Мария Сергеевна пожала плечами и, рассерженная, ушла к себе в комнату.

В дверях Леночка столкнулась с Павликом.

— Ты куда это? — спросил он.

— На кудыкину гору… На свиданье.

— Нет, серьезно?

— А я не шучу. Что это за манера допрашивать: куда, куда?

— Ты не слишком вежлива, — упрекнул ее Павлик.

— Привыкай, у меня скверный характер.

Она пропустила Павлика в переднюю и вышла, хлопнув за собой дверью.

Увидев, что Мария Сергеевна дома, Павлик кинулся к ней.

— Не знаете, куда пошла Леночка?

Мария Сергеевна пожала плечами.

— Сказана только, что вернется не скоро.

— Все-таки я подожду. Не возражаете?

— Пожалуйста, — сказала Мария Сергеевна.

И Павлик, захватив какую-то книжку, побрел на кухню.

Леночка пришла в сквер против “Метрополя” точно в восемь часов. Королев появился в половине девятого.

— Здравствуйте, товарищ Ковригина, — против обыкновения подчеркнуто официально поздоровался он и осмотрелся вокруг. — Сегодня у нас серьезный раз­говор. Пойдемте лучше в другое место.

В лифте они поднялись на пятнадцатый этаж гостиницы “Москва”, там находилось кафе “Огни Москвы”, в нем всегда можно найти уединенный столик.

Королев заказал кофе, пирожных.

— Может быть, вина? — предложил он.

— Если хотите, пожалуйста, только я пить не буду, — отказалась Леночка.

— Нет, мне нельзя, если бы даже хотел, я при ис­полнении служебных обязанностей.

Он подождал, пока им подали кофе.

— С вами, Елена Викторовна, сегодня хотел погово­рить мой начальник. Но за последние два часа обстоятель­ства резко изменились, и необходимость в этом свидании отпала.

В тоне Королева звучало извинение, точно он чувст­вовал себя виноватым, он обращался к Леночке с какой-то вежливой вкрадчивостью.

— Значит, ничего важного и, главное, ничего уте­шительного, — разочарованно спросила Леночка, — вы мне сегодня не скажете?

— Нет, скажу. Наоборот, скажу очень важное…

Он оглянулся и затем подался слегка вперед, глядя своей собеседнице прямо в глаза.

— Положение значительно обострилось, мы нащу­пали зарубежную агентуру, — многозначительно произнес он. — Они кружат и вокруг Глазунова, и вокруг его бли­жайших сотрудников. В том числе очень интересуются вашей мамой.

— Но я ничего не замечала! — прервала его Ле­ночка.

— Это неудивительно, вы же не специалист, — по­кровительственно заметил Королев и, перейдя на полуше­пот, продолжал: — Вашей маме грозит серьезная опас­ность.

— Но что же они хотят сделать? — воскликнула Ле­ночка.

— Тише, — остановил ее Королев. — Нас могут ус­лышать. Ваша мама знакома с открытием Глазунова. В ка­кой-то степени это, вероятно, и ее открытие. Вражескую разведку интересуют формулы теоретического расчета. Вот они и намереваются захватить кого-нибудь из первооткрывателей, а дальше уже сами…

— Но ведь ни Глазунов, ни мама все равно ничего не скажут!

— А тогда их просто уничтожат. Это ведь тоже значительный ущерб для нашей страны…

— Так что же делать?

— Прежде всего не перебивать меня. Выслушайте, а потом будете спрашивать.

В кафе включили радиолу, зазвучало танго.

— Очень хорошо, — удовлетворенно заметил Ко­ролев.

Но в это время к Леночке подошел какой-то рыжеватый субъект.

— Разрешите? — пригласил он ее.

Леночка вопросительно взглянула на Королева.

— Нет, — резко сказал тот. — Моя девушка не танцует с незнакомыми…

Рыжий криво усмехнулся и, смерив Королева презрительным взглядом, пошел прочь.

Леночка с испугом посмотрела ему вслед.

— Он не из тех? — шепотом спросила она.

— Не волнуйтесь, — успокоил ее Королев. — Здесь вы в безопасности.

Он подвинул к Леночке вазу с пирожными.

— Все-таки пейте кофе, он совсем остыл. — И, отхлебнув несколько глотков, продолжал: — Так слушайте. Мы уже обнаружили двух агентов. Они особенно интересуются вашей мамой…

— Почему? Ведь она…

— Не перебивайте, — уже менее вежливо оборвал ее Королев. — Ваша мама — женщина, и они, очевидно, предполагают, что у нее характер послабее, чем, скажем, у Глазунова. Единственный выход — вывести ее из игры. Пусть они сосредоточат свое внимание на Глазунове, тогда нам легче будет схватить преступников. Но для этого на некоторое время ваша мама должна исчезнуть.

Леночка широко раскрыла глаза.

— То есть как “исчезнуть”?!

— Всего на два, на полтора месяца… — Королев улыбнулся. — Не волнуйтесь. Мы поместим ее в надежное место, где ей будет хорошо и спокойно. Но… необходимо сделать это так, чтобы все, абсолютно все думали, будто она… умерла.

— Неужели нельзя как-то по-другому уберечь мою маму? Это как-то очень неприятно… Даже страшно…

— Но все-таки это лучше, чем быть мертвой на самом деле. А ведь дело обстоит именно так. Нам надо, чтобы ваша мама выбыла из игры, но чтобы никто, ни одна живая душа не догадалась о том, что мы причастны к этому. Когда останется один Глазунов, мы их легко схватим.

— А мама на это согласится? — недоверчиво спросила Леночка.

— Она уже согласилась, — уверенно ответил Коро­лев. — Когда ей сегодня все объяснили, она поняла, что это наилучший выход.

— Значит, она уже знает? — удивилась Леночка. — А мне даже не намекнула!

— Значит, она хороший конспиратор, — одобрительно сказал Королев. — Знает и уже готовится к своему исчезновению. Мы спрячем ее в укромном месте, где она проведет полтора месяца, как в санатории.

— Но я буду ее видеть? — волнуясь, спросила Леночка.

— Нет. Ни вы и никто другой. Вы по-прежнему будете встречаться со мной, и я буду сообщать о ее здоровье. — Королев нахмурился. — Я хочу, чтобы вы меня хорошо поняли, потому что многое в этой операции зависит от вас. Мы должны сделать так, чтобы все поверили, будто ваша мама мертва. Будет обнаружен ее труп, и его похоронят.

Леночка опять встревожилась.

— Ничего не понимаю!

— Сейчас поймете. Завтра обнаружат ее труп…

— Как “завтра”?!

— Именно завтра.

— Когда же мама должна исчезнуть?

— Сегодня.

— Господи!

— В таких делах медлить нельзя…

Королев подозвал официантку и попросил принести еще по чашке кофе.

— Но откуда же возьмется труп? — спросила Леночка шепотом. — Нет, я ничего не понимаю…

— Потому что не хотите выслушать до конца. Труп взят из морга. Жертва железнодорожной катастрофы. Он сильно изуродован, и его нелегко опознать. Но опознать его придется именно вам.

Леночка была совершенно растерянна.

— Мне?!

— Да. На трупе будет платье вашей мамы, при нем найдут ее документы, и, наконец, следователь железнодорожной прокуратуры вызовет вас, и вы должны будете подтвердить…

— Что эта женщина — моя мама?

— Вот именно, — твердо произнес Королев. — Должны сказать, что это труп вашей мамы, хотя на самом деле это будет посторонняя женщина.

— А где же маму найдут?

— Не маму, а постороннюю женщину, — поправил Королев. — У станции Рассадино. Там, где находится филиал института.

— Там акустическая лаборатория, — поправила его, в свою очередь, Леночка.

— Ну лаборатория, — поправился Королев. — Все подумают, что ваша мама возвращалась в Москву и случайно попала под поезд.

— Вы, кажется, все продумали, — хмуро заметила Леночка.

— Как будто все, — согласился Королев. — Это ведь и есть наша работа…

Он испытующе посмотрел Леночке в глаза.

— Мы надеемся, вы выдержите свою роль до конца.

Леночка промолчала.

— Помните, до тех пор, пока Мария Сергеевна не вернется домой, все, что с ней произошло, абсолютная тайна. Вы не скажете ничего ни Глазунову, ни следователю, ни милиции. Тем более что далеко не всем из них будет известна истина. Ваша задача — опознать маму и сыграть нелегкую роль убитой горем дочери.

— Хорошо, — сказала Леночка. — Это ужасно, но если надо, я сделаю так, как вы говорите.

— Запомните одну деталь, — сказал Королев. — Труп… той женщины… сильно изуродован, но на левой руке, выше локтя, имеется татуировка. Вы скажете это следователю. На левой руке у нее вытатуировано: “ЛЮСЯ + БОРЯ”.

— Мама и татуировка! — Леночка усмехнулась. — Что это? При чем тут Люся и Боря?

Королев досадливо отмахнулся.

— Это не имеет значения. Вас об этом не спросят. Но на всякий случай… Можете сказать, что татуировка — детская шалость. Люся и Боря были ее лучшими школьными друзьями…

— Хорошо, скажу… — Она чувствовала себя страшно усталой и совершенно беспомощной. — Это все?

— Все, — подтвердил Королев.

— Тогда я пойду. Ведь вы говорите, что мама должна исчезнуть сегодня?

— Совершенно верно.

— Я хочу еще с ней проститься.

— Вряд ли вы успеете…

— Как? Неужели, когда я вернусь, мамы уже не будет?

— Да, вашей мамы уже не будет.

— Как же так? — возмутилась Леночка. — Это же безжалостно!

— Так надо, — мягко произнес Королев. — Не волнуйтесь, все будет хорошо. Я регулярно буду с вами встречаться, а через полтора месяца ваша мама вернется домой, и уж тогда она будет в полной безопасности.

Королев встал.

— Идите, не задерживайтесь, — сказал он. — Я побуду еще с минуту, расплачусь…

Леночка едва дождалась лифта, к метро она бежала, толкая прохожих…

Было около десяти часов, когда она вернулась домой. Навстречу ей вышел Павлик.

— Где мама?

— Ушла.

— Куда?

— Не сказала.

— А когда?

— Около часа назад.

— Одна?

— По-моему, одна.

Леночка рассердилась, закричала:

— Да расскажи толком! Что говорила, что взяла с собой?

Но что Павлик мог ей рассказать?

Он сидел на кухне, читал, ждал Леночку. Мария Сергеевна занималась у себя в комнате. Часов около девяти, а может, и раньше, позвонил телефон. Впрочем, телефон звонил, кажется, и до этого два или три раза. Павлик не очень прислушивался. Он только заметил, что Мария Сергеевна говорила по телефону необычно возбужденно. А потом сразу стала собираться. Павлик только спросил, скоро ли она вернется. Мария Сергеевна ответила, что точно не знает, но, вероятно, часа через три. И еще сказала, что, если Павлик соберется домой, пусть проверит, хорошо ли захлопнулась дверь. Больше она ничего не говорила.

Леночка устало опустилась на стул.

— Как ты думаешь, — несмело спросил Павлик, — куда бы это могла поехать Мария Сергеевна?

— Я думаю… Я думаю… — Леночка долго не могла сообразить, что следует ответить. — Я думаю, — сказала она наконец, — что мама поехала в Рассадино, в лабораторию.

— Да, но что же там делать ночью? — удивился Пав­лик.

— Откуда я знаю!

— Ты знаешь, я хотел ее проводить, — сказал Пав­лик, оправдываясь. — Но она категорически запретила.

— “Проводить”, “проводить”! — прикрикнула на него Леночка. — Очень ты ей нужен!

Павлик помолчал.

— Леночка! — спросил он ее снова. — Можно, я дождусь Марию Сергеевну?

— Нет-нет! — решительно запретила она. — Иди домой, я хочу остаться одна.

Глава пятая

Жертва собственной неосторожности

Леночка не спала всю ночь.

Павлик позвонил очень рано, а через час явился самолично.

— Не могу себе простить, что не пошел ее провожать, — взволнованно говорил он, шагая по кухне. — Я всю ночь думал об этом. Надо обратиться в милицию.

— Не надо, — сказала Леночка. — Будем надеяться, что все выяснится…

— Что выяснится?

— Все.

— Ты говоришь так, — сказал Павлик, — точно тебе что-то известно.

— У меня предчувствие…

— Может быть, мне не идти на работу? — предложил Павлик.

— Не выдумывай, пожалуйста, — строго обрезала его Леночка. — Почему это не идти на работу?

— Но ты позвонишь в случае чего? — спросил он. — Может, я тебе понадоблюсь.

— Конечно, — заверила Леночка. — Отправляйся в больницу, а как только что-нибудь выяснится, я тебе сразу же позвоню.

После ухода Павлика ей стало легче, не надо было притворяться, и она почти спокойно стала ждать того, что должно было произойти.

Позвонили ей уже около десяти часов.

— Это квартира товарища Ковригиной?

— Да.

— А кто у телефона?

— А кто вам нужен?

— Ковригина… Елена Викторовна.

— Я у телефона.

— Дочь Марии Сергеевны?

— Да.

— С вами говорят из линейной прокуратуры. Следователь Ползунов. Вы не могли бы сейчас приехать на Киевский вокзал?

— А что случилось?

— Объясним, когда приедете… Ваша мать ранена. Но вы не волнуйтесь.

— Хорошо, я сейчас приеду, — сказала Леночка. — А как вас найти?

Ей объяснили…

Леночке очень не хотелось ехать. Хотя трупы ей, медичке, были не в диковину, она попросту боялась того, что ей предстояло увидеть. Но она должна ехать. Леночка заторопилась. Взяла такси и через пятнадцать минут очутилась на Киевском вокзале.

Нашла прокуратуру, нашла Ползунова, немолодого человека с деревянным лицом. Держался он вежливо, но чувствовалось, что все давно ему надоело — происшествия и преступления, преступники и свидетели, и хотя он делает свое дело, но с большим удовольствием предпочел бы его не делать.

Едва Леночка подошла к его столу, как он сразу догадался, кто перед ним.

— Товарищ Ковригина?.. — Он помолчал, соображая, как бы поделикатнее приступить к делу. — Садитесь, пожалуйста. Видите ли… Я вынужден вас огорчить, но в общем не волнуйтесь. С вашей матерью… — Он поправился: — С вашей мамашей, с товарищем Ковригиной, случилось несчастье. Вы понимаете… Как бы вам сказать… Ваша мамаша попала, по-видимому, под поезд. Вы не волнуйтесь…

И хотя Леночка знала, что все это не так, она побледнела.

Ах как не нравилась ей вся эта инсценировка! Но одновременно где-то в глубине души она немножко гордилась собой — ей доверили тайну, которой не доверили даже этому следователю.

— Попала под поезд?

Следователь заметил ее бледность, встал, подошел к подоконнику, там стоял графин с водой, наполнил стакан, протянул Леночке.

— Выпейте, пожалуйста…

Леночка отстранила его руку.

— Не беспокойтесь… Я готова… — Она вздохнула. — Готова к самому худшему.

Ползунов тоже вздохнул.

— По всей вероятности, товарищ Ковригина пала жертвой собственной неосторожности. Шла по путям, задумалась о чем-нибудь… Что могло привести ее в Рассадино? — быстро спросил он. — Вы не знаете?

— Неподалеку от Рассадина филиал института, в котором работает мама…

— Мы так и думали, — перебил Ползунов. — Труп, извините, сильно обезображен, и мы обязаны произвести опознание. В сумочке обнаружены служебное удостоверение и пропуск… По этой причине и пришлось вас побеспокоить. Хотя документы нашлись, но полагается вызвать родственников…

— Не утешайте меня, — сказал Леночка. — Говорите, что нужно.

Ползунов положил перед собой лист бумаги, взял ручку.

— Необходимо составить протокол опознания. Я вас попрошу, опишите наружность гражданки Ковригиной…

Как трудно, как мучительно было Леночке говорить о Марии Сергеевне как о мертвой.

— Среднего роста… Не толстая и не худая… Русые волосы…

— А нет ли у нее каких-либо особых примет? — спросил следователь. — Каких-нибудь родинок, бородавок, родимых пятен? Шрама?

— У нее… татуировка. Повыше локтя, на левой руке. Имя “Люся”, потом “плюс” и “Боря”.

— Правильно, — сказал следователь. — Ваша мама случайно не воспитанница детского дома?

— Что вы! — почему-то обиделась за нее Леночка.

— Я это предположил в связи с татуировкой, — объяснил следователь. — Раньше в детских домах иногда упражнялись…

— Нет, — сказала Леночка. — Это была просто школьная шалость, друзья детства обменялись именами.

С привычной быстротой следователь составил про­токол.

— Все в порядке… — Он замялся. — Теперь вам придется лично взглянуть…

Леночка молча поднялась.

Ползунов повел ее в приемный покой.

В пустой выбеленной комнате высокий узкий стол был при­крыт большой чистой простыней.

Навстречу к ним вышла женщина в медицинском халате.

— Покажите, — распорядился следователь. Женщина сдернула простыню…

— Да, — сказала Леночка и пошла прочь. Ползунов повел ее обратно, подписать протокол.

— Все-таки дайте мне воды, — попросила Леночка. — И позвольте позвонить по телефону.

Леночка знала правду и, несмотря на это, очень нервничала: зубы ее постукивали о край стакана, и го­лос прерывался. Она набрала номер.

— Доктора Успенского. Я прошу доктора Успенского. Говорят из дома. Очень срочно…

Павлик не заставил себя ждать

— Я здесь, Ленок! — прокричал он издалека. — Мария Сергеевна вернулась?

— С мамой несчастье, — принудила себя сказать Леночка. — Мама попала под поезд. Я только что была в приемном покое. Я нахожусь на Киевском вокзале. Приезжай за мной…

На Павлике лица не было, когда он появился перед Леной.

— Ленок… Это все я, все я виноват, — растерянно приговаривал он — Мало ли что она запретила! Мне надо, надо было пойти с ней…

Леночка дернула его за руку.

— Пойдем в аптеку!

Павлик посмотрел на нее с недоумением.

— Зачем?

— За валерьяновыми каплями, — жестко сказала Леночка. — В самом деле, нельзя же так, а еще врач!

Леночке очень хотелось его утешить, но она обязана была играть свою роль и молчать.

И в то самое время, когда мужество и выдержка Леночки подвергались мучительному испытанию на допросе у следователя линейной прокуратуры, в одном из управлений, ведающих вопросами государственной безопасности, тоже шел разговор о смерти профессора Ковригиной.

Мария Сергеевна Ковригина давно уже принадлежала к числу тех ученых, жизнь и работа которых находились в поле зрения органов, отвечающих за безопасность советских людей. Они не вмешивались ни в работу, ни тем более в частную жизнь ученых, но несли ответственность за охрану специальных институтов и лабораторий и за жизнь и безопасность тех, кто в этих институтах трудится.

Поэтому-то майор Ткачев, просматривая очередную сводку происшествий за последние сутки, обратил внимание на лаконичное сообщение о несчастном случае, в результате которого погибла профессор М. С. Ковригина. И не только обратил внимание, но и счел необходимым доложить о смерти Ковригиной генералу Пронину.

Ткачев вошел в приемную, поздоровался с секретарем и осведомился:

— Один?

— Заходите.

Ткачев открыл дверь.

— Разрешите, товарищ генерал?

— Заходите, Григорий Кузьмич…

Пронин указал на кресло:

— Садитесь.

Он был уже немолод, генерал Пронин, давно мог уйти на пенсию, но сам не просился, а начальство не предлагало. Он был по-настоящему талантлив и, что особенно важно, обладал подлинным даром работать с людьми. Все, кто работал с ним, и уважали, и любили его. Строгий, требовательный, принципиальный, но в то же время душевный и справедливый человек.

Трудную и сложную жизнь прожил Иван Николаевич Пронин. Она рано, до срока, посеребрила его голову, но через самые тяжкие испытания прошел он, не запятнав своей совести, — совести настоящего коммуниста.

“Стар-стар, а морщины мало заметны, и всегда так подтянут, что всем нам в пору с него брать пример”, — подумал о нем Ткачев. Смотрит на тебя — хоть купайся в глазах, не глаза — ласковое синее море, а вот допрашивал на днях перебежчика, не глаза — кинжалы, не глаза, а сталь, — как перебежчик ни крутился, не выдержал его взгляда, раскололся…

Высокой, настоящей партийной школы человек, с самим Дзержинским встречался…

Но Пронин не дал Ткачеву углубиться в свои размышления. Он большим красным карандашом отметил что-то на мелко исписанном бумажном листе и вопросительно посмотрел на Ткачева.

— Слушаю.

— Как будто ничего особенного, Иван Николаевич, но я решил доложить, — начал Ткачев. — Помните, говорили как-то о Глазунове? Профессор Ковригина, помните? Они еще вместе ездили на Урал…

Пронин кивнул.

— Ну-ну?

— Попала под поезд!

— Кто?

— Ковригина.

— То есть как “попала”?

— А очень просто, по собственной неосторожности. Переходила пути и замечталась, должно быть…

Пронин нахмурился.

— Нехорошо, когда такие люди попадают под поезд.

— И я думаю, что нехорошо.

Пронин исподлобья взглянул на своего помощника.

— Что-нибудь подозрительное?

Ткачев покачал головой.

— Будто бы и нет, но…

— Понятно. За всеми по пятам ходить не будешь, но неприятно, когда такие вещи случаются с такими людьми. Поинтересуйтесь, Григорий Кузьмич, обстоятельствами ее смерти. Ну несчастный случай, так несчастный, но ведь кто-то и рад бывает таким случаям…

Ткачев встал.

— Разрешите идти?

— Да-да, действуйте.

Пронин остался один. Он никогда не видал Ковригиной. Как-то о ней упоминал Глазунов. В последний раз он сам приезжал к Пронину. Глазунова беспокоил повышенный интерес за границей к его открытию: домогаются конфиденциальных встреч с ним, пишут, делают намеки. По поводу этих намеков он и приез­жал. Просил усилить охрану института.

За институт Пронин спокоен, институт — это крепость, туда никому не попасть… Может быть, какая-нибудь западная разведка и задумала вывести из строя Глазунова. Но при чем тут Ковригина?..

Ткачев вернулся меньше чем через час.

— Быстро, — похвалил Пронин.

— Произошло это около полуночи, — доложил Тка­чев. — Как будто бы доподлинный несчастный случай. Шла на станцию и попала под поезд. Труп обнаружил путевой обходчик. Документы и деньги не тронуты.

— Откуда у вас эти сведения?

— Созвонился с линейной прокуратурой, — пояснил Ткачев. — Этим делом там занят Ползунов. Опытный следователь. У него нет сомнений…

Пронин внимательно посмотрел на Ткачева.

— А у вас?

— А у меня… есть, — негромко, как бы размышляя вслух, неуверенно промолвил Ткачев, — Я поинтересовался обстоятельствами, при которых Ковригина ушла в тот вечер из дому… Тоже, кажется, все в порядке. Но…

— С чего думаете начать? — Пронин в задумчивости постукивал карандашом по столу и вдруг, не дожидаясь ответа, задал еще один, совсем неожиданный вопрос: — Вам известно, как устанавливается тождество трупа?

Ткачев выпрямился.

— Разумеется, товарищ генерал.

— Так вот, я прошу вас лично установить это тождество. По всем правилам искусства. Сами все проделайте, не спрашивая никаких Ползуновых. Докажите, что вы настоящий криминалист.

Джордж Бейкер

•

ТЮРЯГА

Глава шестая

1.

Кому он только родственник?

В понедельник Фрэнку Леоне приснился страшный сон, будто бы он, Фрэнк, попал в ад. Поросший зловонной шерстью исполин медленно погружал его в расплавленный свинец. Фрэнк видел когтистую лапу на своем плече, но не осмеливался поднять взгляд, чтобы увидеть ужасный лик того, кто предавал его мучениям. Но всем своим существом Леоне словно чувствовал, что это был сам Сатана. Мучительно было смотреть Фрэнку, как горят и обугливаются, как распадаются на части его пальцы, ступни, лодыжки, колени. Палач же хохотал, все глубже опуская его тело в бурлящий огненный свинец. Фрэнк видел, как выкипает его кровь, вырываясь из обрывков вен и артерий, как кровь его обращается в пар и развеивается. Расплавленный свинец уже пожирал его ляжки, приближаясь к той части тела, которая делает мужчину мужчиной, когда Фрэнк в ужасе проснулся. Конечно, страшные сны снились ему и раньше, но Леоне никогда не придавал им значения. Да и какой в этом смысл? Даже если они о чем-то и говорят, все равно не догадаешься. А потом приходит день с его заботами, с его радостями и огорчениями, с его удачами и неудачами, и сны забываются.

Ткачев появился в приемной Пронина задолго до начала занятий, он хотел поскорее доложить о своем открытии.

Леоне было двадцать шесть лет. На вид это был крепкий красивый брюнет. Его лицо, неподвижное, невозмутимое лицо уверенного в себе, в своих силах и в своем будущем человека, оживлял открытый и честный взгляд. Независимость — именно это слово обычно приходит на ум, когда люди смотрят на таких, как Фрэнк, по телевизору, на улице или в кино, когда такие, как Фрэнк, дерутся и побеждают на ринге, поднимают в воздух боевые узкокрылые машины, испытывают гоночные автомобили или опускаются с аквалангом на дно глубоких морей. Независимость — вот она, мужская степень свободы, мужская добродетель, смысл и величие мужской жизни. Независимость — вот что читалось и во взгляде Фрэнка и в его улыбке, в манере закуривать сигарету, в позах, которые принимало его мускулистое тело, когда он сидел с друзьями за столиком в кафе, неспешно потягивая пиво, или когда валялся с девчонками на песке под знойными лучами солнца у самой кромки воды, на берегу бесконечного озера Мичиган. Однажды Фрэнка даже сфотографировали для рекламы одеколона «Настоящая Америка» и предложили поработать фото-моделью в Чикаго, но разве это работа для него, Фрэнка Леоне? «Поверни голову направо. Ниже, ниже! Приподними плечо. Улыбнись. Улыбайся, тебе говорят!» Да он, Фрэнк, разбомбил бы им все ателье, если бы они посмели сказать хоть еще одно лишнее слово. Нет, его место здесь, в жизни, а не на обложках рекламных журналов. «Не казаться, а быть», — как говорил его отец. Не улыбки по заказу, а работа руками и головой — крутить гайки и болты, разбираться в моторах, из груды лежащих в беспорядке деталей собирать стройные и мощные организмы, стальные надежные сердца автомобилей и мотоциклов, дарящих людям чудо скорости, помогающих обрести власть над пространством.

— Как успехи? — обратился к нему Пронин вместо приветствия.

— Все сделано, — взволнованно произнес Ткачев. — И на этот раз действительно по всем правилам искусства.

Фрэнк проснулся еще до подъема. Тюрьма спала.