В тот же день он поставил на верфи большой ящик с мелким песком, на котором было удобно чертить. Это приспособление облегчило взаимопонимание с македонцем. После бурных обсуждений в стандартные чертежи были внесены изменения и заложена первая бирема.

Обстоятельства, при которых Роуклифф мог бы возбудить во мне приятные чувства, просто невозможно себе представить. Но если бы я вел статистику его нежелательных появлений, то это заняло бы в моем списке первое место. Надо же ему было выбрать такой момент!

По мере того как освобождались соседние верфи, там закладывались новые суда для Констанция. Строительство десяти бирем оказалось непростым и затратным делом. Констанций днями и ночами пропадал на верфях, и, когда в последний день Цереалий[73] работники потребовали день для отдыха, он осознал, что и сам страшно устал.

– Вы арестованы, – сказал он, обращаясь ко мне.

Я подавил в себе не поддающееся описанию раздражение, всегда возникающее у меня при появлении этого типа.

В свой первый выходной Констанций позволил себе выспаться. Время шло к обеду, он вышел в перистиль и остановился в тенистом портике, разглядывая залитый солнцем сад.

– И у вас есть ордер на арест?

У нимфеума Констанций заметил Елену, и сердце забилось чаще. Он подошел к ней и, поприветствовав, сказал:

– Я не нуждаюсь ни в каких ордерах. Я руководствуюсь… – Он взял себя в руки, шагнул поближе ко мне и посмотрел на присутствующих в комнате: – Кто из вас Джей Брукер?

– Я, – ответил тот.

– Этот сад напоминает мне отцовскую виллу.

– Я – лейтенант Джордж Роуклифф из полиции. Внизу, как мне стало известно, этот тип сказал, что он служит в полиции… Он…

– А где эта вилла? – поинтересовалась Елена.

– А разве это не так? – спросил Брукер.

– Конечно нет. Он…

– В Наиссе[74].

– А мы – сборище дураков! – фыркнула мисс Дьюди. – Он, вероятно, репортер.

– Город в провинции Верхняя Мезия?

Роуклифф возвысил свой голос:

– У тебя хорошие познания в географии!

– Он и не репортер. Его имя Арчи Гудвин, он доверенное лицо Ниро Вульфа, частного детектива. Он представился вам как полицейский?

– Я прочла «Географию» Страбона, и мой отец проезжал этот город, когда путешествовал в Фессалоники. А правда, что в Наиссе выпадает снег и подолгу не тает?

Трое из присутствовавших ответили «да».

Роуклифф уставился на меня своими рыбьими глазами:

– Правда.

– Я арестую вас за попытку выдать себя за представителя закона. Это преступление жестоко наказывается. Дойл, наденьте на него наручники и обыщите.

– И как только люди переносят такую стужу?

Двое копов подошли ко мне.

Я поглубже уселся в кресле и засунул руки в карманы брюк. Я просто ушел в него. Большая часть моего тела оказалась под прикрытием стола. Для того чтобы одолеть находящегося в таком положении стовосьмидесятифунтового мужчину, нужны решительность и хорошая мускулатура. Так что я был уверен, что приятелям Роуклиффа придется несладко.

– В тех краях люди разводят овец с длинной шелковистой шерстью. Одежда, связанная или сотканная из нее, прекрасно согревает. Холода длятся не больше двух месяцев, но зимой очаги не гасят.

– Может быть, вы помните, – сказал я ему, – что 3 апреля 1949 года вы, по приказу комиссара Скиннера, подписали письменное извинение мистеру Вульфу и мне? Это извинение вы будете теперь приносить лично мне, если только я захочу принять его.

– Вы арестованы согласно закону.

– Никогда бы не стала жить в таком суровом месте!

– Нет. Люди здесь очень нервные, как внизу, так и наверху. Я представился им, назвав свою фамилию и профессию – «детектив», и показал даже свою лицензию, на которую никто из них не взял на себя труд взглянуть. Я не говорил, что я полицейский. Я задавал вопросы, они отвечали. А теперь, я думаю, вам самое время извиниться, и покончим с этим.

– Лето у нас жаркое. Отцовский нимфеум рассыпа́л миллионы брызг, и в перистиле было всегда прохладно.

– Какие вопросы вы задавали?

Елена улыбнулась:

– Об обстоятельствах, связанных со смертью Присциллы Идз.

– И в этом нимфеуме такое возможно. Сдвинь заслонку, и напор воды увеличится.

– С убийством?

Констанций дернул заслонку, но та не поддавалась. Он применил силу, и заслонка внезапно сдвинулась. Мощный поток воды веером вырвался из чаши, окатив Елену и его самого с ног до головы.

– Если хотите, с убийством.

– Почему?

Мысленно посылая проклятия мойрам[75], Констанций установил заслонку в прежнее положение, и струи фонтана забили тише. Он встретился глазами со смеющимся взглядом Елены и представил, как глупо выглядит: мокрый, взъерошенный, некрасивый. А вот она… Тонкая намокшая ткань отчетливо прорисовала фигуру девушки, и Констанций не мог отвести от нее восхищенных глаз.

– Просто меня это заинтересовало.

– И какого же рода этот интерес, позвольте спросить? Вы солгали инспектору Кремеру, заявив ему, что у Вульфа нет клиента. Вы же оказались здесь.

Покраснев, Елена гордо вскинула голову:

– Я не солгал. У него не было клиента.

– Значит, теперь появился?

– Могу я подождать в твоих апартаментах, пока рабыня принесет сухую одежду?

– Нет.

– Конечно, – сказал Констанций. – Я побуду в саду.

– Так почему тогда вы здесь? Что вам надо?

Спустя несколько минут, переодевшись, Елена вышла в сад и с любопытством спросила Констанция:

– Я здесь по личным причинам, и мистер Вульф не имеет с этим ничего общего. Я действую по собственному почину.

– Что за листки папируса разбросаны по всему триклинию?

– Ради всего святого! – Судя по голосу Роуклиффа, его раздражение достигло наивысшего предела. С того места, где я находился, я не мог видеть его лица, но краешком глаза наблюдал за тем, как его рука сжалась в кулак. – Значит, у Вульфа все-таки есть клиент.

– Это расписки от поставщиков и работников. По окончании работы я должен отчитаться в расходах, – ответил он.

Он начал заикаться, что всегда говорило о высшей степени его волнения. Обычно я старался подловить его на этом, но сегодня упустил такую возможность.

– Но они в страшном беспорядке. Если хочешь, я разложу их по назначению и посчитаю все траты.

– …И такой к-клиент, о котором в-ваш Вульф не осмеливался сказать. И в-вам, очевидно, дано задание прикрыв-вать его, беспардонно заявляя в-всем, будто в-вы здесь по собственному почину. В-ваша наглость…

– А ты действительно сможешь? – с почтением поинтересовался Констанций.

– Послушайте, лейтенант, – я говорил вполне искренне, – лгать вам для меня всегда было и будет огромным удовольствием, но сейчас я хочу, чтобы вы хорошо поняли и запомнили, что мой интерес в этом деле сугубо личный, как я вам уже сказал, и мистер Вульф не имеет к нему никакого отношения. Если же вы…

– Это моя привычная работа. Сейчас я иду в таверну, приноси туда свои документы.

– Д-довольно! – Его пальцы сжались еще плотнее и слегка дрожали.



Вернувшись в таверну, Елена удивилась, когда заметила рядом со стойкой Давида: в это время он обычно работал в кузне.

Я прекрасно понимал, что в один прекрасный день он не выдержит и даст выход своему раздражению.

– Что-нибудь случилось?

Тогда моя реакция будет полностью зависеть от ситуации. Но я воображал, что смогу разделаться с ним в два счета.

– Мне захотелось пить… – сказал Давид.

Роуклифф продолжал:

Она заглянула в его лицо и поняла, что причина в другом.

– Этого б-более чем достаточно. Л-ложные показания, сокрытие улик и необходимых сведений, з-затруднение работы официальных органов, в-выдача себя за представителя закона… Арестуйте его, Дойл. Скоро с-сюда придут еще наши люди и помогут с-справиться с ним.

– Ты не за этим пришел, я это вижу.

Он говорил вполне серьезно. Я быстро обдумал ситуацию. Несмотря на создавшееся положение, я надеялся не потерять связь с софтдаунской корпорацией, но сложившееся положение отнюдь не способствовало налаживанию контакта. Картина, которой предстояло предстать перед их глазами, когда двое субъектов станут вытягивать меня из-за стола, неизбежно приведя мою одежду в беспорядок, была бы просто ужасной.

– Ты меня любишь, Елена? – Давид посмотрел на нее с такой болью, что ей стало не по себе.

Поэтому я быстро поднялся с кресла, встал за его спинку и сказал Дойлу:

Еще вчера ответ был очевидным: «Конечно же да!» Но сегодня она взялась за край своей паллы и вытерла ему лицо:

– Только, пожалуйста, поосторожнее, я очень боюсь щекотки.

– У тебя на щеке сажа.

Глава 6

В это время в таверну вошел Констанций и вывалил на стол ворох папирусов. Елена подхватила пару листов у края и положила в общую кучу. Но когда Констанций нарочито накрыл ее руку своей, она размахнулась и влепила ему пощечину.

Обескураженный Констанций развернулся и вышел. Давид поплелся за ним. К Елене обратился постоялец с оплатой, и день покатился дальше чередой обычных рутинных дел.

Без четверти шесть того же вечера я сидел на стуле в маленькой комнатушке хорошо знакомого здания на Леонард-стрит. Я устал, был голоден и зол. Если бы я знал, что произойдет через десять секунд, без четырнадцати шесть, мое настроение было бы несколько иным. Но знать этого я не мог. Я пережил много неприятных минут, хотя меня еще не посадили в клетку и даже не держали под стражей. Препровожденный сначала в десятый полицейский участок, где находился кабинет Кремера, я, всеми забытый, просидел там полчаса. В конце концов мне сказали, что, если я хочу видеть инспектора Кремера, они перевезут меня куда-то еще, Я не выразил желания видеть Кремера, но устал от бесплодного сидения, и, когда какой-то тип в форме пригласил меня его сопровождать, я так и сделал.

Ночью, в который раз переживая весь этот день, Констанций вдруг понял, как грубо заявил свои права на Елену. В сущности, он повел себя не лучше Хромого Марция.

Он проконвоировал меня к такси и довез до Двести сороковой улицы, поднял на лифте и, вцепившись в мой рукав, долго вел по коридорам. В конце концов, он предложил мне сесть на скамью в какую-то нишу и сел рядом.

Верфи по-прежнему требовали внимания Констанция и напряжения всех его сил. Не все задумки воплощались с первого раза, но большую часть он все-таки воплотил. Смертельно уставший за длинный день, Констанций не оставлял попыток объясниться с Еленой. Вечером, передавая очередную расписку, трепетно искал ее взгляда, однако девушка была неизменно холодна и безучастна.

Через некоторое время я спросил его, кого мы дожидаемся.



– Слушай, парень, – обрушился на меня мой сопровождающий, – хорошо ли человеку, который слишком много знает?



Я уклонился от прямого ответа:

Lawrence Alma-Tadema – Architecture in Ancient Rome, 1877

– С первого взгляда, конечно, нет.



– Верно. Ведь я даже самого малого пустяка не знаю. И лучше не спрашивай меня.

Этот ответ решал дело, и я продолжал смирно сидеть. Какие-то люди шныряли туда-сюда по коридору.

И вот однажды Констанций дождался позднего часа и пришел в таверну, когда рабы уже прибирали столы и гасили светильники. Вышло так, что туда же явился Давид, его лицо выражало решимость уничтожить соперника. Констанций собрался ретироваться, но не тут-то было! Столкновение было неизбежным.

Я так устал, что был вынужден перемещаться по скамье, чтобы хоть немного размять свои уставшие члены.

И тут я увидел проходившего мимо капитана в форме.

Давид сжал кулаки и перегородил ему дорогу.

– Капитан! – позвал я его.

– Оставь Елену в покое!

Он остановился, увидел меня и подошел.

Констанций попытался его утихомирить:

– Кому из нас уйти – решать только ей.

– Капитан, – сказал я, – умоляю вас! Меня зовут Арчи Гудвин. Мой адрес Западная Тридцать пятая улица. Это также и адрес Ниро Вульфа. Если этот сидящий рядом со мной тип не приклеится ко мне, то я не выдержу и могу сбежать. Я прошу вас прислать ко мне фотографа. Мне необходима фотография вот в этих штуковинах, – я поднял свои руки в наручниках, – в качестве улики. Человекообразное существо в двубортном пиджаке по имени Роуклифф заковало меня в кандалы, и я намерен возбудить против него дело за незаконный арест, оскорбление личности и публичное издевательство.

Давид замахнулся и со всем пылом юности ринулся на соперника.

– Я посмотрю, что можно сделать, – сказал капитан, взглянув на меня с симпатией, и ушел.

Теодор бросился их разнимать. Констанций уклонился, придержал Давида и аккуратно положил его на пол.

Конечно, я остановил этого капитана и обратился к нему лишь для того, чтобы немного развлечься, совсем не рассчитывая, что он чем-то поможет мне. Но через некоторое время ко мне подошел сержант и спросил, как мое имя. Я ответил. Он повернулся к моему сопровождающему и спросил:

Сообразив, что Констанций не причинит юноше зла, отец Елены сбавил шаг. Он помог подняться Давиду и кивнул Констанцию.

– Как его зовут?

Тот, чуть помедлив, направился к выходу.

– Он же сказал вам, сержант.



– Я вас спрашиваю!

В начале июня в Дрепан прибыл Ролло, как раз ко времени спуска на воду первой биремы. Он поселился у Констанция, и к ним зачастили морские офицеры и командиры турм. В триклинии стало людно, там формировались экипажи. Биремы одна за другой уходили в плавание.

– Сам я ничего не знаю, сержант. Но там, в отделе по расследованию убийств, сказали, что его зовут Арчи Гудвин. Так что он сказал вам правду.

Сержант издал далекий от одобрения звук, посмотрел на мои наручники, достал связку ключей, воспользовался одним из них и освободил меня.

В конце месяца Ролло подвел итог:

Я никогда до этого не видел того капитана, не видел его и позже, я даже не знаю его имени, но если вы когда-нибудь попадете в закуток главного управления с наручниками на руках, ищите капитана лет пятидесяти-пятидесяти пяти, с большом красным носом и двойным подбородком, носящего очки в металлической оправе.

– Ты славно поработал, дружище! Эта флотилия покажет себя на Данубии. Аврелиан отобьет у варваров желание пересекать границу!

– Есть какие-то новости? – спросил Констанций.

Немного позже пришел с приказом другой сержант, и я был препровожден вниз, на Леонард-стрит, оттуда наверх, в апартаменты районного прокурора, а потом в некую комнату. Там мне было уделено небольшое внимание сыщиком из отдела по расследованию убийств Рэмделом, которого я немного знал, и помощником районного прокурора Мандельбаумом, которого я раньше никогда не видел.

– По пути в столицу Аврелиан угодил в засаду. Ему удалось собрать уцелевшие части, перегруппироваться и разбить германцев.

Они допрашивали меня в течение полутора часов, хотя это им и ничего не дало. Правда, у меня сложилось впечатление, что обвинение все-таки будет мне предъявлено.

– А что в самом Риме?

Выйдя из комнаты, они даже не позаботились приставить ко мне охрану, лишь велели оставаться на месте.

– Поговаривают о смуте, но я уверен: наш командир наведет порядок. А как у тебя с расходами? Сможешь отчитаться?

После их ухода я в четвертый раз взглянул на часы: было без четверти шесть. Как я уже сказал, я был утомлен, разочарован и голоден. Стычки с Роуклиффом было вполне достаточно, чтобы испортить весь день, а он оказался лишь одним звеном в цепи печальных событий.



Мне необходимо в семь тридцать встретиться с Лоном Коэном, чтобы, как было обещано, купить ему бифштекс. А после этого пойти домой, упаковать свои вещи и снять комнату в отеле. Все бы еще ничего, но я понимал, как надоел со своими проблемами Вульфу.

И если бы я появился в доме, он, возможно, насел бы на меня. Я, конечно, не возражал бы против того, чтобы переночевать в номере отеля, но что со мной будет потом, хотя бы следующим утром? Каковы будут мои планы? Я отбросил эти мысли, решив, что смогу получить какую-нибудь зацепку у Лона, и захотел позвонить ему сразу, не дожидаясь семи. В комнате, где я сидел, телефона не было, поэтому я встал, вышел в коридор и повернул налево. По обеим сторонам коридора были закрытые двери. Мне явно не везло. Но вот в конце коридора я наконец увидел приоткрытую дверь, приблизился к ней, рассчитывая найти телефон, и услышал голос. Это и было тем событием, которое произошло без четырнадцати шесть. С того места, где я находился, голос был вполне различим и прекрасно узнаваем, а когда я оказался в шести дюймах от щели, слова прослушивались вполне ясно.



– Вся эта игра, – говорил Ниро Вульф, – строится на идиотском предположении (впрочем, это естественно и неизбежно, поскольку ваш Роуклифф – король ослов), будто мы с Гудвином пара кретинов. Не отрицаю, что в прошлом я был иногда с вами не слишком искренним, и в этом я признаюсь, чтобы доставить вам удовольствие. Порой я действительно водил вас за нос в своих целях. Но ведь лицензия все еще у меня, а вы прекрасно знаете, что это значит. В итоге я помогал вам, а это гораздо важнее, чем какие-то обиды. Конечно, не всем, но это уже совершенно другое дело. Но вам, Кремер, вам, Боуэн, и еще двум, здесь присутствующим, – помогал.

Lawrence Alma-Tadema – Proclaiming Claudius Emperor, 1867 (detail)

Итак, в кабинете сидел районный прокурор собственной персоной.



– Это также означает, что я знал, где и когда нужно вовремя остановиться. И Гудвин это тоже очень хорошо знает. Это ведь непреложный факт, который вам известен. Но что происходит сегодня? Следуя заведенному порядку, я в четыре часа пополудни поднялся к себе в оранжерею для двухчасового отдыха. Не прошло и пяти минут, как я услышал какой-то шум и вышел узнать, в чем дело. Это был Роуклифф. Воспользовавшись отсутствием Гудвина, которого он боится и которому постоянно завидует, Роуклифф силой ворвался в мой дом и…

Констанций выложил на стол подшитые документы и мешок с монетами.

– Это ложь! – послышался голос Роуклиффа. – Я звонил и…

– В этой пачке собраны расписки поставщиков, в этой – выплаты работникам. Здесь, на пергаменте, все подсчитано. В мешке – остатки того, что ты мне выдал. Все сходится!

Ролло в изумлении взглянул на Констанция:

– Заткнитесь уж лучше! – прогремел Вульф, и мне показалось, что даже дверь дрогнула и еще больше растворилась. Несколько понизив голос, Вульф продолжал: – Как вам всем очень хорошо известно, полицейский имеет не больше прав входить в частный дом, чем любой другой человек, если на то нет особых обстоятельств или предписания прокурора. Но это правило частенько нарушается, как произошло, например, сегодня, когда мой повар и домоправитель открыл дверь, а Роуклифф оттолкнул его, невзирая на сопротивление.

– Неужели ты все сделал сам?

Он ворвался, не обращая внимания на протесты моего служащего, не имея на это никакого права. Потом ворвался ко мне в оранжерею и посягнул на неприкосновенность личности.

Констанций отвел глаза, и Ролло проницательно заметил:

Я прислонился к косяку и устроился поудобнее.

– Он был настолько глуп, – послышался снова голос Вульфа, – что вообразил, будто я захочу с ним разговаривать. Я, естественно, приказал ему выйти. Но он требовал, чтобы я отвечал на его вопросы. Когда же я наотрез отказался и повернулся, чтобы выйти из оранжереи, он преградил мне путь, размахивая ордером на мой арест как важного свидетеля, и даже взял меня за рукав.

– Постой… А не та ли девица-амазонка тебе помогла? Я помню, как быстро порхали ее пальчики над абаком! Похоже, ты не терял время зря!

Голос Вульфа внезапно утих, но обрел металлический оттенок:

– Оставь, Ролло!

– Но я не могу позволить, джентльмены, хватать меня за рукав. Я не люблю этого, особенно когда это позволяет себе такой не заслуживающий внимания человек, как Роуклифф. Я этого не потерплю! Я велел ему объяснить причину появления у него ордера в нескольких словах, не притрагиваясь при этом ко мне. Я не терплю прикосновений, особенно когда это делают несимпатичные мне люди. Это же так свойственно всем живым существам, но я упоминаю об этом факте как об одной из причин моего отказа беседовать с Роуклиффом. Он взял меня под арест на основании ордера, вывел из моего дома и в полицейской машине с тупоголовым водителем привез в это здание.

– Все серьезно? Тогда я молчу!

Я поджал губы. Хотя сам по себе факт его ареста доставил мне некоторое душевное удовлетворение, но моя несомненная ответственность за этот факт сводила его на нет. Так что мне было совсем не до смеха. Я продолжал слушать.

Констанций сознательно поменял тему:

– Я был готов допустить по доброте душевной, что какое-то большое недоразумение, возможно даже чисто случайное, явилось причиной столь бешеного пыла Роуклиффа, но когда от вас, мистер Боуэн, я узнал, что все это лишь бред простофили… Обвинить Гудвина в том, что он выдавал себя за полицейского, – это же сущий вздор! Я, конечно, не знаю, что он сказал или сделал, да и не нуждаюсь в этом. Я слишком хорошо знаю Гудвина, чтобы поверить, что он мог вести себя так бессмысленно. Обвинение его в подобных действиях и даче ложной информации также нелепо. Вы подозреваете, что я был нанят неким лицом, вовлеченным в дело об убийстве мисс Идз и миссис Фомоз, и хотел скрыть этот факт. Неужели вы считаете, что Гудвин поехал в это учреждение сегодня в качестве моего доверенного лица и что он лжет, отрицая это?

– Местные болтают, что Зенобия метит на Босфор. Говорят, она уменьшает налоги и поощряет провинции. Аврелиану стоит поторопиться.

– Но так оно и есть на самом деле! – выпалил Роуклифф.

– Поход на Пальмирское царство готовится весной. Император объявил о наборе в армию, легионерам подняли жалование.

– Мы ведь с вами договорились, – сказал Вульф, – что меня не будут перебивать. И я настаиваю на том, что обвинение это бессмысленно. Если Гудвин лжет, согласно данным мной инструкциям, неужели вы полагаете, что я не обдумал бы всех возможных вариантов?

– Тебе бы послушать Модеста Юстуса, – предложил Констанций. – Давай с ним поужинаем.

Неужели я оставил бы без внимания подобную нелепицу, как препровождение его в наручниках? Ваш Роуклифф выставил себя напоказ во всем своем великолепии, доставив меня сюда. Вы продолжаете подозревать, что у меня есть клиент, что я скрываю от вас какие-то неизвестные вам факты. И вы хотели бы выудить их у меня? Но вы тут ничего не сможете сделать, так как я чист. Впрочем, вы правы: у меня есть клиент. Допускаю такой факт.

– Хорошая мысль. Но только тебе в ближайшее время придется собраться в дорогу.

Голос Роуклиффа извергнул нечто похожее на крик торжества, а я сказал себе: «Ну, наконец-то! Этот бездельник заполучил себе клиента!»

– Куда теперь?

– Отправишься в Анатолию и Сирию, потом дойдешь до Пальмиры. Твоя задача – разглядеть слабые места городов, которые сдадутся, и тех, которые будут стоять до конца. Даю на это три месяца. Завтра я уезжаю. В конце сентября встретимся здесь.

– Этим утром, – продолжал Вульф, – даже если быть точным, час назад, у меня еще не было никакого клиента, но теперь он есть. Дикие выходки Роуклиффа, поощряемые вами, джентльмены, требуют ответных действий. Когда Гудвин сказал, что я не связан с этим делом и он действует единственно в собственных интересах, он говорил правду. Как вам, может быть, известно, он не безразличен к тем чертам характеров молодых женщин, которые составляют главную опору нашей расы. Особенно же волнуют его те женщины, которые, в добавление к очевидному шарму, обладают еще и умением стимулировать его любовь к рыцарству, риску и увлеченности всем красочным и пылким.

Констанций утвердительно кивнул:

Присцилла Идз была именно такой женщиной. Вчера она провела с Гудвином некоторое время. Он запер ее в одной из комнат моего дома, а спустя несколько часов после того, как Гудвин удалил ее по моему распоряжению, она была зверски убита. Я не стану утверждать, что это событие повлияло на психику Гудвина и его реакция для меня вполне объяснима. Он ушел из моего дома как человек, захваченный навязчивой идеей своей виновности во всем случившемся. И сказал мне, что собирается схватить убийцу сам. Это, конечно, звучит несколько патетически, но не без доли гуманизма, я бы сказал, довольно романтично. Ваше грубое, топорное лечение подобного недуга по меньшей мере неразумно. Теперь я могу сказать, что Гудвин и есть мой клиент. Я полностью к его услугам.

– Мне нужно несколько дней, чтобы составить маршрут и подготовиться к миссии.

Роуклифф скептически произнес:



– Ваш клиент – Арчи Гудвин? Никогда не поверю.

Тем вечером в таверне было особенно многолюдно. Рабы сбивались с ног, обслуживая толпы гостей.

Сухой, язвительный голос Боуэна, районного прокурора, присоединился к нему:

Дорсия поманила Елену и вручила ей поднос с овощными закусками:

– И вся эта болтовня только из-за таких пустяков?

– Отнеси-ка это к столу, где сидит твой спаситель. Говорят, он скоро уезжает.

Я вошел в комнату. Восемь пар глаз уставились на меня. Кроме Вульфа, Боуэна, Кремера и Роуклиффа, там присутствовали еще копы, допрашивавшие меня раньше, а также два незнакомых мне человека. Я подошел к Вульфу, так как ему необходимо было знать о том, что я слышал все сказанное им в присутствии свидетелей.

Приблизившись к столу, Елена услышала наставление Модеста Юстуса, который обращался к Констанцию:

Следовало также подчеркнуть тот факт, что новый клиент Вульфа способен по достоинству оценить его благородство.

– Отпусти бороду, чтобы тебя случайно не опознали. Из гарнизона в Византии сообщили, что несколько легионеров дезертировали, они все пальмирцы.

– Я слишком голоден, – сказал я ему. – Мой обед состоял из одной содовой, и я сейчас смог бы съесть даже дикобраза вместе с иголками. Поедемте поскорее домой.

Его реакция была человечной и совершенно великолепной. Словно мы дюжину раз прорепетировали эту сцену. Он сразу же поднялся, без единого слова взял шляпу и трость с ближайшего стола, подошел ко мне, потрепал одобрительно по плечу, проворчал в сторону собравшихся: «Рай для ребячьих выходок», повернулся и двинулся к выходу.

Никто и не пошевельнулся, чтобы нам помешать.

Не поднимая глаз, Елена быстро расставила тарелки и удалилась в полном смятении.

Поскольку я знал это здание лучше, чем он, я провел его по коридору, вниз по лестнице и вывел на улицу.

В такси он сидел с плотно сжатыми губами, вцепившись в ремень безопасности. Мы не разговаривали.

Спустя три дня поздним вечером Констанций зашел в таверну и сообщил:

Когда машина остановилась перед нашим домом, я расплатился с шофером, вылез из машины, распахнул дверцу перед Вульфом, помог ему выйти и, достав из кармана ключ, попытался открыть дверь. Но она оказалась на цепочке. Пришлось звонком вызывать Фрица. После того как он открыл нам дверь, Вульф проинструктировал нас:

– Вот так и следует делать всегда. И никогда не оставляйте дверь с незаложенной цепочкой. Никогда! – Потом он обратился к Фрицу: – Ты, надеюсь, не прекратил готовить почки?

– Завтра я уезжаю.

– Да, сэр, но вы не позвонили.

– А яблоки, запеченные в тесте, и жженый сахар?

– Все в порядке, сэр.

Они встретилась взглядами, и Елена заметила, что слегка отросшая борода изменила линию его подбородка, сделав его красивее. Одет он был непривычно: в тонкую тунику, уложенную в складки и украшенную богатым орнаментом. На широком поясе висел солидный купеческий кошель, легкий плащ был скреплен изысканной фибулой[76] и отброшен за спину.

– Ну что ж, очень хорошо. Пожалуйста, подай еще и пива. В горле совсем пересохло.

– Буду здесь через три месяца, – сказал Констанций. – Когда вернусь, приду к Теодору просить разрешения на наш с тобой брак.

Положив на место шляпу и трость, он прошел в кабинет, а я за ним по пятам. Я рад был избавиться от кобуры, которая натерла мне бок за то время, что я пробыл в полиции. Справившись с этим, я не стал садиться за свой письменный стол, а пошел к красному кожаному креслу, в котором у нас всегда сидели клиенты, и опустился в него, откинувшись назад и скрестив ноги. Вскоре пришел и Фриц, неся на подносе пиво. Вульф открыл бутылку, налил пиво в стакан и выпил, потом посмотрел на меня.

– Шутовство! – сказал он.

– А если ты не вернешься? – задав этот страшный вопрос, Елена почувствовала, как похолодели ее пальцы.

Я покачал головой:

– Нет, сэр. Я сел в это кресло совсем не ради какой-то мистификации, а просто потому, чтобы избежать непонимания. Как клиенту, мне лучше находиться как можно ближе к вам. Как служащий я не могу ничем заниматься, пока не будет решена моя личная проблема. Если вы действительно сказали в полиции правду, то ответьте мне, какой вы хотите задаток, и я вам его выдам. Если же все это только поза, то я должен буду немедленно уйти из вашего дома, как человек, одержимый навязчивой идеей.

– Ты – моя жизнь, Елена. Я вернусь к тебе даже из Тартара.

– К черту! – воскликнул он. – Я теперь уже ничего не могу сделать. Я взял на себя обязательство!

– Да, сэр. А как же насчет задатка?

– Не глупи!

– И вы не хотите узнать о том, как я провел день?

– Нет, не хочу. Но, черт побери, никак не смогу избежать этого.

Я полностью отчитался во всем. Мало-помалу, по мере того как он расправлялся с третьим стаканом пива, морщинки неудовлетворения на его лице разглаживались. Внешне он как будто совершенно не обращал на меня внимания, но я знал его достаточно хорошо. Он отдаст необходимые распоряжения, как только появится необходимость. Когда я закончил, Вульф проворчал:

Capitolo VII

– Кого из этих пятерых ты смог бы доставить сюда к одиннадцати утра?

– При настоящем положении дел и без соответствующей приманки?

– Да.

Турция, город Эфес.

– Вряд ли удастся доставить хоть одного, но все же я готов попытаться. Я мог бы выудить что-нибудь полезное у Лона Коэна, если бы посидел с ним за столиком с достаточно солидным бифштексом… Кстати, я должен ему позвонить.

– Сделай это побыстрее и пригласи поужинать с нами.

Лайнер «Олимпик».

Подобное предложение было благородным и великодушным. Ведь ситуация оказалась слишком сложной.

Если бы мы были наняты для расследования сторонним клиентом, я, получив секретную информацию, сводил бы Лона к Церри на ужин. Это было бы, конечно, включено в смету расходов и наши убытки возместил тот же клиент. Но сейчас все обстояло по-другому. Если я учту это как расход, то Вульф определенно будет поставлен в тупик, поскольку он освободил меня от платы как клиента. Если же я не отнесу это на расходы по делу, то в тупик попаду уже сам, что совершенно не годилось. Итак, я позвонил Лону. Тот пришел, съел приготовленные Фрицем почки по-горски и запеченные в тесте яблоки в жженом сахаре вместо бифштекса, что было более удобно и выгодно, хотя все же имело и отрицательную сторону.

Наше время

Когда мы после ужина прошли в кабинет, мне пришлось передать бразды правления в руки Лона. Он был сыт, получив прекрасный ужин с вином, но его мозги от этого не просветлели.

Два моих звонка и приглашение поужинать с нами означали для него дилемму: брать или давать. Он, видимо, решил действовать в зависимости от складывающейся ситуации. Сейчас, когда он сидел в одном из желтых кресел, маленькими глотками потягивая «Б энд Б», его острый взгляд метался между Вульфом и мной.

Элина открыла дверь и вышла на балкон. Утро было чудесным, наполненным запахом моря, ветром и солнечным светом. Волны, насколько хватало глаз, буравили морскую синь в неистовом танце.

Вульф глубоко вздохнул:

– Я нахожусь в весьма затруднительном положении, мистер Коэн, – сказал он вдруг. – Я, видите ли, нанят для расследования убийства, но не имею в данный момент ни малейшей зацепки. Когда Арчи сказал вам сегодня, что я не интересуюсь убийством мисс Идз, это было правдой, но сейчас обстоятельства сложились так, что я вынужден заняться этим делом и нуждаюсь в помощи. Кто ее убил, вот в чем вопрос!

За перегородкой прозвучал голос Богдана:

Лон покачал головой:

– О, я и сам собирался спросить вас об этом. Известно, что она была здесь, в вашем доме, вечером и ушла незадолго до своей смерти. Так что никто и не сомневался в том, что над этой проблемой будете работать вы. Но с каких пор вы стали нуждаться в помощи?

– Штормит. Но качки почти не чувствуется.

Вульф искоса посмотрел на него:

– Вы мой должник, мистер Коэн, или я ваш?

– С вашего разрешения, мы на равных.

– Я вас не вижу, – проговорила Элина.

– Хорошо. Тогда я предлагаю вам открыть кредит. Я прочту ваш утренний выпуск и остальное тоже, но сейчас мы здесь все вместе. Вы не против поговорить подробнее об этом деле?

Лон сказал, что возражений не имеет, чему и представил доказательства. Он говорил почти час, отвечая на вопросы Вульфа и несколько моих, и, когда закончил, мы уже располагали большой информацией, но все же не имели никакой путеводной ниточки.

– Так даже лучше. Вдруг вы сейчас в неглиже? – он хохотнул. – Хотя, если честно, я бы на вас посмотрел.

Холмер, Брукер, Квест, Питкин и мисс Дьюди должны были не только получить в свое распоряжение восемьдесят процентов софтдаунского капитала, но также осуществить контроль над распределением среди служащих двадцати оставшихся процентов. Весь этот капитал составлял девяносто процентов от всех средств корпорации, включенных в завещание отца Присциллы Идз.

Оставшиеся десять процентов являлись собственностью компании, которая и поныне принадлежала миссис Саре Джеффи, вдове. Миссис Джеффи была раньше подругой Присциллы. Ее мужа убили год назад в Корее.

– Хватит фиглярствовать. Ей-богу, надоело.

Главным подозреваемым мужской половиной у журналистов был Оливер Питкин, хотя и без определенных причин. Главной подозреваемой женской половины – Виола Дьюди. Против членов этой пятерки не было пока найдено никаких улик. Впрочем, это могли быть финансовые затруднения, вражда, жадность или соперничество. Поскольку каждому из них предстояло получить по этому завещанию ценные бумаги стоимостью приблизительно в полтора миллиона долларов, бытовало мнение, что в подобных уликах особой нужды и не было. Насколько полагала пресса, ни одного из этих людей нельзя было исключить из списка обвиняемых, то есть подозреваемых, на основании алиби или других причин.

Не менее шестидесяти репортеров из различных газет и телеграфных агентств работали над этим делом, и по крайней мере половина из них была уверена в том, что Дафни О\'Нейл тем или иным способом крепко связана с убийством Присциллы. Они были полны решимости установить – каким.

– На завтрак пойдете? – спросил Богдан.

Известие о том, что семь своих последних часов Присцилла провела в доме Ниро Вульфа, дошло и до Перри Холмера, которому сообщил об этом районный прокурор. Холмер в середине дня разговаривал с корреспондентом отдела городских новостей Ассошиэйтед Пресс, а часом позже, отказываясь принимать репортеров, дал сообщение, касающееся его собственного визита к Вульфу и «жестокого обмана», которому он подвергся.

– Пока не знаю, – ответила Элина.

Сообщение было подхвачено в тот же час вечерними газетами. В нем, конечно, прямо не говорилось, но совершенно недвусмысленно намекал ось на то, что если бы Вульф не скрыл от Холмера присутствия в его доме Присциллы Идз, она не была бы убита. «Газетт» должна была поместить это заявление на третьей странице. Упомянув обо всем этом, Лон сделал паузу и посмотрел на Вульфа, как бы приглашая его прокомментировать это сообщение, но тот ничего не сказал, и Лон продолжал:

– Жизнь Присциллы Идз была осложнена целой серией различных событий, через которые она была вынуждена пройти. После смерти отца, когда ей исполнилось пятнадцать лет, она переехала в дом Холмера. Но большую часть времени Присцилла все же проводила вне его: в колледже, где достигла блестящих успехов. Потом внезапно, за несколько месяцев до ее девятнадцатилетия, Присцилла в середине семестра ушла из колледжа, сказав друзьям, что намерена повидать мир. Она сняла квартиру в Гринвич-Виллидж, наняла служанку, кухарку и лакея и принялась изготовлять веера. Однако через несколько месяцев она была уже сыта Виллиджем.

Они продолжали разговаривать, не видя друг друга.

Информация Лона о дальнейшей жизни Присциллы была довольно смутной. Насколько удалось узнать об этом корреспонденту «Газетт», ее служанка решила, что должна отправиться в Новый Орлеан навестить больную мать. Присцилла, готовая уцепиться за любой предлог, лишь бы убежать из Виллиджа и особенно от своего опекуна Перри Холмера, настаивающего беспрестанно на ее возвращении в колледж, купила билеты на самолет до Нового Орлеана для себя и своей горничной. И они улетели. Возможно, в Новом Орлеане, а может быть, и где-то еще она встретила Эрика Хафа.

Здесь сведения Лона были еще более неточными, но ясно было одно: она встретила Хафа, вышла за него замуж и уехала с ним в одну из стран Южной Америки, где он что-то с кем-то строил. Неоспоримым был лишь тот факт, что три месяца спустя она появилась снова в Нью-Йорке в сопровождении служанки, но без мужа.

– Надо бы поесть. Через полчаса мы будем в Кушадасах. В десять автобусы отправятся в Эфес и к домику Богородицы.

Она купила деревянный дом неподалеку от Маунт-Киско и принялась развлекаться с мужчинами. За два года она имела с ними массу хлопот, руководствуясь, очевидно, мыслью о том, что чем выше твои стремления, тем забавнее будет наблюдать, как они низвергнутся с той высоты, когда ты швыряешь их на землю. Со временем и это потеряло для нее свою привлекательность.

Она поехала в Рено, где пробыла некоторое время, получила развод, вернулась в Нью-Йорк и приняла участие в акциях Армии Спасения.

– Откуда такая осведомленность?

Услышав о сей детали, я вытаращил на Лона глаза, решив, что подобную новость он выудил из собственной шляпы. Присцилла Идз, насколько мне удалось узнать, в ее персикового цвета платье и отлично сшитом жакете, едва ли могла сочетаться с освященной, бренчащей кружкой. Но Лон явно не рассчитывал на эффект. Присцилла на самом деле пробыла почти два года в Армии Спасения. Она носила форму, работала семь дней в неделю, отказала всем своим старым друзьям и привычкам и жила очень скромно, если не сказать экономно. Потом совершенно неожиданно, – а она всегда действовала неожиданно, – оставила Армию Спасения, переехала в двухкомнатную квартиру на Восточной Семьдесят четвертой улице и начала в первый раз за все время проявлять живой интерес к делам «Софтдауна».

– Жить захочешь – завертишься… – вполголоса обронил Богдан.

Это обстоятельство вызвало волнение в различных кругах. Известно, что между ней и ее бывшим опекуном Перри Холмером, который по-прежнему оставался управляющим долженствующей в скором времени перейти к ней собственности, существовали довольно серьезные разногласия. В частности, был известен тот факт, что несколько месяцев назад она уволила Дафни О\'Нейл.

Но этот приказ был положен в долгий ящик должностными лицами корпорации при поддержке самого Холмера, который совершенно законно мог отменять распоряжения своей подопечной. Разногласия были, но никто никому не угрожал.

– В каком это смысле? – поинтересовалась Элина.

События, происшедшие вечером в понедельник, были тщательно проанализированы буквально по часам.

Согласно показаниям шофера такси, в которое я посадил Присциллу, она велела отвезти ее на Гранд-Сентрал. Прибыв туда, дама сказала, что передумала и хочет прокатиться вокруг Центрального парка. Шофер повиновался. Когда после неторопливой поездки к северной оконечности парка, а потом снова к южной она вдруг пожелала еще раз прокатиться по этому маршруту, чтобы кое-что обдумать, водитель благоразумно потребовал у нее деньги, и она без возражений дала ему еще десятку. Они завершили второй круг, когда Присцилла дала шоферу адрес: дом 616 по Восточной Семьдесят четвертой улице. Он отвез ее туда вскоре после часа ночи, помог выгрузить багаж, высадил из машины и проводил до входной двери, которую она и открыла своим ключом. После этого он вернулся к своей машине и уехал.

– Для того чтобы сегодня сойти с корабля, вчера мне пришлось подписать целый ворох бумаг.

Полиция и журналисты предполагали, что убийца находился в ее квартире, поджидая ее прихода. Проник он туда, видимо, с помощью ключа, который горничная мисс Идз, Маргрет Фомоз, держала в своей сумочке. Таким образом, к моменту появления в своем доме мисс Идз он уже должен был убить Маргрет и взять ее сумочку. Действовал он отнюдь не по специально разработанному плану. Он, конечно, рассчитывал добыть сумочку, не убивая служанку, но, по-видимому, Маргрет узнала его. Она ведь служила у Присциллы давно и могла узнать любого, кто был знаком с хозяйкой.

– И что в результате?

Я заполнил половину своего блокнота сведениями, которые сообщил нам в тот вечер Лон. Но, как мне казалось, сказанного было вполне достаточно для моего отчета. Проводив Лона, я вернулся в кабинет и нашел Вульфа сидящим с закрытыми глазами и опущенной на грудь головой. Не открывая глаз, он спросил, сколько времени, и, получив ответ: десять тридцать, проворчал:

– Слишком поздно. Который теперь час в Венесуэле?

– О Боже, откуда же я знаю.