– Еще раз давай! – крикнула я Райну, который снова поднялся в воздух.

Доктор Иоганн Фауст питал слабость к людям наблюдательным и неглупым. Он много раз сам это повторял. Как позже алхимик признался Кристофу, он давно подозревал, что голова у его слуги отнюдь не такая пустая, как кажется.

– А ты внимательный юноша… Знаешь что? Пожалуй, я буду тебя учить.

Райн недоуменно склонил голову. Мои слова поглотил шум толпы.

Кристоф улыбнулся, польщенный похвалой. Тогда он еще не подозревал, чем это для него обернется.

Так начался ад Кристофа Вагнера.

Я ткнула пальцем в демона, затем похлопала себя по лбу – по тому месту, где у демона между глазами была белая отметина: «Вот туда, идиот!»

* * *

С тех самых пор каждый день Доктор приказывал слуге явиться к себе в кабинет и усаживал его за книги. Вдалбливал в голову законы логики и правила риторики, заставлял зубрить латынь и читал ему вслух Гомера. Поначалу Вагнер изо всех сил косил под дурачка, надеясь, что Фауст, разочарованный его тупостью, откажется от своего плана. Но Доктор упорствовал. Тогда Вагнер избрал другую тактику: он ныл и жаловался, убегал и прятался. Ничто не помогало. Каждый день Фауст заставлял Кристофа учиться. Если он забывал повторить урок, Доктор сек его безбожно: ни за какую другую провинность в жизни Кристоф не получал столько синяков и ссадин, как за небрежность в учебе.

Не знаю, понял ли он то, что я пыталась ему сказать, и захочет ли помочь, если понял.

Как-то раз, когда, вместо того чтобы слушать «Одиссею», он считал мух на потолке, Фауст рассердился. Тогда прямо из пола перед ними вырос циклоп Полифем. Яростно вращая своим единственным глазом, он рычал и тянул руки к Вагнеру, готовый схватить его и сожрать, как спутников Одиссея в пещере. Кристоф тогда знатно струхнул! Он нырнул под стол и трясся от ужаса, пока не услышал, как хохочет Доктор. Утерев слезы, тот заметил:

Я ринулась напролом через стаю, все поставив на свое предположение. Если я ошибалась, то мне здесь не уцелеть. Пробиться в середину стаи было трудно – вырваться оттуда будет невозможно. Я наносила своими отравленными мечами один удар за другим, заставляя демонов пошатнуться, но не успевала делать так, чтобы они падали. Точность. Быстрота.

– С нерадивыми студентами тоже сработало.

Красная дымка, которая с каждой новой жертвой становилась гуще, жгла мне кожу. Тела извивались, сливались, сплетались, маслянисто-серое с маслянисто-серым, но я не сводила глаз с мишени, боясь даже моргать…

Моя жертва испустила омерзительный вопль, беспорядочно размахивая руками. Черная кровь разбрызгалась мне по лицу, когда мощный меч вошел демону в бок. Тело Райна дрожало от напряжения, он заколол зверя, с трудом увернувшись от его хвоста и когтей. Сквозь хаос и красный дым Райн встретился со мной взглядом – и кивнул.

Явившийся в учебный класс Полифем не добавил Кристофу тяги к знаниям, но устрашил достаточно, чтобы он больше не зевал на уроках. А то неизвестно, кто следующий придет по приказу Фауста!

Сама не могу поверить, что эти слова мелькнули у меня в голове, но я подумала: «Да благословит его Ниаксия».

Заметив интерес хозяина, Мефистофель несколько раз опоил Кристофа вином до беспамятства. Доктору это не понравилось, и он запретил демону подливать слуге. Тогда, кажется, впервые на памяти Вагнера они поссорились. Кристоф как раз чистил в углу плащ Доктора. Обычно, если этим двоим хотелось поговорить, его прогоняли, но тут, видно, в пылу ссоры оба забыли, что они не одни в комнате.

Если этот демон когда-то был вампиром, это означало, что нам нужно его сердце. А это, в свою очередь, означало, что мне нужно забраться под него. Я рухнула на колени, приготовила меч и…

– Я не желаю, чтобы ты его спаивал, – с нажимом произнес Фауст. – Если бы мне был нужен в услужении пьянчуга, я бы вытащил его из любой канавы у трактира.

Бедро взорвалось болью.

– Я ему вино насильно в глотку не заливал, – Мефистофель с ленцой растягивал слова. Он катал по столу серебряную монету, то и дело заставляя ее замереть на ребре. – А ты, господин мой, кажется, куда больше озабочен мальчишкой, чем своими амбициями. Неужели все дело в том, что он хорошенький?

В глазах у меня помутилось. В ушах раздался щелчок, и вопли толпы и демонов угасли, превратившись в далекий гул.

Хотя демон тоже называл Фауста господином, звучало это совсем иначе, чем из уст Кристофа. Доктор не шелохнулся, но Вагнер заметил, как у него заходили желваки, а взгляд остекленел. Мефистофель не дал ему ответить. Он подался вперед, положив локти на стол, и рукава их рубашек соприкоснулись.

Я не поняла, что рухнула наземь, пока не увидела, что хватаю руками грязь. Я осмотрела себя. Из бедра торчала стрела.

«Вот дерьмо», – успела подумать я за секунду до того, как на меня обрушились все демоны.

– А как же наши планы, Иоганн? При первой встрече ты покорил меня своим умом. Другие умоляли дать им власть, деньги и сотню лет жизни, чтобы провести их в бесконечном угаре среди шлюх и собутыльников… Продли я их существование хоть на тысячу лет, они бы и тогда ничего не создали. Черви, недостойные даже котла в аду! Ты же явился ко мне совсем другим. Ты тоже просил время. Вспомни, зачем?

Глава десятая

– Чтобы закончить свои эксперименты и проникнуть в самую суть вещей, – бесцветным голосом отозвался Фауст. – Я хотел завершить великое делание[5] и передать свои знания следующим поколениям.

Мефистофель откинулся на спинку стула. Монета сделала полный круг по столу и остановилась на ребре перед Доктором.

Я не могла пошевелиться. Только остервенело колола, попадая то куда-то в мясо, то куда-то в кость, то куда-то в глаз. Ничего не видела, кроме извивающейся массы серой плоти. Моя жалкая магия вспыхивала на кончиках пальцев бесполезными обрывками сине-белого света. Кровь, кровь, кровь лилась на меня дождем. В колотящихся телах демонов образовался просвет, такой, что через завесу ядовитого красного дыма я мельком увидела над собой небо – проблеск луны, дразнящей меня из-за стекла.

– А чем ты занят вместо этого? Учишь тупицу, который ноет каждый раз, когда его сажают за книги. За свою никчемную жизнь этот щенок по доброй воле не прочел ни строчки!

В груди Кристофа вспыхнула ярость – во многом из-за того, что в словах Мефистофеля была своя правда. В число его добродетелей прилежание не входило. Все же, когда об этом сказал демон, у Кристофа кулаки зачесались ему врезать.

Потом все заслонили могучие расправленные крылья. Резко очерченные светом луны и фонарей, перья были насыщенных, глубоких оттенков красного и пурпурного.

– Смотрю я на тебя, – заметил Мефистофель, вставая и запахивая плащ, – и вижу все тех же бесконечных нытиков, кому по случайности удалось докричаться до нашего брата: «Дай, дай, дай, дай, дай!»

Фауст резко поднял голову:

Время поползло медленно-медленно, когда Райн воткнул меч в навалившегося на меня демона. Чудовище зашипело и забилось. На щеке содрало кожу: я едва увернулась от мелькавших когтей.

– Я ничего не просил у тебя после того, как мы ударили по рукам. – От его голоса Кристофа бросило в дрожь, таким он был уставшим и пустым. – Необязательно сопровождать меня, если тебе в тягость моя компания. Дождись срока и забирай то, что тебе причитается.

Я ничего не слышала, но увидела, как шевелятся губы Райна, – увидела, как они сложили слово: «Режь!»

– Дурак ты! – с неожиданным жаром выплюнул демон уже у самой двери. Он обернулся так резко, что плащ снова распахнулся. Сверкнула в свете камина золотая вышивка. – Как ты не возьмешь в толк? Если бы мне было плевать, я бы давно оставил тебя! Ты думаешь, я таскаюсь с каждым, кто подписал Пакт? Услышь меня, Иоганн! Я хочу, чтобы ты преуспел. Больше всего в этом мире я желаю, чтобы ты достиг своей цели! Чтобы, когда твоя душа спустится в ад, мы оба знали, что она горит не напрасно!

Теряя сознание, я собрала последние силы и вогнала меч демону в сердце.

Он ушел, хлопнув дверью с такой силой, что ветер задул почти все свечи. Осталась гореть только та, что стояла на столе перед Фаустом. Кристоф смотрел на лицо учителя, которое словно плавало в темноте отдельно от тела. Бросилось в глаза, что Доктор уже не молод. Жестокий свет вычерчивал каждую морщинку в уголках его глаз, набрякшие веки и седые волосы на висках.

Оба долго сидели неподвижно. Потом Кристоф вдруг сказал:

– Я буду учиться.

Фауст вздрогнул и растерянно посмотрел в угол.

– Ты все это время был здесь?

Вагнер встал дрожа. Голова гудела, хотелось плакать и кричать одновременно. Вместо этого он подошел к Фаусту и, бухнувшись на колени, схватил его руку. Его трясло от ненависти к Мефистофелю, но еще больше – от ненависти к самому себе, к своей тупости, к ленивой бестолковой голове и неповоротливому уму. Доктору следовало выбрать кого-то другого. Уж точно не подавальщика в кабаке!

Тяжелая рука Фауста опустилась на его голову, погладила.

«Дави сильнее, змейка!» – прошептал мне в ухо голос Винсента.

– Я буду учиться, – упрямо повторил Кристоф. – Я выучу все, даже если на это потребуется сотня лет. Даже если мне самому надо будет продать душу!

Доктор запустил руку ему в волосы и потянул, заставляя поднять голову. Никогда прежде Кристоф не видел его таким серьезным.

Мир умолк. Капавшая дождем кровь превратилась в водопад. Я давила, давила, пока мои руки не оказались рядом с раной и я не почувствовала под костяшками скользкую плоть демона.

– Никогда, – сказал Фауст, – никогда так не говори.

Мне предстояло умереть. Я думала, что до этого может дойти. Но оказалось все по-другому. Когда голова демона опустилась, когда его помутневшие глаза встретились с моими, я знала, что нас объединяет: ужас перед тем, что мы смертны.

Если это не был ключ к победе, то плохи мои дела. Совсем. Я загнана в ад вместе с этим существом. Одно мгновение и целую вечность мы с демоном вместе балансировали в этом танце на узком лезвии смерти.

А потом, внезапно освободившись от этого веса, я лихорадочно вдохнула воздух ртом.

Глава 8

С неровным ревом Райн спихнул с меня демона, схватив его за горло и швырнув на пропитанный кровью песок. Вопли толпы стали оглушительными. Я не могла восстановить дыхание. Не могла пошевелиться. Боль парализовала меня.

Незаметно пролетел январь, наступило Сретение. Дома матушка всегда покупала в этот день сладкую выпечку, орехи и пряники. Здесь матушки не было, но праздник есть праздник, и к вечеру все домашние собрались ехать в церковь на благословение свечей. Для Агаты Урсула приготовила хорошенькое платье, на воротник и манжеты которого пришила кружево, чтобы смотрелось наряднее. Для себя не выбрала ничего особенного, но надела лучшую шаль и заколола ее старинной медной брошью, которую родители подарили на конфирмацию. С того дня, как Агата чуть не убила Урсулу, их отношения на удивление наладились: одна больше не поднимала руку на воспитанницу, а другая старалась вести себя, как хочет нянька.

Я съежилась, ожидая, что на меня набросится следующий демон. Шли секунды. Ничего не происходило. Вместо этого Райн встал надо мной, положив одну руку на бедро и убрав крылья, но не опустив меч, с которого капала кровь. У него зашевелились губы, но я не расслышала слов.

Внизу их уже ждали остальные, разодетые в пух и прах. Полные груди кухарки распирали расшитый разноцветными нитками корсет. Свои золотистые волосы Берта заплела в косы и уложила на голове короной, заколов шпильками и накинув сверху шерстяной платок. На Хармане был теплый добротный плащ и сапоги из хорошей кожи. Ауэрхан, не изменивший своей привычке облачаться во все черное, поправил перчатки и молча кивнул. Кристоф Вагнер прятал руки в меховую муфту и недовольно сопел, пуская облачка пара.

– Что? – попыталась переспросить я.

Он наклонился ближе, скривив рот в ухмылке:

У парадной двери выстроились трое одноконных саней, в каких пассажиру полагается сидеть впереди, а кучеру – сзади, на узком высоком сиденье. Такие обыкновенно используются для зимних гонок. Берта ахнула и весело захлопала в ладоши:

– Я сказал: «Хорошая была мысль!»

– Ну, Ауэрхан! Вот это подарок! Давненько меня не катали с ветерком!

Райн протянул мне руку, но я откатилась в сторону и рывком встала на ноги. И получила взрыв боли в бедре.

Она повернулась к Урсуле, желая разделить с кем-то радость, но та замешкалась. Уже смеркалось, и под дугами саней болтались зажженные фонари.

– Не опасно ли быстро ехать в темноте?

Демоны лежали на земле неподвижными оболочками, как мешки мяса без костей. Четверо из нас, семерых, остались в живых. Мы смотрели друг на друга, не опуская мечей. Я пыталась удержать свои скользкие, спутанные от боли и яда мысли.

Берта фыркнула и первая уселась в санки.

– Вот уж не думала, что ты такая трусишка!

Мы уже победили? Или нам еще надо поубивать друг друга?

– Она права, Урсула, – глубокий низкий голос Ауэрхана эхом разнесся по двору. – Такая осторожность делает вам честь, но если будете всего бояться, так и просидите всю жизнь за шитьем.

Хиаж – тот урод, который меня подстрелил, – внимательно смотрел на землю. Не на трупы, а на линии тени, которые вели нас к краю выгородки. Там появилась арка. За ней виднелись холодные, безмолвные залы Лунного дворца, издевательски контрастируя с кровавым хаосом ристалища.

Замечание попало в цель, хотя Урсула старалась не показать этого. Ей предстояло выбрать себе возницу, но она слишком долго топталась в нерешительности на снегу. Тем временем Агата, закутанная в шубу и платок, как детская куколка, уже вскарабкалась на скамью перед господином Вагнером. Тот управлялся с поводьями на диво весело и непринужденно. Пока Урсула колебалась, Берта вытребовала себе Хармана. Ничего не оставалось, как только ехать с управляющим.

И все. Видимо, никакого другого празднования победы для нас не предусмотрено.

Сиденье саней было обито мехом, и еще одну меховую накидку девушка нащупала рядом с собой. Должно быть, зверь давно распрощался со своей шкурой, потому что та не сохранила даже запаха. Накинув ее поверх плаща, Урсула вмиг согрелась. Над ее головой покачивались вожжи. Она чувствовала Ауэрхана спиной, и ей мерещилось, что он огромен и страшен, что голова его достает до макушек елей.

Против ее ожидания кони не двинулись шагом, а рванули с места, взвихрив снежную крупу. Сани летели вперед, слегка подпрыгивая на ухабах. Темнота и скорость прятали лес, превращая его в широкую белую полосу снега и черную – деревьев. Ветер дул в лицо, и очень быстро кожа стала гореть. Урсула прикрыла накидкой нос и подбородок и задрала голову к небу. В отличие от леса, звезды плыли над ними медленно и степенно. Одни – крупные и яркие – сверкали, точно камни, какими расшит лиф придворной дамы, другие казались мелкими, как мука, что оставляет след на фартуке Берты.

Киретта и оставшийся хиаж замешкались лишь на мгновение и, прихрамывая, направились к двери, желая уйти, пока живы. Но я не сдвинулась с места. Не хотелось этого показывать, но я не была уверена, что вообще могу идти.

Кухарка весело смеялась впереди, и Урсула позавидовала ее легкости и задору. Справа Кристоф Вагнер громко свистнул, и его лошадь понеслась быстрее, так что Агата завалилась на спину в санях, показав небу подошвы своих башмаков. Ауэрхан тоже не хотел отставать: над головой Урсулы просвистел хлыст, и хотя он едва коснулся спины лошади, та рванула вперед так, что у Урсулы дыхание перехватило. Сани накренились, и на мгновение показалось, что сейчас она вылетит на снег. Где-то захохотал Харман. Урсула зажмурилась, а затем заставила себя поднять голову. «Смотри на звезды, – велела она себе. – Они никуда не спешат».

Я оглянулась через плечо. Впервые с момента прибытия осознала, что вокруг – трибуны, с которых на нас смотрят орущие зрители. Они были так далеко и высоко, что отдельные лица сливались с толпой. Но все равно я внезапно почувствовала, что ищу глазами Винсента.

* * *

Райн тоже шевелился. Он смотрел влево, на выгородку рядом с нашей, чьи обитатели еще были заняты жестокой схваткой – и в их числе Ибрихим, который, что поразительно, был еще жив и сражался. Едва заметная морщинка пересекла лоб Райна выражением, смутно напоминавшим тревогу, и я поняла почему, когда проследила за его взглядом, обращенным на его подругу. Она носилась с хаотичной грациозностью бабочки и разила…

Лишь когда впереди показались огни, Урсула смогла перевести дыхание. Сани остановились у подъема на холм, на котором стояла церковь. Сама деревня оказалась маленькой – сотня дворов, не больше. Зато здесь никто не спал. По улочкам с песнями ходили ряженые, облачившись в меховые шубы и уродливые рогатые маски, как будто на дворе было не Сретение, а Двенадцатая ночь. Может, тут так праздновали конец «года слуги»?[6] Местный говор Урсула разбирала плохо и слова песен понимала лишь наполовину. Ряженые потрясали посохами, плясали, смеялись. Как, интересно, местный священник относится к таким гулянмям? Она дернула Берту за рукав и поинтересовалась:

У меня поднялись брови.

– Здешний настоятель очень суров?

Она разила огнем! Не белой, темной силой Ночного огня, еще одним даром ночерожденных. Нет, то был именно огонь!

Я в изумлении приоткрыла рот. Магия огня была привилегией Атроксуса, бога солнца, – члена Белого пантеона. Я никогда не видела, чтобы вампир применял магию, не порожденную темными искусствами Ниаксии, не говоря уже о магии из арсенала ее злейшего врага. Не знала, что такое возможно.

Райн громко заколотил кулаком в стеклянную стенку нашей выгородки, чтобы привлечь внимание своей знакомой. Та взглянула на него, он постучал себе по лбу между бровями и указал на демона у нее в клетке, у которого была белая отметина на морде.

Как ни в чем не бывало он снова повернулся ко мне, оглядел с ног до головы и жестом указал на выход:

– Отец Лукас? Вовсе нет! – Кухарка подмигнула и поправила выбившиеся из косы пряди. – Молод, хорош собою, а от его проповедей не хочется спать. Не знаю, кто прислал его нам, но готова молиться за этого юношу хоть всю ночь!

– После вас.

К церкви вела дорожка из круглых гладких камней. Кто-то смел с них снег, поэтому сапоги скользили. Урсула ухватилась за подставленный Ауэрханом локоть и лишь благодаря его поддержке устояла на ногах.

Идти за мной я бы не позволила ему ни при каких обстоятельствах – особенно когда у меня так кровоточила рана на ноге. Могу представить себе, как я для него пахла.

Внутри церкви было светло, как днем, и сладко пахло воском. Удивительно, что здесь, в глуши, использовали восковые, а не сальные свечи. Наверное, кто-то из богатых прихожан сделал такой щедрый подарок. Уж не господин ли Вагнер? От обилия людей было жарко. Скрипело рассохшееся дерево скамей, золотом сверкал расшитый алтарный покров[7]. Урсула встала на цыпочки, чтобы рассмотреть надалтарный триптих. Никогда прежде она не видела таких ярких красок, точно их нанесли только вчера. С центральной картины взирал огненнокрылый ангел в пурпурном одеянии. Он не выглядел ни страдающим, ни отрешенным. Напротив, ангел глядел на собравшихся так, словно действительно видел их, мог заглянуть каждому в душу и прочесть, что в ней творится. Урсула опустила глаза, не желая встречаться с ним взглядом.

– После вас, – елейно произнесла я.

К ее удивлению, ряженые заходили в церковь без всякого смущения. Никто не преграждал им путь и не ругал. Они рассаживались в задних рядах, сжимая в руках посохи и ставя на колени корзины со сладостями. Ауэрхан же мягко подтолкнул Урсулу к передней скамье, где уже заняли свои места Кристоф с Агатой.

Он пожал плечами, прошел вперед, а я, хромая, двинулась следом. Сильно дрожала нога.

Урсула предпочла бы остаться сзади, так ей было привычнее. В Оффенбурге милостью местного священника ее семью пускали в церковь, но все равно никто не сел бы рядом с палачом. Считалось, что одно прикосновение заплечных дел мастера или его домочадцев может навлечь беду. Но здесь были другие порядки. Слуги семьи Вагнер, как вполголоса объяснила ей Берта, всегда проходят вперед. Продолжая болтать, кухарка схватила яблоко из корзины одного из ряженых в маске петуха с алым высоким гребнем. Тот очень натурально закудахтал и попытался клюнуть Берту в макушку. Она с хохотом увернулась и пошла вперед, подбрасывая яблоко в руке. Юбки ее неприлично покачивались, и зад в них казался просто огромным.

Первое испытание закончилось без торжеств. Мы расползлись по нашим углам в безмолвных объятиях Лунного дворца. Я сразу направилась в оранжерею, отчаянно торопясь спрятаться, пока никто не учуял мою кровь и не счел меня легкой добычей. Из своего укрытия я слушала эхо голосов возвращающихся соперников.

Наконец все расселись. С первыми звуками псалма двери распахнулись, и в церковь двумя рядами вошли мальчики-министранты, держа свечи высоко над головами. От их белых комжей исходило сияние. Впереди шагал нарядный священник в фиолетовом орнате, расшитом золотом, и с фиолетовой лентой на сгибе левой руки. Лицом он напоминал изображенного на алтарной картине ангела.

Одно испытание пройдено. Осталось четыре.

В детстве Урсула любила церковь и с нетерпением ждала воскресных дней. Ее успокаивали нежное пение хористов и размеренная проповедь. Но здесь незнакомая община внушала тревогу. Слишком много света и болтовни, да еще эти ряженые…. У себя дома она умела прочесть каждый взгляд, замечала каждую деталь: кто из прихожан вырядился во все новое, а кто выбивается из сил, чтобы придать обноскам приличный вид, кто погружен в свои мысли, а кто, напротив, слишком усердно делает вид, что внимает проповеди… Но все это имело значение там, в ее прошлом мире. Здесь же она ничего не понимала, как будто оглохла и ослепла.

Мне бы почувствовать облегчение. Но, скорчившись среди листвы и пытаясь – безуспешно – остановить кровь, я смогла только побороть нарастающий страх.

Ауэрхан протянул ей свечу. Священник прошел между рядами, окропляя верующих святой водой. Несколько капель попали ей на лицо, и Урсула встряхнулась, как кошка.

Нет, облегчение – это для тех, кто в безопасности. А пока я сидела и все выше наваливала гору окровавленных тряпок, безопасность оставалась для меня чем-то очень и очень далеким – недостижимым.

Служба текла красиво и плавно, как река без порогов. Хотя Урсула не понимала ни слова по латыни, она пыталась ощутить всю важность произнесенного. При этом в церкви, как ни странно, не утихал шум: прихожане хрустели яблоками и передавали друг другу посыпанные сахаром крендельки, смеялись и даже ссорились. Один только Ауэрхан сидел неподвижно, благочестиво сложив руки на коленях, и слушал так внимательно, словно понимал латынь. Урсула бы этому не удивилась. Управляющий казался ей человеком ученым.

Преломив хлеб на алтаре, священник простер руки к пастве и, смеясь, оповестил всех:

– Помните: Он радуется, когда радуетесь вы! Он смеется, когда вы хохочете! Не прячьте ваш смех. Пойте, пока не охрипнете, пляшите, пока не сотрете сотню пар железных башмаков! Вот вам хлеб. И вот вино.

Глава одиннадцатая

Урсула застыла. Мало того, что запричастная молитва была не на латыни, так она вообще не походила ни на что привычное! А вокруг уже толпились прихожане, вскакивали со скамей, торопясь подойти за причастием. Помимо облатки, здесь им давали по глотку вина. Кристоф Вагнер направился к причастию одним из первых, хотя ни накануне, ни сегодня – Урсула знала это точно – он не исповедовался. За ним потянулись и остальные домашние, как будто это было в порядке вещей. Что тут вообще происходит?! Может, в Шварцвальде свои правила?

Раны оказались глубже, чем я надеялась. Та, что на бедре, продолжала кровоточить даже с тугими повязками. Наверняка стрела была заговорена, да и кто знает, что за яд в когтях у демонов. Обе раны были настолько серьезными, что зелье Винсента залечило лишь одну. После долгой дискуссии с самой собой я решила вылить его на рану в боку, которая больше грозила заражением.

Урсула осталась сидеть на месте. Откуда-то раздались визгливые звуки хюммельхенов[8] и мягкие переборы цитры. Кто-то уже отстукивал ритм ногой, другие принялись сдвигать лавки к стенам. Откуда ни возьмись, появились дубовые столы, заставленные закусками и кувшинами с вином. Отец Лукас наблюдал за этой суетой с отеческой заботой, временами давая указания. Урсула хотела подойти к нему и спросить, почему тут все так странно, но Харман ухватил ее за локоть:

Но состояние оставалось отвратительным. Надо было встретиться с Винсентом. Наверняка сегодня вечером он придет – с его заботливостью, да увидев бой на ринге, захочет убедиться, все ли со мной в порядке. Я молилась, чтобы он успел раздобыть еще лекарства, хотя понимала, что это маловероятно. Если не успел, то не знаю, что мне…

– Ты куда собралась?

– Красивое местечко ты себе отхватила!

Она раздраженно сбросила его руку.

Я так напряглась при звуке этого голоса, что меня окатила волна боли. Схватив мечи, я поднялась и обернулась. Встать на ноги оказалось трудно. До рассвета оставалось еще несколько часов. Я была совершенно не готова драться. Но это не значит, что не собиралась попытаться.

– Не ходи туда! – предостерег он. – Держись лучше меня, со мной не пропадешь. Ни с кем, кроме своих, не заговаривай и в карты не играй.

– Как удачно! Все живые существа в этом унылом, мертвом замке – в одном месте.

От такой наглости у Урсулы даже уши вспыхнули.

– Я что, с ума сошла – в церкви в карты играть? И кто ты такой, чтобы мной командовать?

Райн прошелся по оранжерее, задержавшись в центре у высохшего фонтана. Поднял глаза на безлицые статуи, посмотрел в окно, а затем наконец его взгляд упал на меня – губы его дрогнули в подобии улыбки.

Харман усмехнулся:

– О тебе же забочусь, дуреха!

– Убирайся, – прорычала я.

Это окончательно разозлило Урсулу. Пара шагов, и она потерялась в толпе. Услышала, как Харман окликнул ее по имени, но не пошла на голос. Еще чего!

– Я тебе кое-что принес.

– Убирайся!

Хотя народу в церковь набилось много, никто не толкал ее и даже на ноги не наступал. Кто-то сунул ей в руки кубок, до краев наполненный ароматным вином, и подсказал: «Пей же, ну!» Урсуле не хотелось пить в церкви, но она чувствовала, что на нее нацелены чужие взгляды, и сделала глоток, чтобы не обидеть дарителя. От вина по телу разлилась невиданная легкость. Веселье зазвенело под кожей. Музыка нарастала, поднималась вверх к самой колокольне, и тяжелый колокол посылал по стенам дрожь. Никогда прежде она не плясала в церкви, но тут, видать, люди жили по своим законам. Дома у отца Петруса все волосы повылезали бы от ужаса, если бы он увидел, что здесь творится. Но отец Петрус остался в Оффенбурге, а отца Лукаса, видимо, не смущали ни танцы, ни вино.

– Фу, как грубо.

Стоило подумать о священнике, как он сам вырос прямо перед ней – высокий, красивый, с пристальным взглядом.

Он уселся на край фонтана. Я уже представила себе, как древний камень сейчас раскрошится под его весом – Райн был громадный, как стена, настолько большой, что не казался маленьким даже в окружении проклятых демонов. Но двигался при этом с удивительной грациозностью, хорошо владея телом. Он вальяжно поднял ногу на камень, оперся о нее локтем, а вторую ногу вытянул перед собой. Поза выглядела абсолютно непринужденной – настолько расслабленной, что явно была продумана.

– Вы знаете этот танец? – спросил он, стоя так близко, что Урсула боялась упасть на него, если кто-нибудь толкнет ее в спину. Она прислушалась к знакомому ритму.

Райн посмотрел вверх, на усеянное звездами небо, и что-то на долю секунды изменилось в его лице. Я хорошо научилась читать выражения лиц. У вампиров они всегда были сдержанными, застывшими за много веков унылого бессмертия, а останусь ли я в живых, зависело от моей способности находить значения в каждом мелком движении. Но эта мимолетная гримаса меня потрясла – и потому, что была необычно живой, и потому, что расшифровать ее мне не удалось даже приблизительно.

Когда его взгляд вновь выцепил меня, ухмылка вернулась, и я опять увидела вампира, играющего со мной в том смысле, который был мне давно знаком.

– Это же «Град и Унград»!

Спектакль. Райну было крайне важно, что о нем думают другие. Это я уже знала по мелкой вспышке на пиру, которой он вынудил того несчастного дурака напасть, чтобы иметь повод первым пролить кровь.

Этот танец плясали в тавернах, но по секрету. Церковь его не одобряла, уж больно близко танцоры стояли друг к другу. Отец Лукас рассмеялся:

Райн спустил ноги и наклонился вперед. Я дернулась и сделала шаг к стене.

– У нас его называют «Хойбергер»[9].

– Что такое? – спросил он. – От меня чем-то разит, что ли?

Больше он ничего не спросил, даже не поинтересовался, хочет ли она танцевать. Одна его рука внезапно оказалась у нее на талии, а другой он крепко сжал ее ладонь. Слишком близко! Никогда еще мужчины не обнимали ее так крепко. От его ризы пахло дымом.

– Я велела тебе убираться.

Тело Урсулы повторяло его движения бездумно. От вина и объятий кружилась голова, и лишь чудом ей удавалось ни в кого не врезаться в переполненной церкви. С каждым новым поворотом она собиралась попросить отца Лукаса остановиться, дать ей передохнуть, но никак не успевала. Неожиданно хюммельхены нервно взвизгнули и смолкли. Грохот башмаков прекратился. Урсула ощутила дыхание священника у себя на щеке и подалась назад. Он выпустил ее из объятий, девушка покачнулась и, чтобы не упасть, схватилась за колонну.

– Ты думаешь, я пришел сюда пообедать? По-твоему, в этом и состоит мой великий замысел?

Стало стыдно. Отец Лукас просто хотел ее поддержать, а она напридумывала себе невесть чего! Не нужно всех равнять по себе. Убедившись, что пол перестал качаться у нее под ногами, Урсула открыла глаза – и едва не отпрыгнула, встретившись взглядом с чьими-то глазами.

Какой у него был замысел – не важно. Вампиры печально знамениты тем, что плохо контролируют себя, когда рядом оказывается человеческая кровь. Моя жизнь была бы намного безопаснее, если б для моей защиты хватало, чтобы Винсент грозил ужасной и болезненной смертью каждому, кто меня обидит. Преследовать меня было решением логически несообразным. Все знали, что в результате последует их казнь… а то и хуже. Но могло быть и так, что никто ничего не решал, они просто были охвачены чем-то таким, что…

Воспоминание пронзило меня сильно, как никогда, – губы на моем горле, поцелуй, переходящий в укус, укус, переходящий в резкую боль…

На нее нежно взирал ангел с надалтарного триптиха. Он казался таким живым, точно вот-вот покинет картину и выйдет прямо к ним, чтобы присоединится к веселью. Его трепетное, как у девушки, лицо было преисполнено решимости.

– Это что сейчас было?

– Я не напугал вас? – Она вздрогнула, совершенно забыв об отце Лукасе. – Мне показалось, вы падаете, хотел вас подхватить.

Урсула смущенно улыбнулась:

Я резко вернулась в реальность. Матерь, наверное, начинала сказываться кровопотеря, раз мысли стали уплывать. У Райна на лице все еще играла та же скрытая ухмылка, но теперь между темными бровями залегла удивленная морщинка.

– Простите меня, отче. Голова кругом пошла.

– Куда ты уходила?

Он кивнул, удовлетворившись этим объяснением. Посмотрел на картину, и на лице у него заиграла улыбка:

Это выбило меня из колеи гораздо больше, чем я была готова признаться: то, что он заметил, как я переменилась в лице.

– Вам нравится?

– Я тебе уже сказала, чтобы ты… – зло начала я.

Она открыла рот, чтобы ответить «очень», но слова отчего-то застряли в горле.

– Что ты собираешься сделать? Заколоть меня?

– Никогда не видела таких. – Урсула не солгала, но и от всей правды удержалась. Ангел был так удивительно, нечеловечески красив, что озноб пробегал по спине. – Кто это рисовал?

Он выразительно посмотрел на мои мечи. Поддразнивал. Смеялся надо мной, потому что мы оба знали, что я не смогу. Не в таком состоянии.

Отец Лукас склонил голову, и она догадалась:

– Нехорошо нога выглядит. Романтично вышло, да?

– Вы?!

Он тронул свою все еще перебинтованную ногу.

Но не успела больше ничего сказать, как услышала за спиной:

– Отец Лукас, благодарю вас за чудесную проповедь.

Ну просто одуреть как романтично.

Из толпы к ним вышел Ауэрхан. Его Урсула не заметила среди танцующих. Да и Кристофа с Агатой было нигде не видать.

– Я тебе кое-что принес.

Священник прижал руку к груди:

Он потянулся за сумкой и вытащил хрустальную голубую бутылочку, содержимое которой слегка мерцало.

– Ваша похвала греет мне сердце. Простите, вынужден откланяться. Мои прихожане заждались. Ни в чем себе не отказывайте.

Матерь! Завидев эту бутылочку, я чуть не прыгнула к ней. Как ему удалось ее найти, даже если Винсенту пришлось очень постараться раздобыть такую?

Урсула проводила его взглядом. Снова заиграла музыка, на этот раз быстрее и громче. Девушке показалось, что ряженых в церкви прибавилось. Перед ней мелькали люди в масках козлов и ворон с длинными белыми клювами. Неужели им не жарко? Она заметила Берту, которая отплясывала с высоким уродливым парнем, к макушке которого были привязаны бараньи рога.

Райн поставил эликсир рядом с собой на камень и, обхватив колени, посмотрел на меня.

– Где Харман? – Ауэрхан с неожиданной силой сжал ее руку и потащил куда-то через толпу. – Он должен был присматривать за вами.

– Знаешь, – небрежно произнес он, – я тут слышал разговоры перед первым кругом. Ставили, кто выживет. О твое имя ноги вытирали, все были уверены, что ты умрешь первой.

– Он мне не нянька, – буркнула Урсула, надеясь, что Ауэрхан не расслышит ее ответ.

Он замолчал, ожидая моей реакции, а я никак не прореагировала.

Управляющий усадил ее за длинный деревянный стол, отодвинув блюдо с обглоданной рыбиной. Уцелевшая голова пялилась на девушку мутными белесыми глазами. Впрочем, в мисках оставалось еще немало мелких зимних яблок, кренделей и колбасок. За противоположным концом стола двое мужчин играли в карты.

– Но я думал иначе, – продолжил он. – Я-то знал, что за тобой нужно понаблюдать. Ты не просто обычный человек. Ты – человеческая любимица великого ночерожденного короля.

– Как вам праздник, Урсула?

Не в первый раз обо мне говорили подобным образом и наверняка не последний, но я все равно ощетинилась. Меня так измучила боль, что держать в узде свою вспыльчивость было труднее, чем обычно.

– Шумно. Я не знала, что в церкви дозволено танцевать.

«Успокойся, Орайя. Гнев ускоряет пульс. Ускоренный пульс означает, что у тебя сильнее запах. Ничего им не отдавай!»

– Почему бы нет? Царь Давид тоже плясал пред Господом, и пророчица Мириам пела во главе хора танцевавших и бивших в литавры. «Нет лучшего для человека под солнцем, как есть, пить и веселиться: это сопровождает его в трудах во дни жизни его, которые дал ему Бог под солнцем»[10]… А что вы думаете об отце Лукасе?

Не то чтобы я совсем не понимала, что он делает. Приманивал меня так же, как того мужчину на пиру. Если бы я была змейкой, он бы тыкал в меня палкой, чтобы посмотреть, когда я перекушу ее пополам.

– Необычный человек.

– Это он тебя научил так драться? Ну точно же он? – Райн кивнул на мое оружие, которое я все еще держала наготове. – Явно он тебе их подарил. Работа ночерожденных. Штуки что надо.

Ауэрхан бросил короткий взгляд на танцующих и побарабанил пальцами по столу.

– Ты глухой или просто тупой?

– Почему ты такая неприветливая?

– Воистину.

Чего он добивается? Неужели считает, что мной можно так легко вертеть? Или думает, я не знаю, что все это означает?

Один из мужчин за картами громко выругался, и Урсула подскочила. А буян встал, сорвал с головы шапку и бросил на стол, затем утер нос рукавом и ушел, оставив своего напарника посмеиваться в бороду.

– Что ты здесь делаешь? – рявкнула я.

– Хотите сыграть? – неожиданно спросил Ауэрхан.

Мне уже нелегко давалось скрывать тяжелое дыхание и поддерживать силу голоса.

Урсула замешкалась:

– Хочешь развлечений? Да я скучная, как кусок дерева.

– Здесь?

– Это я вижу.

– Ох, прошу вас, Урсула. Мы же не ради наживы! «В полу бросается жребий, но все решение его – от Господа»[11]. Бросим кости. Если выигрываете вы, то задаете мне любой вопрос, какой пожелаете. Ничего не буду от вас утаивать, но то же условие действует для меня.

– Хватит со мной играть. У меня на это нет сил.

Невольно она стала перебирать все свои самые темные и скверные воспоминания, гадая, какое из них может вылезти на потеху победителю… Но любопытство уже зажглось внутри.

И снова уголок его рта приподнялся в мрачной, довольной ухмылке.

– Идет.

– Или времени, – без обиняков сказал он, стрельнув глазами на мою раненую ногу.

Кость, катясь по столу, издавала приятный стрекочущий звук. В первый раз выиграла Урсула. Ей выпала шестерка, Ауэрхану – тройка. Пока она раздумывала над вопросом, он налил ей разбавленного вина.

– Почему вы решили подарить мне шелк?

Я сжала зубы. Его взгляд снова метнулся вверх, встретившись с моим, и несколько долгих мгновений мы просто смотрели друг на друга, словно ведя безмолвный разговор.

Ауэрхана вопрос не удивил. Он откинулся на спинку скамьи, сцепив перед собой руки, и ответил не задумываясь:

Я знала, что это правда. Он знал, что я это знаю. Мне было противно, что он знает, что я знаю.

– Хотел проверить, на что вы годитесь. Я люблю людей, которые знают, чего хотят, и стремятся к своей цели. Печально видеть, как предлагаешь кому-то его мечту, а он идет на попятный. Нерешительность – второе имя трусости.

– Тогда не трать его попусту, – наконец выдавила я. – Что тебе нужно?

Урсула старалась не показать, как ее задели эти слова.

– Кого ты возьмешь в союзники на испытании Полулуния?

– Кусок шелка – не моя мечта.

Я заморгала. Не знаю, чего я ожидала – может, продолжения игры, – но тут было нечто иное.

Ауэрхан склонил голову набок:

Райн задал хороший вопрос. И важный. Выбор союзника для испытания Полулуния был ключевым стратегическим решением. Нужен кто-то достаточно сильный, чтобы на протяжении всего Полулуния помог тебе держаться в верхних пятидесяти процентах участников, но не слишком сильный, потому что потом, в последних двух испытаниях, он становился твоим самым главным соперником.

– Но надо же с чего-то начать. Чего желает ваше сердце, Урсула?

Конкретные условия испытания изменялись от одного Кеджари к другому, но три важных элемента оставались неизменными: то, что испытание требовало совместной работы; что оно заканчивалось смертью половины участников… и что многие и многие участники оказывались сразу после испытания убиты во сне, чаще всего бывшими союзниками, которые решили, что оставить их в живых – больше риска, чем пользы.

– Вы еще не бросили.

Как я ни старалась, мне не удалось скрыть дрожь, пробежавшую по лицу.

Не глядя, он поднял кость со стола и выбросил шестерку. Урсула сделала свой бросок. Единица. Вопрос уже задан. Она долго молчала, перебирая в уме ответы, затем сделала большой глоток из своего кубка, отметив, что вино вовсе не разбавлено, как ей показалось вначале. От выпитого вспотела шея и голова под чепцом зачесалась.

– Я так и думал, – негромко хмыкнул Райн и добавил без колебаний: – Становись моим союзником.

– Я молюсь, чтобы мои родные были живы и здоровы.

Мои брови невольно взмыли к корням волос.

Ауэрхан поморщился, как будто она наступила ему на ногу:

Винсент часто распекал меня за то, что я плохо умею скрывать эмоции, и, увидев мое лицо сейчас, Райн снова рассмеялся.

– Не лгите, Урсула! Нет никакого смысла в игре, если один из нас будет изображать из себя святошу. Чего вы на самом деле хотите для себя?

– Твоим союзником… – повторила я.

Она заглянула в кубок с вином. Ей казалось, что она выпила не меньше половины, но кубок оставался полным почти до краев. Вино походило на кровь. Свечи отражались в его багровой поверхности.

– Моим и Мише.

Мише. Видимо, так зовут девушку с короткими волосами? Ту, с огнем.

– Хочу научиться шить так, чтобы ко мне приезжали из Вены и Гамбурга! Чтобы знатные дамы выстраивались в очередь, лишь бы заказать у меня платье. Я бы шила для королев и императриц. Одежда – это ведь больше, чем просто тряпки. Ею можно соблазнять и обольщать, покупать, завоевывать…

– Мы взяли себе комнаты наверху в башнях, – продолжил он. – Там безопасно. Много места – целые апартаменты. Надежно. По крайней мере, надежнее, чем тут.

Ее спутник кивнул, на сей раз довольный. Кинули кости в третий раз, и снова победа осталась за ним.

Что-то здесь не так.

– Что вы готовы отдать за это?

– Зачем ты это делаешь?

От этих слов ее окатило жаром. Она долго смотрела ему в лицо, пытаясь угадать, о чем он думает, но в конце концов сдалась.

– Меня впечатлило, как ты дралась.

– За умение шить ничего отдавать не нужно. – Урсула сама удивилась, как жестко прозвучал ее голос. – Ты просто шьешь снова, и снова, и снова… Колешь пальцы иглой, кроишь, сметываешь, распарываешь и сшиваешь заново. Так все устроено.

– Чушь.

Ауэрхан медленно кивнул.

Его брови дрогнули в едва различимом намеке на удивление, как будто он и впрямь не ожидал такого ответа.

– Так почему вы не шьете?

– Что-что?

Очередь спрашивать была не его, но Урсула ответила:

– С того момента, как ты сюда пришел, ты ни разу не сказал правду, и мне придется быть честной за нас обоих. Я человек. Мы оба знаем, что от этого я сразу становлюсь самым слабым участником из всех, кто здесь находится. Ты можешь выбирать себе союзников из пятидесяти вампиров сильнее меня. И ты рассчитываешь, что я поверю, будто ты хочешь выбрать меня?

– Боюсь испортить шелк.

– А как иначе учиться? Вы сами сказали: снова, и снова, и снова…

Он изучал порез на безымянном пальце.

– У меня нет столько ткани.

– На самом деле всего сорок. Смотри: сегодня ты победила воинов, во много раз превосходящих тебя по уровню. Мы с тобой…

– Будет. О нашем поместье можно сказать много дурного, но ни я, ни господин Вагнер никогда не препятствовали обучению слуг. Я уже объяснил вам: вы получите все, что хотите, если будете нам верны.

Его взгляд снова встретился с моим.

– Мы хорошо сработали вместе, согласись. Причем я – на подхвате.

На его лицо легли тени, до неузнаваемости искажая черты. Теперь Ауэрхан одновременно пугал ее и чем-то напоминал ангела с картины. Урсула уже выпила слишком много, но отчего-то чувствовала себя совершенно трезвой. Она обвела взглядом церковь. Женщины так высоко задирали юбки, что виднелись чулки. Звероголовых стало как будто больше. Мелькали длинные высунутые языки, осыпались на дощатый пол пестрые перья… Собравшиеся уже не танцевали, а кружились в каком-то безумии, подхваченные музыкой, больше похожей на крики.

– Полная. Чушь. – Я наставила на него меч, чтобы подчеркнуть каждое слово. – И что, другие на это ведутся? Скажи мне хоть что-нибудь честно или убирайся, как я тебе твержу с тех пор, как ты тут появился.

Ее сердце колотилось где-то в животе. Она смотрела на Ауэрхана, и ей хотелось спросить: «Кто вы?», но Урсула не была уверена, что хочет слышать ответ. Словно во сне, она протянула руку к кости. Сидящий напротив взял вторую, и их слаженные движения больше напоминали танец, чем то, что происходило вокруг. Урсула разжала пальцы. Кость перевернулась несколько раз, отскочила и упала на пол, закатившись под стол.

Я здесь никому не доверяла. Но особенно – тому, кто преследует меня под такими откровенно надуманными предлогами. Уже то, что он захотел заключить со мной союз, делало его самым ненадежным из всех местных обитателей, потому что никто в здравом уме так бы не поступил. И я c пониманием восприняла бы корыстные мотивы, я на них рассчитывала, но я должна была знать, в чем они состоят.

Очень медленно, стараясь не дышать, девушка наклонилась. Она уже знала, что там увидит, под столом, но не хотела в это верить. На Ауэрхане не было обуви. Из его штанов торчали покрытые мехом ноги, завершавшиеся черными раздвоенными копытами. Урсула смотрела на них так долго, что у нее затекли спина и плечи. Все тело отвердело, стало неповоротливым, на глаза навернулись слезы. В висках бухало так, словно сердце у нее было не одно, а целая сотня, и они заменяли собой каждый орган: легкие, печень… Мысли рождались в голове и тут же исчезали, как набегающая на песок волна.