт и Ури, которые сидели на кухне, пока я играла с Марлоу в поезд. Какое божественное воскресенье! Отправились обедать на бульвар Сен-Жермен.

* * *

14 декабря



Габ и Кристоф посоветовали мне побывать на вечеринке у Маленького Мишеля, который приготовил шесть отбивных и припас для нас русский фильм «Гамлет». Мы отправились на автомобиле типа фургон с Дорой, Кейт позвонила утром, сказала, что не сможет поехать с нами, значит, откладываем день рождения на завтра. Мы приехали к Мишелю, он уверял, что кроме нас не будет никого. И вдруг я вижу, что у него Поль, Франсуа Шален и Бертоме, я бегу в спальню, пытаюсь привести себя в порядок. Голова грязная… А ногти! Ну так вот, Мишель устроил мне праздник у себя, с уткой, хорошим вином, и даже Дора была в хорошем настроении. Потрясающий именинный торт в форме груши и подарки для меня… Франсуа заказал в Лиможе две тарелки с изображением Долли, на что ушел целый год. Поль подарил мне мои любимые цветы – рождественские розы, Мишель – огромную фарфоровую крысу размером с кота, сидящую на орехе, – японской работы, а Бертоме своими руками сотворил из черной ткани, ламп и старого металлического конструктора настоящий театр теней, и на все это у него ушло несколько месяцев.

* * *

15 декабря



Второй раз празднуем мой день рождения у Лу! Кейт и Жак плюс их младенец, которому четыре дня. Мы с Габ мечтаем подержать его. Дорогой Этьен[319] пришел, и Мишель тоже. Като прихватила огромную бутылку вина, когда они с Энди Литваком ушли, в коридоре он поджег ее волосы. Младенец вел себя лучше некуда, был спокоен, у него такие же волосы, как у Лу, вздернутая верхняя губа, нос Жака, он послушный. Шарлотта нагрянула из Лос-Анджелеса очень радостная.

2011

Февраль



Сообщение от Лори: умер Джон. Я в жуткой панике из-за Кейт, она находится на Филиппинах, и у нее нет телефона. Как ей помочь? Господи, бедный Джон, он понимал, что уже не жилец. Кейт придется провести двое суток в самолетах, чтобы добраться до Нью-Йорка. Я даю интервью для Arte, затем Дрюкеру в отеле «Рафаэль», это был отель не только Сержа, но и Джона. Как сказать Роману, что его дедушки больше нет? Кейт хотела, чтобы он приехал на Лонг-Айленд, но на следующее утро передумала. Эмма улетела, чтобы быть рядом с Кейт, мне она не велела ехать, но я все же попыталась сесть на самолет в пятницу, как только выписалась из клиники. Мне казалось, что я должна там быть, но потом передумала. Я хочу только помочь Кейт, которая попросила меня позаботиться о Романе, что я и пытаюсь сделать. В четверг я ждала в аэропорту Кейт и Жана, она была вся такая хорошенькая, и со всем справилась сама. За то, что я могла обнять ее, я благодарна Ксавье[320], он освободил для меня утро.

Я была так рада, что вижу ее живой-здоровой. Виделись вечером с Шарлоттой в «Зимнем цирке». Не слишком разумно. Но я не хотела быть ни в каком другом месте. Кейт сражается за свою жизнь. Ее слова, обращенные к Шарлотте: «Такое счастье, что мы живы». Благослови Господь эту девочку.

Она слишком устала, чтобы прийти вечером, но утром пришла, потому что намеченный сеанс химиотерапии не состоялся, что-то там с тромбоцитами, слишком низкий уровень. Кейт вчера сопровождала меня в клинику в 8 утра, а вторую половину дня мы провели на блошином рынке в поисках мебели для фотосессии, намеченной на пятницу. Там был один тип с пятью попугаями. Все любят Кейт и восхищаются ею. Она коротко обрезала волосы, ей идет. Она вручила мне книжечку о погребении Джона с его лицом на обложке. Я пошла в воскресенье в церковь Сен-Жермен и поставила свечи, поплакала о нем, проконсультировалась с двумя психотерапевтами, как мне привести в порядок свои мысли.

* * *

Когда в Японии разразилось цунами, я смотрела полночные новости по телевизору, и вдруг позвонила Кейт: «Мы должны ехать в Токио». Я решила, что она права, и уже на следующий день искала подходящий рейс до Японии, ведь именно с этой страной связаны воспоминания о счастливой поре, мы двадцать лет ездили туда с Сержем на гастроли. Был один француз, Дюма, который столько раз приглашал нас туда! Песня «Пофигист» была номером один зарубежных продаж, мы побывали с концертами «Арабески» не только в Токио, но и во всей Японии. Что могло быть нормальнее, чем дать несколько концертов в поддержку страны, перенесшей такую катастрофу? Я взяла билеты для нас с Кейт в последнюю минуту. Но она не смогла, и я уехала одна. Она собиралась присоединиться ко мне через несколько недель. Я попросила Сашико, моего продюсера, подыскать мне музыкантов, чтобы я могла исполнить некоторые песни Сержа, и так познакомилась с Нобуюки Накахимой и его друзьями. Я думала, что Нобу только пианист, но позже выяснилось, что он сочиняет музыку к фильмам. Глюзман организовал большой концерт в «Шатле» в поддержку Японии, на котором собрались все актеры и певцы Франции и благодаря Бернару Шерезу два часа работали в прямом эфире на «Франс-Интер». Позднее я попросила Нобу сделать оркестровку для нескольких моих концертов в Соединенных Штатах. Мы назвали концерт Via Japan. После концертов мы продавали небольшие браслеты в пользу женщин Фукусимы. Был такой успех, что мы отправились с этими концертами по Европе с японским и европейским джаз-бандом, а потом и по Азии с первой группой, той, с которой я записала диск Via Japan. Филипп Леришом сам отобрал песни, Стефан был нашим звукорежиссером, Кристоф – моим ассистентом, а Глюзман – продюсером. Кейт приехала в апреле в Фукусиму, много снимала, а потом устроила выставку в Киото.

Джо появилась на свет за неделю до сорокалетия Шарлотты. Я думаю, что это блеск, это то, чего хотелось бы всем. Она была неподражаема. В день бар-мицвы Бена, своего сына, она была прекрасна, как Иезавель, в декольтированном платье из цветных лоскутов. Джо, как прежде Алиса, неразлучна с Шарлоттой, за которую цепляется так, что не оторвешь, она – часть ее тела, как и ее поездок. Когда Шарлотта снималась в фильме Ларса фон Триера, Джо спала с ней в одной постели, Шарлотта между съемками кормила ее грудью. По-моему, это вершина материнства, она составила счастье Шарлотты и Ивана, когда их первенец вылетел из гнезда.

* * *

Октябрь



Ветер в Стамбуле такой, что самолет подпрыгнул, прежде чем взмыть в воздух! Час провели в Стамбуле, нам не разрешали покинуть самолет, я сидела рядом с банкиром из BNP, ему столько же лет, сколько Шарлотте, это меня потрясло. Сегодня ночую у Кейт, Лу на репетиции, я так волнуюсь, она в Авиньоне играет в «Чайке» с Артюром Нозисьелем[321]. Мама была бы счастлива! Она участвует в пробах на роль Екатерины в «Генрихе V», а ее чудесный диск сейчас на аранжировке, он выйдет в феврале, и она блистает в фильме Жака.

Этот год наконец-то будет ее годом! Вау! Благодаря Артюру, его уму, интуиции и силе, у нее все будет хорошо. Хватит пятиться назад. Шарлотта в «Меланхолии» вызвала всеобщее любование, и заслуженно. Кейт слетала в Нью-Йорк, сделала снимки для фирмы «Ла-Редут» и наслаждается идеальной любовью с Ури, все устроилось. Шарлотта – великая актриса, возможно, наиболее тонкая из французских актрис, Като – фотограф, человек с большой буквы, забавная, решительная и веселая. Роман работает, он наконец нашел себя. И после десятилетнего ожидания все наладилось и у Лу.

Я в клинике Авиценны, учу текст с милой Мари[322], у меня еще стоит капельница. Они не могут больше найти вены, так было и у папы. Слишком много внутривенных вливаний уже было, я заставляю их нервничать, вены лопаются. В последний раз пришлось трижды колоть, а сегодня две медсестры дважды кололи и в конечном счете попали в вену на кисти. У меня нет больше вен. У профессора Сенбалиста насморк, она проделывает по двадцать километров на велосипеде, чтобы добраться из Бобиньи, где она живет, до клиники Авиценны, я так люблю ее, она мне все объясняет, когда она мне говорит, что в прошлом году во мне было два килограмма жидкого рака, а сегодня всего несколько граммов, я понимаю: она меня практически вылечила. У бедного Эли рак, я говорила с Иветтой[323] сегодня утром, это был его день рождения, ему было больно, но он стойко терпел, надеюсь, лучевая терапия спасет его.

Ах да, Кейт побили фараоны, она и Олив, тоже фотограф, шатались, а полицейские схватили ее за плечо и стали бить ногами, она может быть жесткой, неуступчивой, но нет никаких резонов бить ее, ей бы подать на них жалобу, ее продержали в участке всю ночь. Сегодня вечером она уже в Израиле, с Ури, небольшая пауза в делах, влюбленные улетели со счастливым видом. Она без ума от этой квартиры с двумя котами, терьером Виленом и борзой, которая таскает котов за уши; даже в пьяном виде Кейт смешит Ури!

Я направляюсь в Германию, у меня первый концерт, Дора лежит у моих ног, Бертоме и Глюзман справа и слева от меня, вчера вечером была последняя репетиция, Филипп Леришом точен и скромен, господи, как мне повезло! Отобранные им песни, его мудрость, и Нобуюки. К нам заходила дорогая Габ, ей понравилось, утром она подстригла мне волосы и уснула на полу на матрасе в кухне, на улице Ги-де-ля-Брос, опасаясь возмездия с моей стороны. Какая подруга! Маленький Мишель явился в 22 часа с ножницами, и Габ взялась за дело, костюмы Ямамото – катастрофа, так что первое шоу я проведу в кардигане и джинсах и в туфлях от Бертоме. У меня жуткий насморк вот уже неделю, шесть дней шли репетиции, у меня работают польские рабочие, которые приходят каждое утро в полвосьмого. Я все больше заболеваю, но рада обустройству в доме 9 по улице Ги-де-ля-Брос, выйти на улицу и сесть на собственном крыльце – это что-то. Немного тостов, зеленый чай, сироп от кашля и сон. Мне немного стыдно перед Бертоме, что я целый месяц ношу одну и ту же одежду, от меня несет Дорой, но все, чего я хочу, – это быть в этом доме, пройтись как-нибудь во второй половине дня с Джо по Ботаническому саду, и чтобы Алиса и Марлоу играли в хижине в саду, да еще выкурить сигаретку. Шарлотта приходила посмотреть, мне кажется, она думает, что я сошла с ума, поселившись в Пятом округе, но теперь, когда стены обтянуты тканью, она находит, что здесь недурно; Габ приняла мой дом с восторгом: он недалеко от реки, на велосипеде можно быстро добраться до бульвара Сен-Жермен, а Шарлотта, Лу и Кейт живут на другом берегу реки. Забавно. Мои японские музыканты просто прелесть, очаровательные, необыкновенные, это я совершаю глупости. Бертоме устроит небольшую карусель из огней с одной стороны сцены, чтобы была игра теней. Он прелесть.

* * *

28 октября, Берлин



Изматывающая поездка через весь Берлин, я сняла автобус для японцев, и господи, сколько всего мы посмотрели в Берлине, вплоть до безобразного олимпийского стадиона. Нобу был впечатлен всем увиденным, японцы такие милые, едят немецкую еду, пьют немецкое пиво, с любопытством погружаются в чужую культуру, даже не бог весть какие рестораны, в которые я водила их вчера вечером, заставили их таращить глаза; попробовав дичь, они побелели; чтобы объяснить им, что они едят, я приставила к голове ладонь с растопыренными пальцами, как будто это оленьи рога. «Может, лошадь?» – спросил один из них, тогда я добавила пальцев, и они стали смеяться. Когда на одном из концертов я ошиблась, то изобразила с помощью мимики харакири, и теперь это наша дежурная шутка. Какой овацией разразился зал в адрес японской группы![324] Нобуюки Накахима был явно тронут теплым приемом, из зрительного зала к нему подошел японец, у них обоих были слезы на глазах, я пела не очень хорошо, посещение вчерашней пивной дало себя знать, я немного фальшивила, но никто не заметил. Аплодисменты раздались, когда я пела «Реквием». Я спряталась в отеле, потому как сотня фанатов с моими добытыми в интернете фотографиями, на которых я нагишом, преследовали меня, так что я разумно отступила, но сожалею, что не провела вечер с японцами. Kampai, kampai![325]

* * *

Ноябрь



Лу в Марракеше, развлекается, бедный Марлоу был в слезах, его подняли на смех, его дразнили маленькие тупицы из летнего лагеря, сказали, что он девочка, из-за его длинных волос. Бедняжка! Немного солнца ему не помешает. Мне так хочется похвастать Лу. Фильм с Жаком, сказочный диск! Шарлотта уехала со своими подростками и малышкой Джо на остров Бреа, вот так приключение! Она так счастлива, она на обложке журнала Elle, но все, что ей нужно, – это быть с Джо, и я ее понимаю. У бедного Эли вид был неважнецкий, боязно за него, Ивану завили волосы для съемок, он похож на хиппи, но я чувствую: он слушает своего отца так, словно понимает: это может быть в последний раз. Кейт уехала с Ури и детьми, День Всех Святых, везде праздник. Она в хорошем настроении, Роман – просто чудо, он здоров, выглядит лучше некуда и работает. Так что останавливаюсь, в следующий раз возьмусь за дневник после шоу.

2012

Июнь



Боюсь, новости хуже не бывает. Полгода, год. Бедный, бедный Эли[326], бедный Иван, слава богу, у него есть Шарлотта. Но назначить дату! Не представляю себе ничего хуже этого. Они не имеют права говорить больным: «Безнадежно». Это как с Жаком: ему сказали: «Есть пять процентов надежды», и он попал в эти пять процентов… Храбрый Эли на дне рождения Бена улыбался, совсем не жаловался, не показывал, как ему плохо, когда был с сыном и внуком, и со всеми нами.

Он сказал: «Какой потрясающий день, сколько хорошеньких девушек!» Я думаю, он такой же, как Серж, хитрый, но в главном беспомощный. Он может сражаться за жизнь, как Анни, но у него метастазы в костях. Надеюсь, он никогда не испытает страха, не будет страдать.

Мама Авы умерла позавчера. Я говорила с ней неделю назад. Несмотря на свою болезнь, это был один из тех дней, когда она вспоминала обо всех. Обо мне, Лу, Кейт и Шарлотте, и говорила: «Неплохо», «До свидания». Как мило. Она никогда не оставалась одна в свои восемьдесят восемь лет. Она умерла в том же возрасте, что и мама.

* * *

6 июня



Опять! Все по новой! Клиника Авиценны. Я вернулась туда, проведя вне ее стен неделю, пришлось отказаться от поездки в Канаду, у меня зуб на зуб не попадал, температура поднялась до 39,6. Спасибо, Габ была рядом. Так, с клацающими зубами я села в такси; мне сделали рентген в отделении пульмонологии и сказали, что нужно остаться в больнице. Третий бронхит за два месяца, два из них только за последний, зато я забыла о кошмаре с венами, когда приходилось умолять медсестер не начинать снова. Когда ты впервые попадаешь в клинику, все так необычно, ты наивен, я трусила, все мне было в новинку. Будь мужественной, Джейн! Ну-ка, придай лицу другое выражение. Теперь я старая дама, которая пищит, все лечение через грудь, трубки в горле, никогда больше, но снова и снова… Теперь мне лучше, позвонила Кейт и рассмешила меня. «Что делать в случае схваток?» – «Ложись на холодный пол». – «О нет, только не в твоей комнате, у тебя там такой линолеум!» Она смеется. А медбрат вчера заметил паука на полу, как раз когда Габ сказала, что кто-то укусил ее в шею. «Смотри, поймала! О нет, это паук надежды…»[327] – «Все же лучше, чтобы он вас не кусал», – сказал медбрат. Като ответила: «Положите рядом серебряный или металлический предмет». – «Хорошо, вечером возьму с собой в постель ложку, против статического электричества». Браво, Кейт, она посмотрела это в интернете. Вчера она выпила стакан вина, но я была довольна, что Габ может с ней поужинать, после всех тех жертв, которые она принесла. Господи, как Кейт красива, я чувствовала себя Джеймсом Стюартом перед Грейс Келли в фильме «Окно во двор»: коротко остриженные волосы, улыбка, узкие серые брючки, узкая майка, японское пальто, которое летало вокруг нее, когда она двигалась: какая красотка! Мой ночной медбрат два часа рассказывал мне о боли и о том, как он бросил курить, а я дала ему послушать на своем компьютере композицию Лу «I.C.U», и он закричал: «О, какой голос! У меня от него мурашки по спине!» – и я была горда, что он от меня узнал имя моей дочери – Дуайон, я написала его на бумажном носовом платке, он расскажет об этом своей жене.

Габ приехала в Париж, решив, что я не в форме. Вот это подруга! Сквозь туман страха и пессимизма, который заволакивает меня, я держу ее за руку, когда у меня ищут вену, чтобы поставить капельницу; я не должна никогда об этом забывать. Вчера я чувствовала себя, как раньше моя мать, цепляясь за руку маленького Мишеля, сопровождавшего меня в походе по магазинам, моя рука стала как коготок, ноги не идут, он меня направлял, и мне было восемьдесят пять, а не шестьдесят пять, я пыталась есть, спать, но этого недостаточно. Шарлотта, малышка Джо и Иван, страшно влюбленный в жену, уже в пути по направлению к Лос-Анджелесу. Не люблю, когда они в воздухе. Шарлотта говорит, что, возможно, Алиса ревнует к Джо, на что я ей сказала: «Послушай, посмотри на Джо, если ты станешь носить Алису на спине, она заплачет, ты для нее всё». Да, для Алисы сейчас нелегкое время, интересно, что у нее в голове, ее родители едут в Лос-Анджелес с младшей сестрой, мы все так поступали, и Лу тоже. У Шарлотты и Ивана такой счастливый вид: он наконец показывает, что без ума от Джо, только это и важно. Она едет в Лос-Анджелес, чтобы за пять дней заработать денег, что ж, вперед! Эли, отец Ивана, вроде бы не слишком тревожится по поводу предстоящей ему химиотерапии. Он поинтересовался, как это происходит, и я ответила: «Для меня это было не слишком тяжело, меня рвало четыре дня, а все остальное время я была счастлива». Он слушал меня, и мне становилось страшно, не слишком ли много я позволила себе сказать? Тошнота, появляющаяся в тот момент, когда химический состав начинает проникать в вены… Но, может быть, для него это будет иначе. Он сказал мне: «Мне назначено на завтра». Слава богу, полное доверие врачам с его стороны. Какая отвага! У него сломаны кости, просто трудно представить себе, что он испытывает, вставая, чтобы проводить меня, как положено джентльмену. Он делает такие усилия! И ведет себя не так, как я, которая то и дело ворчит и жалуется. Маленький Мишель едет, чтобы навестить меня в клинике, ко мне вернулась стойкость духа, может, свою роль сыграли антибиотики? Вот тебе на, здравствуйте, спазмы! Дерьмо, именно когда проходит тошнота. Для старой клячи путь нелегок.

19 часов, ноги ледяные, болит горло, о нет, господи, если я до такой степени хрупкая, я никогда не справлюсь с этим, я глубоко потрясена, лежу в постели, маленький Мишель вот-вот приедет, не смею думать об этом. А что, если все сначала? Два часа спустя горло дерет, боже мой, меня продуло в клинике в тот раз, мне разрешили отправиться домой с капельницей, держу пальцы скрещенными, только бы не поднялась температура, зубы уже клацают, а я только утром покинула больницу. 39,5, пробую взять себя в руки, Линда чудесная, ложусь, мне страшно холодно, потом невыносимо жарко, звоню в клинику Авиценны, приняла две таблетки долипрана, приехали медсестра и доктор-корсиканец, просили сохранять спокойствие, говорили, что все будет хорошо, но нет… Линда – как скала, я знала, что должна набраться смелости и вернуться в больницу, как советовал мне доктор-турок, но у меня недостало мужества, я хотела быть дома с Линдой[328]. Она мне показала одного художника, Трейси Эмина: на его полотнах призраки летают на спинах стрекоз, чудо! Линда останется до воскресенья, у нее такой гордый вид. Она поставила сумочку Биркин на колесики, на ней серый свитерок, когда она поворачивается ко мне спиной, чтобы зажечь газ, то кажется такой юной! Мы болтали без умолку. Она была веселой, шутила, ее колют пенициллином из-за болезни Лайма.

Ее укусил клещ в Баши-парке. Кейт сказала, что мне следовало остаться в больнице, что Линда должна сдать кровь, что я поступила неблагоразумно, покинув клинику, что правда. Линда была у врача, тот снял клеща, мне надо было заставить ее сдать анализы.

Сообщение Линде: «Лайм, дорогуша, у нас все хорошо, приехал маленький Мишель, он только что вышел от меня, милый. Сначала на метро, потом на трамвае отправился взглянуть на цыганский стан на шоссе, он так устал, что все утро тер лицо рукой, как кот лапкой. Он на пределе. Габ, должно быть, тащится в хвосте, дети начеку, как воробьи, подбирают новости, словно крошки со стола, я сдабриваю их топленым свиным салом».

* * *

Больница



Профессор Леви вошел, как гениальный клоун, в бумажном колпаке, стерильном белом халате, бумажных бахилах, но был до того уставшим, что прислонился к стене, отчего погасли все лампы. И так каждый раз, он жестикулирует как безумный, потом находит выключатель, и снова загорается свет. У меня такое впечатление, что мы – персонажи какой-то комедии. Он снимает колпак, бахилы и с беззаботным видом и изяществом подростка бросает их в мою корзину для мусора. Его лицо прозрачнее, чем прежде, черные волосы растрепаны, в глазах неуверенность, он мил, но в то же время почти нереален, и он улыбается мне такой же несчастной улыбкой, как я ему… Я была как все быстрее закручивающаяся спираль, как волчок, который падает на бок. Я отказалась от участия в фестивале в Швейцарии. Каждая частица моего существа ощущала усталость. Фонари Бобиньи еще не погасли, хотя наступал желтый день.



Кейт и Габ повели меня на прием к пульмонологу в больницу Святого Людовика, чтобы заручиться еще одним компетентным мнением. Мне было назначено на среду, я кашляла, но принимала слоновьи дозы антибиотиков, выписанных профессором Леви, так что сомневалась, что врач что-нибудь обнаружит. Домой вернулась раздувшаяся и красная, меня ждала медсестра с капельницей. Поставить ее удалось только с третьей попытки! Я позвонила пульмонологу, спросила, нельзя ли продлить капельницы до воскресенья, но тут пришел новый врач, терапевт, крайне обиженный тем, что профессор не позвонил ему и не поинтересовался его мнением. Мне хотелось его убить! Да что ему известно о моих капельницах? После пяти месяцев в больнице я была вся в синяках и чувствовала себя развалиной; я боялась, что уже не выкарабкаюсь. Никогда. Карьера кончена, кому я нужна? Я велела Габриэль возвращаться домой, в Нормандию, не то Сэм и Гарри почувствуют себя заброшенными. Мы устроили дома генеральную уборку, нужно было все продезинфицировать хлоркой, рассортировать лекарства, все эти завалы антибиотиков, и отвести Дору к ветеринару. Я задумалась, не продать ли дом в Бретани; я, разумеется, голосовала за Олланда, но налог на второе жилье будет повышен до 80 %. Или оставить этот милый домик для себя, а все остальное отдать дочерям, как будто я умерла? Я даю деньги Кейт, которая считает, что я ей должна. Она ни гроша не получила от Джона и Сержа, ее материальное положение нестабильно, Лу нищая, у нее никакой подушки безопасности, и при этом я должна быть справедлива по отношению к Шарлотте. Но тогда Кейт смогла бы купить коттедж для Ури и детей.

Мне назначили антибиотики и отправили из больницы домой с капельницей в руке, даже кинестезист удивился, что я ухожу. Линда приедет, Мишель отправился встречать ее.

Я все еще находилась под «усиленным воздействием антибиотиков», как они говорят, словно Кувейт под бомбардировками: мне в вены ввели два самых мощных антибиотика, существующие на свете.

После пяти дней, проведенных в Авиценне, я продолжала чувствовать себя очень плохо; шесть коробок с хитроумным приспособлением для переливания крови, шприцы и больничные халаты были под рукой.

Понедельник, вторник, среду Габ провела в Париже. Она обо всем позаботилась. Я попросила дочерей больше не звонить ей, интересуясь моим здоровьем; чтобы зря не пугаться, пусть лучше звонят сразу мне.

Приходил Бельгити с женой на ужин. Он сказал, что для душевного комфорта очень важно иметь работу, например, в случае с трансплантацией печени это гарантирует 50 % успеха. Кейт слышала то же самое. Я вспоминала гастроли и маму. Бельгити сказал, что нужно избегать перелетов или хотя бы надевать маску на тот случай, если рядом кто-то начнет кашлять.

Больше недели я на антибиотиках.

Пульмонолог назначила мне встречу на понедельник. Пойду сдам анализы. Может, ей удастся побороть инфекцию.



Пульмонолог из больницы Святого Людовика сказала мне: «Вы очень больны». Я чувствовала, что больна, да. Они через нос вставят мне в легкие трубки, это вам не прогулка на теплоходе, но я буду думать об Эли и папе. Было так здорово вчера четыре часа общаться с Шарлоттой, мы говорили о маме, Пемпи, папе, войне. Здорово было поболтать с ней!

О Господи, мои ноздри слишком малы для трубок. Но у других людей они не больше. У меня пошла бы носом кровь, но после трех безуспешных попыток они решили делать это через горло. Поскольку я трусиха, я согласилась, ведь нос – это очень больно.

Дебильный тип сказал: «Расслабьтесь и опустите плечи», он держал меня за руку, пока они вставляли мне в горло трубки, мне казалось, я тону, и хотела их побить. Это длилось очень долго. Пульмонолог была довольна, она добилась, чего хотела. Шарлотта сейчас придет, я заказала розовый олеандр для мамы Авы. Говорить я не могу. Шарлотта рассказала, как дела у Эли. Вроде ничего. Они вместе хохотали. Какой соблазнитель.

Я харкаю кровью. В приемной зазвонил телефон, спрашивали Джейн Биркин. «Нет! Это или страховая компания, или журналист!» Моя дорогая Шарлотта скоро придет, и это чудесно. Лу сегодня выступала в прямом эфире на одной из радиостанций. Она – само совершенство, Джон играет на гитаре тихонько, чтобы ее голос был слышнее. Она создана для этого. Я так счастлива за нее.

Шарлотта беспокоится по поводу концертов в Монте-Карло. Для меня очевидно, что наш дуэт важен, но она снимается в двух фильмах, у Ларса фон Триера и в комедии. Глюзман меня заверил, что найдут кого-то мне на замену. Я не вижу, кто бы это мог быть. Но жизнь слишком коротка, Эли болен, а тут еще я, я не хочу, чтобы она была несчастна из-за меня, я вижу ее по-новому, и вчера, и сегодня, и это такая отрада для меня. Хорошо, когда мы с ней вдвоем.

Господи, 8 утра. Больно, как больно! Они дали мне два анальгетика, но толку никакого. Все просят меня расслабиться, но я не могу дышать.

9 часов. Думаю, пульмонолог спокойна, поскольку электрокардиограмма хорошая. Значит, это был не сердечный приступ, а последствие жуткой вчерашней фиброскопии.

Среда. В этот день должен был состояться концерт в Монте-Карло. Но это было бы трудно, я не в состоянии дышать и ходить.

«Я хочу выздороветь, чтобы увидеть, как расцветают ландыши», – сказал Эли.

* * *

Пятница 22 июня



Я проснулась от ужасной боли. Бедная Габ была со мной. Я позвонила Глюзману, чтобы он понимал, что происходит. Три часа со мной возились врачи скорой помощи, боль все нарастала, в вены ввели морфий, доктора все очень милые, меня перевели в другую клинику. Пришли Кейт и Лу. В таком состоянии я провела всю ночь, думала, что это и впрямь сердечный приступ. Я по-прежнему не могу ни дышать, ни говорить, бедное сердце работает с большой нагрузкой. Шарлотта позвонила из аэропорта Ататюрк, везет мне лукум. Все концерты отменены до сентября. Пульмонолог из клиники Святого Людовика сказала, что, возможно, у меня инфекция попала в кровь, это все осложняет; ну что ты будешь делать – сначала инфекция попала в зуб, теперь в кровь. Она надеется обнаружить ее. Еще большая доза антибиотиков введена в вены, она объяснила, что перикардит – это побочное явление. Вечером была Лу, потом Шарлотта, мне было плохо от морфия, после пришла Кейт. Мои три малышки. Кейт принесла кардиганы и пуховик, потому что я мерзла.



Сегодня утром вымыла голову, чтобы иметь хоть сколько-нибудь сносный вид, в 10 встреча с типом из страховой компании. У него была рыбья голова. Но перикардит и абсцесс в зубе никак не связаны с раком, вернее, связаны – отсутствие иммунитета как раз играет огромную роль. Но откуда ему знать. Я оставила их всех в палате, чтобы сделать рентген зуба перед тем, как его вырвут.

* * *

26 июня



Эли дают морфий. Я сказала, что навещу его, бедняжку.

Аун Сан в Париже. Я не смогла с нею повидаться вчера в Елисейском дворце. Она грустная-грустная, тринадцать лет жизни посвящены борьбе. Попробую тайком встретиться с ней завтра, ею занимается Глюзман.

Хотелось бы мне поправиться.

Была разбужена телефонным звонком, звонил Дрюкер. Спросонья подумала: «О, черт, я что, уже умерла?» Значит, все уже в курсе, что со мной, из-за отмены концертов. У меня такое впечатление, что я в какой-то далекой стране. Завтра приезжает Эндрю. А станет ли мне лучше? Вот вопрос.

Через два часа звоню Эли. Меня привозят на каталке в мэрию для встречи с Аун Сан.

Она пришла, улыбнулась мне, взяла меня за руку, села совсем близко; глаза у нее большие и черные. Сказала, что была в отчаянии, узнав, что я больна. Я боялась, что она забыла. Но она все помнит, и о свитере, и об открытках. Я спросила, что я могу сделать, что мы все можем сделать, чтобы помочь ей. Она оставалась полчаса.

Возвращение в клинику Авиценны, температура повышалась, Эндрю был там, он сказал, что я похожа на Чака Хестона, держащего скрижали в «Десяти заповедях»! Пришла Кейт, была так предупредительна и добра. Мой телевизор не был оплачен, она за него заплатила.

* * *

2 августа



Невозможно сниматься в фильме Матьё Деми из-за химиотерапии, и это меня убивает. Я всем доставляю кучу хлопот и порчу жизнь. Рак вернулся. Рак – это 50 % настроения. Мои дочери, Габ, Эндрю, Линда и Мишель оказывают мне необходимую поддержку.

Эли невыразимо страдает, он никогда больше не сможет ходить.

Я ввязалась в эту авантюру. И никто не помешает мне прожить ее отныне по-своему. Я больна полгода, выполнила все, что от меня требовали. Это было тяжело. Теперь все пойдет по-другому. Здесь, в Авиценне, я наконец-то в безопасности. Все будет хорошо.

Шарлотта боится болезни и смерти, она снимается в фильме Ларса фон Триера. То, что со мной происходит, ей трудно выносить, она бежит от этого, но ей не плевать на меня, напротив.

Моя добрая подружка Кейт похожа на меня, мы смеемся над этим, но она еще более беспокойная, чем я. Когда речь идет о здоровье, она настроена очень пессимистично.

Сегодня 2 августа. Второй сеанс химиотерапии.

Никто не догадывается, до какой степени это ужасно.

Я сделала все, чтобы на этот раз все прошло как надо. Я позвонила Эндрю, Линде, мужьям дочерей, не беспокоя других.

Уровень эритроцитов стремительно падает. Я больше не печалюсь. Я хочу одного: чтобы начали лечение.

Шарлотта звонила, оставила самое нежное послание, какое только возможно: «Целую тебя снаружи, изнутри, от лба до больших пальцев на ногах, целую твои вены, целую твое сердце, твои легкие и все остальное». Я заплакала.



Сеанс химиотерапии закончен.

Думаю, все прошло удачно. Впервые за четыре, пять, шесть месяцев я могу нормально дышать.

О нет, они завтра ставят мне эту ужасную порт-систему. Я буду знать, что больна. Все, кто дотронется до меня, будут знать, что я больна. Они сказали: «На шесть месяцев». Но нет. Даже если я выберусь, эта штука останется там до моей смерти. Мне жаль себя. Плачу, плачу, плачу.

* * *

Клиника Авиценны, сентябрь



Моей Лу 30 лет, она задыхается от слез любви и гнева, гнева на меня, потому что я ее пугаю. Она сидит на синем стульчике, ее лицо подергивается, она говорит мне: «Я думала, у тебя общий рак». Как она могла вообразить такое, бедная Лу? Все три мои дочери, по словам Лу, потеряли сон. Марлоу тоже. Сеансы лечения следуют один за другим, она слышит тревожные новости, ей приходят сообщения, свидетельствующие о моих страданиях. Я не говорю, что стоит держаться перед публикой, приходишь на концерт, пусть даже не совсем в форме, смешишь их, поешь для них, рассказываешь смешные истории, а тем временам харкаешь кровью и каждый день ездишь в больницу, где тебя колют… Я обо всем рассказала Лу. О том, что медсестры не могут попасть в вену и т. п. Но рассказала ли я ей о моментах радости? Нет, об этом я молчу, вот и Марлоу видит меня только тогда, когда я вызываю неотложку. К примеру, во время демонстрации я трижды теряла сознание, или в Бресте в августе попала в военный госпиталь, где мне было совсем не до шуток. Может, я просто дошла до предела и не понимаю этого? Я уже не восстанавливаюсь. Я явилась в больницу, как какая-нибудь старушка. Икры болят, вены мучительно ноют, мы с Габ в слезах, больница в Мадриде. Не нужно было говорить об этом. Сообщения мои удручающие.



* * *

Сентябрь



Эли умер. Сегодня утром. Бедный Иван. Хорошо, что Шарлотта вернулась. Он словно дожидался этого. Бедный, бедный Иван. Он совершенно уничтожен. Я ничем не в силах помочь. Вспоминаю о маме, о ее последних минутах… Как это ужасно! Ужасная тишина, конец надежде.

Похороны. Лу и Марлоу были там, Кейт с Ури тоже. Марлоу подарил Иветте розу.

Дорогой Эли.

* * *

Ноябрь



Эта тетрадь была мне подарена Луи Азаном. Я провела вторую половину дня с ними. Одиль вела себя как ребенок, прелесть. Много говорили о начале жизни. Луи рассказал, как он похитил Джонни Холлидея, когда в ночном самолете уговорил его родителей подписать контракт до того, как на него наложил лапу Эдди Барклай!

Какой-то тип, не совсем уж некрасивый, подарил мне великолепный букет роз, когда меня причесывали в Муазане. Это на целый день подняло мне настроение.

На кладбище. Иветте ночью приснился Эли, как жене Цезаря, после чего она не сомкнула глаз… Он был в ярости и упрекал ее за то, что она не пришла на кладбище, так что я решила: единственное, что ей остается: пойти туда. Проблема только в одном: где он?

Иветта не имела права пойти туда, поскольку был праздник Ханука, проклятая религия! Бедная Иветта была совсем никакая, я купила два зимних кустика розы, написала записку и отнесла все на кладбище Монпарнас. Могилу Сержа отыскать легко – «место № 1», его могила покрыта цветами и билетиками на метро. Затем нужно было отыскать Эли. Он находился на другом конце кладбища, с той стороны дороги, охранник дал мне план, но мы с таксистом ровным счетом ничего в нем не поняли.

За ангелом, девять могил на восток, одиннадцать могил на запад – ну просто карта сокровищ. Охранник рассказал, что однажды ему приснилось, будто он выпил вина с Сержем, а на следующий день смог устроиться охранником на кладбище; он живет здесь со своей женой. Он купил новое издание Melody, я сказала ему, что Манки похоронили с Сержем, и подарила ему свой рисунок. Наконец, пройдя еще одиннадцать могил, за четвертым ангелом направо мы нашли могилу Эли. Я возложила на нее цветы от имени Габриэль, Иветты и от себя и сказала Эли, чтобы он больше не приходил к своей несчастной жене.

* * *

Набережная Орсэ, съемки с Тавернье



Тавернье такой восторженный и забавный. Рассказывали анекдоты, у него вышло, у меня нет. Тьерри Лермитт и Нилс Арстрап – оба веселые, и оба необыкновенно милы. В первый день я была в форме, потому что выспалась; на голове у меня был тюрбан. Как здорово оказаться в руках гримера, а потом примерять костюмы! Все говорили о Кейт, Лу и Шарлотте, все их помнят. Обстановка была такая дружеская, прямо-таки семейная. Говорили, как мила Лу, как проста в обхождении Шарлотта, как смешлива Кейт. Тавернье очень мягкий, он все повторяет «чудесно, чудесно», а сам посматривает по сторонам и все подмечает. Я кое-что подсказываю ему, и он почти все принимает. Такой славный.

Думаю, что моей карьере артистки пришел конец, у меня нет честолюбия, к тому же любой мало-мальски значительный кусок текста меня пугает. Я и не знала. Как бы то ни было, я справилась.

Варда пришла поужинать со мной.

«Чего мне недостает более всего, с тех пор как не стало Жака Деми, так это его замечаний». – «А она постарела, тебе не кажется?» – «А Олланд растолстел, ты не находишь?»

Как она права! У меня есть Габриэль, и я понимаю, как мне повезло. Посмотрели выступление Олланда. У Аньес болела нога, но она не жаловалась; она теряет зрение. Моя гостиная слишком темная, ей трудно, но на улице она видит. Она забывает, как зовут людей.

«Противно, правда? Да, директор фестиваля, переводчик, но если посмотришь на его лицо…»

«Грейс Келли… Она тоже была невеселым человеком, ты знала? Ах, ты не знала…» Такого рода замечания… Я довела ее до такси, она ничего не видела… она много для меня значит… я боюсь потерять ее, мы много говорили о смерти, о завещаниях, о Кейт… и я осознала, что очень люблю эту женщину…

«Я не первый режиссер-женщина, но первый режиссер-женщина новой волны. До меня были другие женщины, которые снимали фильмы, но они снимали как мужчины, коммерческие фильмы».

Она не сказала – художественные фильмы, и не было в ее словах ничего предвзятого, она сказала: «“Пуэнт-Курт” был первым фильмом, поставленным женщиной, принадлежащей к новой волне». Она ставит несколько фильмов к Рождеству. «Джейн Б.», «Мастер кунг-фу» входят в их число, так что я являюсь частью ее жизни и ее творчества.

«Я стала ниже на четыре сантиметра, скоро превращусь в старушку ростом в метр… раньше я была смешная старушка. Теперь просто старушка».

«Вовсе нет!»

«Да, и произошло это в восемьдесят два…»

Я только что захлопнула дверь такси, которое увезло эту замечательную женщину!

2013

Январь, Глазго



Готовим с Кристофом хаггис. Он купил себе килт и носки. Я решила, что килты не для меня и что шотландская кожаная сумка с мехом будет слишком бросаться в глаза. Мы ходили под дождем и купили чатни, свиные пироги и бараньи потроха, чтобы приготовить в Париже. Плюс куча безделушек, что я накупила в Ирландии. Этим вечером мы поем в подвале под железной дорогой, нам его показали вчера. Это не то что вчерашний зал на 2500 мест. Сиденья еще не остыли после Лан Лана и сэра Саймона Рэттла.

Лу на MIDEM[329], я уверена, что она была великолепна, но она говорит, что это был кошмар: люди переговариваются во время концерта, деловые люди… пусть дождутся, когда она завоюет лучшие места и у нее выйдет диск года…



Они демонстрировали мои «Частные съемки Сержа». Необычно оказаться вот так, совсем раздетой перед публикой. Фильмы на пленке супер-8 почти не в ходу. Мое сердце стучит… Я вовсе не уверена, что по-настоящему люблю выступать с концертами, – из-за страха. Время покажет, но, наверное, в 2013 году я прекращу выступать, после концерта в Шатле.

Вчера произошло нечто чудесное. Иветте достало сил пойти на могилу Эли на Монпарнасе. Сперва она робела, а потом, по мере того как день вступал в свои права, почистила могилу, разговаривая с Эли; затем села на солнце на чистую плиту. Она попросила покойного замолвить за меня словечко. Она была со своим любимым, рядом с которым провела шестьдесят пять лет жизни.

Я пришла на вокзал Кинг-Кросс. Две машины и один отель, в котором номера размером со склеп. У Набуюки отсутствовало окно. Он скривился, а я чуть не завопила. Я вызвала такси и перевезла нас всех в отель «Пэлхем». Я забыла в такси свою сумку, знаменитую первую сумку Биркин, в ней был локон Анно и все остальное. Это мой родной город, мне так грустно. Все ведут себя по отношению к нам так жестко, моя маленькая труппа обрадовалась, увидев, что номера в «Пэлхеме» большие и красивые. Господи, какое унижение те гадкие комнаты! Тихая Осико одолжит мне свой грим. Я была на пределе, и мне было грустно, оттого что Лондон встретил нас так. Мне кажется, я уже не являюсь его частью. То, что утрачено, утрачено навсегда. Нашла свой дневник и ручку, это поднимает настроение.

23 часа. Мы сделали это! Этьен Дао присутствовал на концерте, он великодушный ангел. Нобу был безупречен. Пришли Линда, Джек, Майк и все их друзья. Линда сделала так, что я не испытала страха: она сказала мне все те слова, которые мне нужно было услышать. Я иду спать, оставив их ужинать на Слоун-сквер. Завтра в 8 часов вылетаем в Вену.

Ури хочет жениться на Кейт. О, я на седьмом небе! Кейт в восторге, но ее смешит, что придется пойти в католическую церковь. «Нет», – крикнул Ури. «Тогда все отменяется», – отрезала Кейт, хихикнув. Я подарила ей разные ирландские украшения из Шемрока и четыре трилистника с четырьмя листочками (медальон был в сумке). Слава богу, я не купила тот браслет, который увидела у шотландских ювелиров! Она была так признательна и счастлива. Не хватает только Шарлотты, она едет в Монте-Карло, скоро узнаем, что она задумала.

* * *

Февраль, победа Лу



Лу победила! Господи, какое счастье! Певица года! Альбом Places совершенно гениален, она записала его за пять месяцев. Она нашла себя. Она должна радоваться тому, что не только спокойна, мила и красива, но и тому, что у нее талант и что он признан. Думаю, альбом вышел в день ее рождения, это волшебно, это должно быть волшебно, когда тобой восхищаются, когда восторгаются тем, на что ты способен, как Шарлотта в «Джейн Эйр»; эта победа – следствие особенного таланта Лу. Ее текст умопомрачителен! Когда я услышала «Leaded Wings» («Свинцовые крылья»), я это поняла. Мелодии, которые остаются с вами… и такой хриплый голос. Профессионалы постановили: это «лучшее, что появилось во Франции за последние десять лет». Журнал Rock and folk написал, что снимает шляпу.

Шарлотта – премия за лучшую роль в Каннах и несколько премий «Сезар», а Лу – лучшая певица. Не думаю, что хоть одна другая мать в мире имеет трех дочерей, которые преуспели больше, чем мои! У меня от них мурашки по коже. Габ, так та плакала! Их приветствовали равные им. Это такое счастье! Серж знал, что так будет, и Джон знал, и Жак тоже, все трое моих мужей были уникальными людьми. Стоит мне подумать о моей милой Лу – в локонах, с ее хриплым голоском, – о том, как она меня поддерживала последние пятнадцать лет, я радуюсь, что десятилетнее ожидание увенчалось успехом. А теперь хорошо бы и Кейт с ее перфекционизмом и целостностью заполучить большой контракт, чтобы ворваться в кинематограф. Шарлотта решительная, она-то знает, на что способна. Я лишь хочу, чтобы и Кейт знала, что она на хорошем пути и что перед ней открываются новые возможности – сначала документальный фильм, потом художественный[330]. Она мастер своего дела. Я знаю, что она может.

Я ужинала с Шарлоттой и детьми, она сказала, что гордится мной, понимает красоту того, что Серж написал для меня, что у меня очень сильный голос. Спросила, как Сержу удавалось написать за ночь две песни? О, как я была счастлива!

Я во Флоранже. До полуночи отбирали с Габ фотографии. Очень хорошие отзывы о Via Japan[331] в «Экспрессе». Мне приятно. Забыла волшебный зонт Фила. Шарлотта приглашена на роль ведущей в Канны на вручение «Пальмовой ветви», она будет несравненна. Лу в Люксембурге, а Кейт фотографирует Карлу Бруни. Явился Саркози, и ей пришлось принять две таблетки лексомила!

* * *

Май, Бейрут, «Часовой»



Встреча с Важди через два часа, я слаба из-за кортизона, химии и того, что долго говорила по телефону, много часов на нервах.

Увидеть Важди среди его соплеменников, в его стране… дух захватывает.

Приняла кортизон, ванну – хей-хо! В холле меня ждал Важди, мы отправились осматривать место завтрашнего выступления. Современное здание на главной дороге; довольно тревожно, все равно что выступать на Кенсингтон-Хай-стрит или на улице Линне. Я получила несколько указаний от режиссера, буду петь, переходя улицу. Важди поставит шум дорожной пробки, который он записал, часть выступления будет из «Дездемоны», потом снова дорожный шум, а после – «Часовой».

«Дездемона», «Часовой». В этот же час вчера вечером я была на своей скале. «Часовой» закончился в 23 часа. В 21 час я переходила дорогу с помощью солдат с детскими лицами, которые были такими неловкими. Я была в своем синем платье поверх майки Шарлотты, грим на моем лице был черно-белым. Я услышала свой голос и зарегистрированные шумы и вышла к публике в свете прожекторов. Важди закончил, я начала, мой голос был слишком сильным, во время репетиции получалось лучше и более волнующе, но я встала на колени, обращаясь к своей собаке и женщине, которую я приметила в публике. Важди объяснил, что я потеряла своего любимого и была во власти слов. Я поднялась с колен, когда хор маленьких ливанок принялся петь, наш гитарист был на месте, я завела «Часового» со страстью, яростно, выйдя на авансцену, делая неловкие жесты, чтобы придать себе значимости; я пыталась припомнить, что мне говорил Шеро: твои руки – как кулаки, поднятые к свету; я начала петь «Столько всего накопилось в душе, от чего хочется плакать», страх охватил меня, я боялась испортить первые строчки, но все получилось. Затем «Нынче я часовой». Голос с минарета зазвучал, когда я пела «Моих современников». Красота Бейрута, тишина дороги, чьи-то голоса… Я улыбалась, когда шептала: «Самые нежные слова тем, кто ждет своего часа, чтобы родиться». Я знала, что я сильная, что мне все подвластно. Важди был доволен. Я сделала это! Кончено…

* * *

Авиценна



Я в отделении интенсивной терапии. В других отделениях не было места. Те, кто приходит навестить меня, похожи на призраки – они в масках и халатах цвета стрекозы. Как мы смеялись с Кейт и Ури! Я боюсь оставаться здесь на неделю. Леви меня напичкал кортизоном, а завтра утром мне введут лекарство. Леви от меня не отходит, даже ночью. Моя дорогая Габ привела меня и осталась со мной, она оплатила мне телевидение и взяла на себя всю организационную часть. Я вся желтая, у меня желтуха, как у Шарлотты, когда она родилась. Моя кожа оранжевого цвета, глаза желтые, такой странный цвет уже недели окрашивает мою внешность. Они не могут переливать мне кровь, даже если количество кровяных телец и падает. Лечение будет длиться двенадцать недель, но выйти отсюда я должна в четверг, каждый понедельник придется являться для анализов и подкожных инъекций. Программа лечения очень сложная, но все будет хорошо… Кейт и Ури в курсе, Шарлотта, очевидно, тоже, но Лу в Нью-Йорке, и я не могу беспокоить ее, когда она так далеко. Кейт считает, что она обидится, поэтому я послала ей сообщение «Целую и позвоню завтра», так она будет в курсе.

Только в 11 часов я приняла свой кортизон. И сделала упражнения, чтобы разгладилось лицо. Анализ крови. Селезенка разбухла и выперла на 4 сантиметра.

Черт! Жак в больнице с подозрением на рецидив. Горло. Бедная, бедная Лу. Я только что говорила с ней по телефону и сказала ей: «Ни один из твоих родителей не может считаться здоровым». Молюсь изо всех сил, чтобы Жак поправился.

Отменю все эти адские интервью в связи с гастролями, поскольку мне сказали, что мое состояние ухудшилось со вчерашнего дня. Результаты анализов крови плохие.

Звонил Глюзман, концерты в Греции отменены. Леви говорит, что слишком жарко, сорок градусов. Глюзман и Леви договорятся о возможном продолжении гастролей. У меня три недели, чтобы почувствовать себя лучше перед концертом в Ла-Сигаль.

* * *

Я познакомилась с доктором Леви в больнице Святого Людовика. Она находилась недалеко от нашего дома, а когда его с повышением перевели в больницу Авиценны в Бобиньи, он порекомендовал мне врача, который был назначен на его место в Святом Людовике. Но мне хотелось продолжать лечение у него и у Флоранс Сенбалиста, и я ни разу не пожалела об этом выборе. Они спасли мне жизнь, в огромной клинике Авиценны я была под опекой врачей и медсестер, и за пятнадцать лет ни один не выдал меня прессе. Скромные, у них у всех, включая обслуживающий персонал, есть чувство чести, они стали для меня второй семьей. Иной раз я проводила больше времени в Бобиньи, чем дома в Пятом округе. Здесь я публикую несколько отрывков, но на самом деле, с тех пор как у меня была обнаружена лейкемия, я побывала на всех этажах Авиценны, в более или менее хорошем состоянии, зная, что, если я или Габриэль вовремя поймаем такси и поднимемся на четвертый этаж, я буду спасена.

* * *

Лувр в больнице



Хотелось бы связаться с Лувром, чтобы спросить, сколько стоит сделать фотокопии с произведений искусства, но не дорогие в роскошных рамах, а простые, чтобы развесить их в коридорах и на дверях палат. Можно опросить больных, какие произведения им по душе, и менять их каждую неделю. Можно было бы пригласить искусствоведов, чтобы они рассказали желающим об этих произведениях. Жан Филипп, мой ночной медбрат, сказал, что некоторым старикам это страшно понравилось бы. Все было бы по желанию, никому ничего не стали бы навязывать. Лувр мог бы использовать это как рекламный ход, но сделал бы все бесплатно. И медикам было бы веселее. Большинство пациентов Авиценны считают, что в их состоянии немыслимо пойти в Лувр, а так Лувр сам бы пришел к ним. Искусство поднимает настроение. Познавая новое, чувствуешь себя лучше. Лувру или любому другому музею стоит подумать об этом. А если фотокопии украдут, так даже лучше!

12:30, Леви нет, потом я вижу его через стекло, но он не смотрит на меня, избегает меня, у него тревожный вид, он без остановки говорит по мобильному, опустив вниз глаза. Господи, Леви пришел и не знает, как объявить мне, что дела мои совсем никуда. Впервые за неделю я открываю дверь, выхожу в коридор, медсестры наблюдают, как я тащусь со всеми своими трубками.

– Что вы делаете?

– Ищу доктора Леви.

– Вернитесь в палату, доктор Леви еще не пришел.

– А вот и нет. Я его видела! Я не сошла с ума! Взгляните, вон он!

– Это не доктор Леви, это психиатр.

– Нет, это Леви.

Меня проводили до моей палаты. Несколькими минутами позже ко мне постучали, и в дверь просунул голову психиатр. Да, он похож на Леви, но это не Леви. Плачет по мне смирительная рубашка!

Меня отпустили домой. Леви взял с меня слово, что я вернусь в среду. А потом в понедельник за результатами анализа крови.

Я могу покинуть этот сумасшедший дом! Габ и Гарри стерилизуют мою спальню. Не верится, что я буду дома!

* * *

Я так долго провела лежа, что у меня атрофировались мускулы, и, когда я направлялась к выходу, Габриэль боялась, что меня не выпустят. Милые медсестры помогли мне добраться до такси, но только когда такси тронулось с места, я поверила, что наконец свободна.

* * *

Флоренция, Бен и Алиса в Риме



Бен выжил после удара током в бассейне. Мальчик хотел искупаться в полночь и отключил водный пылесос, а затем снова хотел включить его, но тот был мокрый, и его ударило током. Алиса была осторожна и не упала.

Дети проспали до 11 часов. Линда заказала завтрак. Утро провели у бассейна, затем на такси доехали до академии и к «Давиду».





Малыши вели себя очень хорошо, в течение трех часов разглядывая религиозную живопись, но впечатление на них произвела только моя история про Давида. Выстояли очередь, поскольку без очереди никак было не пройти, но ничего, хотя без камерной музыки можно было обойтись. Детки покорно топали по галереям музея, разглядывая «Благовещения» и «Распятия». Бен нашел, что «Мадонна» Штраусса необыкновенно красива, понравилось ему и изображение распятого Христа, потому что можно увидеть залегшие на лбу морщины от страданий; он прав.

Начался проливной ливень, и мы укрылись в барочной церкви, собравшиеся там члены монашеской общины воззрились на нас. Дети вели себя очень хорошо, мы оставались там час, очарованные ритуалом и причастиями. Бен зажег по крайней мере пятнадцать свечей, а Алиса разгуливала как ни в чем не бывало по всей церкви, но увильнула от поцелуя священника! Бен хотел получить просфору. Церковь оказалась довольно-таки притягательным местом, все эти надгробные плиты, старые дамы в кружевах, которым Бен норовил сунуть денег.

Последняя ночь с детьми. Алиса устроила в церкви скандал из-за своей бутылочки с водой, которую я оставила в машине, а мы как раз одолевали 500 ступеней, ведущих наверх, я невольно рассмеялась, в точности, как делает ее мать!

Восхитительный ужин с итальянскими друзьями. Линда настоящий дипломат, использует свою привлекательность, она в большей степени интересуется людьми, чем я. Сделали запись в книге почетных гостей, это было несложно после ужина на семерых, состоящего из закусок, главного блюда и десерта.

Распрощались с друзьями. Бен пожелал спать со мной. Обещала ему позволить завтра.



* * *

26 июня



Ну вот мы и добрались, пою в Ла-Сигаль сегодня вечером. Я истощена химиотерапией, спала полтора часа после утреннего сеанса. Было тяжеловато.

Купила цветы для музыкантов вчера вечером после репетиции, розы и сирень были доставлены в театр. Мне осталось одно: петь. Я пишу, потому что говорить мне запрещено, чтобы не потерять голос.

Цикада очень красивая и очень красная. 18:20, ждать больше двух часов…

Полный успех, один из лучших моих концертов. Публика бесподобная, я не боялась. Ноги подкашивались, единственной моей заботой было не упасть и не дать петуха. Никакого страха, болезнь и химия – вот что по-настоящему страшно. Дорогая Сенбалиста была там, прямо передо мной, на всякий случай!

О, радость, о, счастье! О господи, никто не верил, что я справлюсь. Прямо перед выходом на сцену я была бледная и шаталась. Какая радость, что люди пришли. Мои дорогие Кейт и Ури были тоже. Зал был полон, я так счастлива. Последний концерт в Париже.

Кейт снимала меня для своей выставки в сентябре. Буду ждать ее на пляже в Бретани.

* * *

7 октября



Оплакиваю друга… Мой дорогой Шеро умер сегодня вечером. Я узнала об этом за ужином с Кейт и Жаном. Внутреннее кровоизлияние. Господи! Смотрю новости по телевизору, показывают его, я вижу его губы, сложенные как у обиженного ребенка, он такой привлекательный, такой честный в дружбе, у него была безупречная реакция на происходящее. На него всегда можно было рассчитывать.

* * *

8 октября, больница Авиценны