Охранник привел в шатер темноволосого юношу, который, пряча за гордостью страх, высоко держал голову.

— Я Геракламмон, гражданин Тианы. Мой отец — член городского совета Ипатий.

— Зачем ты пришел?

— Совет не хочет, чтобы гибли горожане и вы разрушили город. Я покажу тебе уязвимую часть крепостной стены. Но ты, император Аврелиан, поклянешься на алтаре Непобедимого Солнца, что сохранишь Тиану в неприкосновенности!

Тяжелым взглядом смерил Аврелиан незваного гостя, сжал челюсти, будто не хотел, чтобы напрасные слова сорвались с его губ.

И все же император велел установить алтарь и позвать жреца.

Этой же ночью группа легионеров тайно проникла в Тиану и открыла крепостные ворота. Войска Аврелиана вошли в город. Грабеж и насилие были запрещены под страхом смертной казни. Солдаты роптали, но им выплатили значительную сумму из городской казны.

Утром на стене тианского форума был вывешен приказ Аврелиана о казни предателя Геракламмона, сына Ипатия.

Констанций увидел приказ, когда проходил через запруженную народом площадь. Он вспомнил свой давний разговор с ткачом Ипатием и, растолкав плечами горожан, бросился в ставку императора.

К Аврелиану он ворвался с болезненным возгласом:

— Нельзя допустить казни Геракламмона! Он не предатель!

— А кто же он? — холодно спросил император.

— Полтора года назад, когда я проезжал через Тиану разведчиком, мне довелось говорить с Ипатием, отцом Геракламмона. Я убедил его в том, что империя возродится под управлением Аврелиана и Тиана не должна оказывать сопротивления своему императору! Казни меня вместе с Геракламмоном!

— Если настаиваешь, можно и казнить. — Аврелиан безразлично глядел в сторону.

Констанция выдворили из шатра. Тем не менее император продиктовал секретарю приказ тайно вывезти Геракламмона и его семью в Анкиру[23], под патронаж городского совета.

Дорога на Киликию и дальше, на Сирию, со взятием Тианы была открыта. Слухи о справедливом и милостивом императоре делали свое дело, города не оказывали сопротивления, и армия их не грабила.

Начало лета выдалось знойным. Войско Аврелиана, состоявшее из пяти тысяч единиц легкой кавалерии и тридцати тысяч отборной пехоты, приближалось к Антиохии.

Разведчики донесли, что армия Забды, мятежного отца Зенобии, занимает выгодную диспозицию и ждет Аврелиана на севере Антиохии. В ответ император предпринял обходной маневр, планируя ударить с востока. Но Забда выдвинул навстречу своих катафрактов.

На совете Аврелиан предложил хитроумный план: в начале боя, после первого фронтального столкновения, легкая конница римлян должна имитировать отступление, увлекая в погоню тяжелых катафрактов. Когда погоня максимально вымотает противника, римляне развернутся и вступят в бой, окружая противника с флангов.

И вот наступил день сражения. Конный отряд Констанция, растянувшись цепью, шел в авангарде. За ним следовали кавалеристы Далмации, с флангов — конница мавританцев.

Солнце палило нещадно. Констанцию в легком доспехе было жарко, и он отлично понимал, как чувствуют себя закованные в железо катафракты. На это и был расчет, когда несколько дней назад он изложил свою идею Аврелиану.

Вдали показалось облако пыли — это приближалась вражеская конница. Спустя минуту из серой пелены навстречу римлянам вырвались кони и верховые, целиком закованные в броню.

Сблизившись, Констанций увернулся от вражеского дротика и боковым зрением оценил, как держат удар его ребята. Кто-то из них пал, и лошадь поскакала без седока. Послышалось улюлюканье мавританцев, и мимо Констанция пролетел аркан. Всадник, что мчался навстречу, тут же слетел с коня. Констанций нанес боковой удар катафракту, но в этот момент настойчиво запела труба: «Уходим, уходим».

Римская кавалерия пустилась в бегство вдоль дороги, ведущей к городу Иммы. Бешеная скачка под злым июньским солнцем продолжалась до тех пор, пока железные катафракты не начали отставать. И тогда труба пропела: «В атаку».

Римская конница резко развернулась, зашла с обоих флангов и окружила противника. В страшной неразберихе катафракты теряли тяжелые копья, их легко вышибали из седел, они гибли под копытами своих и вражеских лошадей. Избиение продолжалось более двух часов, по истечении которых пятитысячный отряд тяжелой пальмирской конницы прекратил свое существование.



Aniello Falcone — Battle scene, between 1630 and 1665



Битва при Иммах была выиграна римлянами, Антиохия приветствовала Аврелиана, однако война продолжалась, и войска Забды ушли к Эмесе. Там основные силы тяжелой конницы и мощной пехоты готовились дать решающее сражение римлянам.

Переживший эту битву Констанций описал ее в письме к Елене:

«Мы были близки к поражению. Многие из моих товарищей нашли смерть в Сирии, и я впервые в жизни подумал, что люди обязаны бороться за власть мирно. Сирия и Пальмира — части Римской империи. Мы не должны истреблять друг друга в гражданских войнах».

Император Аврелиан рискнул — и выиграл, но тяготы сражения при Эмесе легли на плечи его легионов и поредевшей конницы. Потери пальмирцев были несоизмеримо большими, и они отступили к своему последнему оплоту — Пальмире.

Это был красивый торговый город, живущий широко и свободно. Он не имел серьезной защиты в виде замкнутых стен, и его ворота носили скорее декоративный характер.

Аврелиан окружил Пальмиру, но не предпринимал попыток штурма, а лишь исследовал ее оборону.

Во время такой разведки Модест Юстус под видом купца проник в осажденный город. Темной улочкой он прошел к неприметной двери в стене, взялся за бронзовое кольцо и ударил условным стуком, который не забыл за пять долгих лет.

Дверь сразу распахнулась, и Модест шагнул в сад. Стражник ни о чем его не спросил, повел по дорожке, обрамленной цветущим кустарником. У крытой галереи стражник остановился и пропустил вигила вперед. Модест Юстус толкнул дверь, узкий коридор привел его к лестнице. Поднявшись на второй этаж, он вошел в богато убранную комнату.

Зенобия сидела на ковре за низким столиком и читала свиток. Увидев Модеста, она легко поднялась.

— Знала, что ты придешь. Но думала, что это случится намного раньше.

— Какой же я глупец! — воскликнул он, обнимая любимую.

— Мне не спастись, но я счастлива, что перед смертью встречусь с тобой.

— Прежде Аврелиану придется убить меня!

— Мой отец подготовил побег в Парфянское царство. Следующей ночью на Евфрате нас будут ждать лодки.

— Забде не остаться в живых. Тебе придется довериться мне.

Модест Юстус задержался во дворце до утра и смог убедить Зенобию выдать то место, где ее будет ждать Забда со своим отрядом.

Аврелиан и Модест подготовили там засаду, но в последний момент отец Зенобии заподозрил предательство и решил, что его отряд покинет город другим путем. Засада оказалась напрасной, и погоня смогла настичь беглецов лишь на второй день.

Падение Пальмиры было предрешено. Царица Зенобия оказалась в полной власти Аврелиана. Ее генералы и советники были казнены, она же сама — помилована.



Giovanni Battista Tiepolo — Il trionfo di Aureliano



Зенобию провезли трофеем по главным городам бывшего Пальмирского царства. В этом скорбном путешествии ее поддерживал и сопровождал Модест Юстус.

Впоследствии им было разрешено поселиться в небольшом поместье Модеста, неподалеку от Рима.



В ноябре, завершив Пальмирскую кампанию, армия Аврелиана отправилась во Фракию воевать с племенами карпов[24]. По дороге туда Констанций сумел навестить в Дрепане свою семью.

Короткое счастье Елены длилось всего одну ночь. Утром упитанный младенец с пристальным взглядом с удовольствием сидел на руках отца, исследуя пальчиками его блестящую броню. Констанций передал сына Елене, вскочил на коня и вскоре исчез из виду.

Война была близко — через Босфор. Опасаясь осады, Елена и Теодор сделали закладку в тайник под кузней: спрятали на черный день мешочек серебра и несколько амфор с зерном, вином и оливковым маслом.

Елена получала редкие письма от Констанция. Каждый раз они приходили из разных мест: из Фракии, Галлии, Египетской Александрии. Последнее письмо пришло в октябре пятого года правления императора Аврелиана. В нем сообщалось, что Констанций ждет Елену и сына в Риме.




Capitolo XV




Эгейское море.





Лайнер «Олимпик». Наше время



На обеде Нинель Николаевна не появилась, впрочем, как и на завтраке. Лидия на вопрос о бабушке ответила, что та работает над каким-то документом.

Богдан и Элина переглянулись, наверняка понимая, о чем идет речь.

— Завтра в полдень «Олимпик» прибудет в Тель-Авив, — сказал Теофилус Чезарини. — Надеюсь, никто из вас не пропустит поездку в Иерусалим. В этом городе случилось величайшее чудо — Воскрешение Христово.

Все вежливо закивали, давая понять, что поедут в Иерусалим, и только Ердын Экинджи заговорил. Он был по обыкновению многословен, однако на этот раз выдал полезную информацию.

— Сейчас в Храме Гроба Господня идет реконструкция часовни. Состояние кувуклии[25] сильно ухудшалось, а представители конфессий никак не могли договориться. И вот наконец свершилось — начали реставрацию.

— Откуда вы это знаете? — поинтересовалась Элина.

— Мой товарищ по университету, теперь ученый, занят в реставрационных работах. Он правоверный мусульманин, но считает это великой честью.

— Значит, нас не пропустят в Храм? — забеспокоилась Лидия.

— Почему же? Насколько мне известно, доступ в часовню не прекращен.

— И это правильно, — одобрительно заметил епископ. — Гроб Господень — главная святыня христианского мира. Часовню должны посещать паломники.

Девочка удивилась:

— А мы разве паломники?

В поисках ответа на вопрос Элина порылась в телефоне и вскоре прочла:

— Паломник — богомолец, странствующий по так называемым святым местам.

— Позвольте… — строже обычного заметил епископ. — Выражение «так называемое святое место» не приемлемо, когда речь идет о Гробе Господнем.

— Определение из интернетной статьи, — пояснила Элина.

— Обычно в присутствии священника такого не говорят. Вам как воспитанному человеку следует придерживаться общепринятых правил.

— Простите… — Элина чуть стушевалась и опустила глаза.

В попытке смягчить сказанное Теофилус Чезарини продолжил:

— Надеюсь, вы понимаете, что я не мог не отреагировать на ваши слова.

— Да, конечно. Мне следовало подумать, прежде чем сказать их в вашем присутствии.

Богдан сдержанно усмехнулся:

— Бог търпи, но не спи…

— Бог терпит, но не спит, — перевела Лидия. — Я знаю, это болгарская поговорка.

Ердын Экинджи снова заговорил, привлекая к себе внимание:

— Если желаете, я могу договориться с приятелем, и он устроит нам экскурсию в подземелье Храма Гроба Господня.

— Люблю подземелья, в них страшно! — воскликнула девочка, однако турок ожидал реакции от Элины.

— Хотите? — Ердын обратился к ней.

— Отчего нет? Было бы интересно. — Элина взглянула на Богдана.

Тот лишь недоуменно пожал плечами:

— Зачем?..

После обеда, не выдержав пытки ожиданием, Богдан и Элина отправились к Нинель Николаевне с тем, чтобы узнать хотя бы часть информации.

Профессорша ничуть не удивилась и пригласила их в каюту. Внучке велела пойти в библиотеку или в бар, где продавалось мороженое. Лидия выбрала второе, при этом осталась недовольна: ей не удалось провести время рядом с Богданом.

Убедившись в том, что девочка вышла и не подслушивает, Нинель Николаевна с преувеличенной серьезностью уведомила визитеров:

— Помню, что вопрос конфиденциальный, можете не тревожиться. Когда мне стало известно содержание документа, я поняла причину ваших опасений.

— Значит, перевели? — спросила Элина.

— Полностью. Но еще не подготовила чистовой вариант. Надо перепроверить значения нескольких слов. Иногда неправильная трактовка в корне меняет контекст.

— Меня интересует общее содержание, — поспешив, вмешался Богдан.

— Я расскажу… Однако сначала сделаю важное заявление.

Элина и Богдан сосредоточились на том, что скажет профессорша.

Та приложила руку к груди и склонила голову.

— Каюсь… Не спросив вашего разрешения, я выслала одному ученому снимок печати с пергамента. — В ожидании ответной реакции, Нинель Николаевна уточнила: — Только печать, никакого текста!

— И что ваш ученый? — осторожно поинтересовалась Элина.

— Я догадывалась, но профессор Верейский подтвердил, что на пергаменте, скорее всего, личная печать Равноапостольной царицы Елены.

— Какова вероятность? — спросил Богдан.

— Скажем так: она очень высокая, но Верейскому необходимо видеть оригинал. Он есть?

Богдан молча кивнул и перевел взгляд на Элину.

Она спросила:

— Что в свитке?

— Письмо царицы Елены к сыну, императору Константину, отправленное из Иерусалима.

— О чем она пишет?

— В письме Елена рассказывает сыну о своей поездке в Иерусалим, речь идет об отыскании христианских святынь. Текст очень простой, похож на современный командировочный отчет. Учитывая тему, я бы оценила его как чрезмерно обыденное. Обретение святынь Елена описывает так же прозаично, как я в разговоре с епископом.

— Удивительно… — Элина обвела взглядом комнату и остановила взгляд на Богдане.

— Содержание письма и сама его форма серьезно подрывает устои современного христианства, — продолжила профессорша. — Это практически катастрофа для высшего духовенства. И если это письмо сделать достоянием общественности, церкви придется трактовать написанное, а это будет непросто.

— Но зачем это письмо понадобилось Серхату?

Нинель Николаевна уверенно заявила:

— Я не сомневаюсь, что многие люди или организации пойдут на крайние меры, чтобы добраться до этого пергамента, упрятать его подальше или даже уничтожить.

— Да… — протянул Богдан и обратился к профессорше: — Было бы хорошо, если бы вы дали мне номер вашего телефона.

— Зачем?

— Я перешлю фотографию второго документа.

— А был и второй? — Нинель Николаевна оживилась и продиктовала свой номер.

Элина с упреком осведомилась:

— Почему не сказал мне?

— Потом объясню… — болгарин отправил снимок и поднял глаза на профессоршу. — Получили?

— Ага… — она увеличила изображение и пробежала глазами. — Текст большой. Боюсь, за сегодняшний вечер не справиться.

— Мы подождем, — заверил ее Богдан.

— Тогда сделаем так: после ужина я сяду за перевод. Но уже сейчас могу вас уверить, судя по печати и обращению в первой строке, это еще одно письмо Елены к Константину.

Богдан и Элина могли бы задержаться, чтобы расспросить Нинель Николаевну о первом свитке, но к этому времени между ними назрело такое недопонимание, что оно ощущалось почти физически.

Свой главный вопрос Элина повторила за дверью:

— Почему не сказал мне про второй пергамент?

Богдан взял ее за руку и молча потянул к своему номеру. Однако Элина не поддалась. Она остановилась как вкопанная и громко воскликнула:

— Почему?!

— Говорить будем в каюте. Если угодно — идем.

На таких условиях Элина согласилась и быстрым шагом, не медля, направилась к каюте Богдана.

— Рассказывай! — скомандовала она, как только они вошли внутрь.

— У монахов я выкупил два пергамента, но на консервацию отдал лишь один, тот, что плохо сохранился. Об этом я уже говорил.

— Значит, содержание второго свитка преступникам неизвестно?

— Нет. Однозначно нет. Впрочем, так же, как и нам.

— Но ты мог предположить, что специалист по консервации сделает снимок и оповестит заинтересованных людей о предстоящей продаже свитка.

— На это и был расчет. Я отдал свиток реставратору и рассказал о втором еще и для того, чтобы он подыскал потенциальных клиентов. Но я не ожидал такого ажиотажа.

— Надеюсь, Нинель Николаевна быстро его переведет, и он не станет второй неразорвавшейся бомбой.

— А теперь я признаюсь тебе еще кое в чем… — виновато начал Богдан. — Наверное, следовало рассказать об этом раньше…

Элина нетерпеливо оборвала:

— Не тяни!

— Дело в том, что мы с Лукой заодно.

— В каком это смысле?

— Он — мой деловой партнер, и мы только делали вид, что незнакомы. Он вез оба пергамента для продажи. Нас не должны были видеть вместе, поскольку переговоры с покупателями были на мне.

— Зачем же ты ударил его у бара? — удивилась Элина.

— Ему досталось по делу. — Богдан упрямо боднул головой воздух. — Я просил его не светиться и по большей части сидеть в каюте. А он вошел в мой ближний круг — завел знакомство с тобой.

Элина попросила воды и, когда Богдан протянул ей стакан, серьезно предупредила:

— Теперь я задам вопрос, и не вздумай соврать. От этого будет зависеть мое доверие.

— Ко мне?

— К кому же еще…

— Ну, валяй.

— Убийство Оды Густафссон связано с этими свитками? Только честно!

— Я так не думаю. — Он покачал головой. — Нет, не думаю. Большего сказать не могу.

— Почему?

— Потому что не знаю, кто убийца, и не могу влезть в его голову.

— Тогда идем к Луке! — Элина отставила стакан и поднялась. — Я должна с ним поговорить.

— Не думаю, что это как-то поможет… Впрочем, теперь мы можем делать все что угодно.

В тот момент Элина не придала значения этой фразе, однако та содержала в себе столько смыслов, что она и предположить не могла. Сказав ей правду, Богдан, по своему обыкновению, отделался половиной, если не четвертью. Но и этого было достаточно, чтобы заставить Элину действовать.

К каюте Луки они подошли одновременно с горничной. Доброжелательно кивнув, та постучала в дверь и, не дождавшись ответа, развела руками, сожалея, что хозяина нет.

Она открыла дверь своей карточкой и вошла в каюту. Элина с Богданом отправились по коридору к лифтам, но вдруг услышали душераздирающий женский крик и бросились назад. Ворвавшись в каюту Луки, они увидели полнейший разгром: раскиданные по полу вещи, сломанный чемодан и вспоротый матрас на кровати.

Посреди этого хаоса стояла бледная горничная.

— Ужас… Ужас!

— Быстро! Зовите круизного менеджера и полицию! — крикнул Богдан.

Женщина метнулась к двери, и, как только в коридоре затихли ее шаги, Богдан бросился к письменному столу и выдернул ящик. Порывшись в нем, переметнулся к разбросанным вещам Луки, стал проверять карманы брюк и пиджаков. Наконец ему повезло, и он вытащил из кармана летнего пиджака паспорт.

Элина дождалась конца этой сцены, и только потом спросила:

— Зачем он тебе? — Она сделала шаг навстречу и протянула руку: — Дай сюда!

— Нет!

— Его надо вернуть на место.

Из коридора послышались тяжелые мужские шаги и прозвучали громкие голоса.

Богдан сунул паспорт к себе в карман.

— Молчи! Доверься мне, я все объясню.

Через мгновение в каюту вошел Таскиран, за ним — Ибрагим Ядигар и круизный менеджер.

Последний воздел руки к небу и с отчаяньем в голосе воскликнул:

— Боже правый! Когда все это закончится?!

К нему обернулся Таскиран и менторским тоном объявил:

— О том, что случилось, молчок! Нам надо спокойно добраться до Тель-Авива. Если слухи про найденный труп и разгромленную каюту дойдут до пассажиров, ни вам, ни мне житья не дадут.

— Труп? — Богдан насторожился. — Здесь не было трупа.

— Знакомы с хозяином каюты? — спросил следователь.

— Знаком.

— Тогда пройдемте на опознание. — Таскиран окинул взглядом Элину: — Вы тоже будьте у меня на глазах. Там, где вы, всегда что-то случается.

Ядигар остался в каюте с криминалистом, и тот немедленно приступил к осмотру бедлама.

Элина и Богдан в сопровождении Таскирана спустились в лифте и направились к ресторану, однако не свернули в обеденный зал, а прошли в подсобные помещения рядом с кухней.

Там, в тесной комнате на столе лежал человек, укрытый с головой простыней, из чего следовало, что перед ними мертвец.

Приблизившись к трупу, Таскиран откинул простыню и обернулся к Богдану:

— Знаете этого человека?

Богдан взглянул на мертвеца и тут же отвел глаза.

— Это Лука Тотти.

— Кем он приходится вам?

— Приятель и деловой партнер, если угодно.

— Почему путешествовали порознь? — спросил следователь.

— А по-вашему, мы должны были спать в одной постели? — с издевкой спросил Богдан.

— Зависит от того, насколько вы были близки. — Таскиран накинул простынь на труп. — Впрочем, об этом мы еще поговорим. Сдается мне, что вы морочите нам голову.

— Как он умер? — глухо спросил Богдан.

— Ему свернули шею, так же, как и вашей шведской подружке. У бедняги сломана подъязычная кость и сдвинуты позвонки. Потом его засунули в холодильник.

— Кто это сделал?

— Если бы знать. Ясно лишь одно: это сделал человек, который знал расположение подсобных помещений, имел доступ к холодильникам и которому было известно, в какой из них заглядывают реже всего.

— Франк Гесси! — вырвалось у Элины.

— Он уже арестован. Как выяснилось, именно он занимался обслуживанием кухонной техники, — сказал Таскиран и, обернувшись к вошедшему Ядигару, приказал: — Изыми записи ближайших камер наблюдения.

— В подсобках их нет. Я проверял, — мрачно ответил тот.

— Тогда изыми записи с тех камер, которые на подходе. Нам надо знать, кто входил и кто выходил за последние два дня. Подозреваю, что убитый пролежал в холодильнике не менее двух суток. Ну что же! — Таскиран обернулся к Богдану: — Теперь возьмемся за вас! Шагайте за мной! — И, переведя взгляд на Элину, добавил: — Вы тоже не отставайте.

В оперативной комнате Таскиран дождался, когда Ядигар притворил за собой дверь, и обратился одновременно к Богдану и Элине:

— Что вы оба делали в каюте Луки Тотти?

— Пришли, чтобы поговорить, — ответил Богдан.

— О чем?

— О работе.

— Он тоже был жуликом? — с ухмылкой встрял Ядигар.

Богдан высокомерно спросил:

— С чего вы это взяли?

— В большинстве цивилизованных стран черная археология вне закона. По всему выходит, что вы оба — преступники.

— То, что можно купить за деньги, не является преступлением, — твердо сказал болгарин.

— Смотря что покупать… — многозначительно обронил Таскиран. — Самое время рассказать, что именно перевозил ваш приятель.

Богдан обреченно закивал головой:

— Да-да… Я скажу.

— Ну так поторопитесь! — прикрикнул Ядигар, но осекся, когда Таскиран бросил на него осуждающий взгляд.

Решившись, болгарин заговорил:

— Лука перевозил два старых свитка.

— Старых или старинных? — уточнил Таскиран.

— Старинных, — с трудом выдавил из себя Богдан.

— Датировочку не подскажете?

— Зачем это вам?

— Хочу прикинуть их стоимость на рынке антиквариата.

— Третий — четвертый век нашей эры.

— Ого! — воскликнул Ядигар. — Как же вы так неосмотрительно?

— Что? — не понял Богдан.

— Лишились такой ценности.

— А-а-а… — протянул Богдан, не сразу сообразив, о чем идет речь. — Мы с Лукой проявили неосторожность. На днях перебросились парой фраз. По-видимому, нас заметил преступник и догадался, где надо искать пергаменты.

— Свитки похитили? — Элина тряхнула головой. — Так я и думала.

— Лука Тотти убит, каюта вывернута наизнанку, — ответил ей Таскиран. — Уверен, свитков там нет, они теперь у преступников.

— Врешь ты все! — Ядигар подскочил к Богдану и, схватив его за грудки, с силой тряхнул. — Говори, мерзавец, куда спрятал свитки.

— Назад, Ибрагим! — скомандовал Таскиран и, когда тот отошел, снова обратился к Богдану:

— А ведь вы и вправду соврали. Нехорошо…

— В чем? — осведомился Богдан.

— Ведь вам было известно, зачем прилетал тот парень, Серхат.

— Ни сном ни духом! Готов поклясться!

— Ваши клятвы недорого стоят, — с пренебрежением сказал Таскиран. — Сегодня я получил информацию. Чтоб вы знали, Серхат был членом радикальной христианской группировки «Армия Божьего Возмездия». Эта группировка приравнена к террористической.

— А я считал, что терроризм — исключительно исламское проявление, — криво усмехнулся Богдан. — Впрочем, пардон. Я вовсе не хотел никого обидеть.

— Террористические группировки растут на любой почве, — проговорила Элина. — Под любую религию можно подвести преступную базу. Даже атеисты бывают радикальными.

Таскиран не стал комментировать ни то ни другое. Немного помолчав, он вдруг спросил:

— Почему преступник не искал пергаменты в каюте у Густафссон? Убил девушку, но искать не стал.

Богдан искренне удивился:

— Вероятно, потому, что она случайная знакомая, ее ничто со мной не связывает.

— Тогда для чего убили Густафссон? — Таскиран прошелся вокруг болгарина. — Вам лучше сказать правду. Иначе мы вернемся к тому, с чего начали.

— Снова обвините в убийстве? — с иронией осведомился Богдан.

— Скоро узнаете. — Взглянув на Элину, Таскиран указал на дверь: — Вы можете идти.

— А что будет с Апостоловым? Арестуете?

— Не задавайте глупых вопросов. Вы как юрист прекрасно понимаете, что для этого недостаточно улик. — Договорив, Таскиран взял толстый том и хватил им по столу: — Черт бы побрал это дело!

Спустя полчаса Элина стояла на палубе и, перегнувшись через перила, глядела на воду. Она думала о том, что вот наступил еще один день, и случилось новое происшествие. Не просто происшествие, а убийство. Проблема заключалась в том, что при таком обилии преступлений и входящей информации не было никакой возможности на чем-то сосредоточиться. Как только Элина начинала что-нибудь понимать и делать выводы, из-под ее ног тут же выбивали точку опоры, и она попадала в неопределенность, как в невесомость.

Глубоко задумавшись, она вдруг услышала женский голос:

— Могу я к вам обратиться?

— Да-да… — Элина обернулась и увидела старую женщину в одеянии православной монашки, потом сообразила, что с ней заговорили по-русски.

— Я — сестра Анна. Вы приходили в нашу каюту два дня назад.

— Конечно же, помню.

— Вы спрашивали, а мы с сестрицей не смогли вам помочь.

— Это ничего. Я не в обиде, — улыбнулась Элина. Ей доставляло удовольствие говорить по-русски, и она была настроена поболтать. — Как ваши дела? Как вам Родос?

— Воистину благодатное место, хвала нашему Господу Иисусу Христу, — произнеся эти слова, монахиня решительно перешла к делу. Казалось, что ее лицо и ее голос переменились. Она заговорила на сугубо мирском языке. — Я бы хотела поделиться с вами наблюдением. Но дайте мне слово, что вы расскажете об этом следователю. Я видела, как вы с ним говорили.

— Все передам, — пообещала Элина и уточнила: — Это как-то относится к убийству девушки?

— А это уж вы сами решайте, — сказала сестра Анна. — Среди пассажиров «Олимпика» прошел слух, что на борту еще один труп.

— Не могу ни подтвердить, ни опровергнуть.

— А мне и не надо.

— Так что вы хотели мне сообщить?

Монашенка облокотилась на поручень и стала неторопливо рассказывать:

— Позапрошлой ночью наш корабль находился в порту Родоса. Я сидела здесь, на шлюпочной палубе, в уголке. Размышляла, молилась, глядела на звездное небо.