— Это не Вася! — прокричал Коля в окно. — Но нам все равно надо с вами поговорить!

Анна Яковлевна оказалась совсем молоденькой и невероятно худой. Кажется, она тоже была немного не в себе. Смотрела искоса, говорила не совсем внятно. Зато даже не думала отпираться. Представившись на всякий случай сотрудниками больницы, разыскивающими сбежавшего Васька, гости, нелепо топчась у входа и отказываясь проходить, чтоб не разносить грязь с сапог по всему помещению, получили сразу все ответы.

— Да, братик приходил. Представляете! И яблок мне принес. Его соседка из дома на углу увидела, узнала и угостила — так обрадовалась, что жив! Сейчас время такое — все всему радуются. Освобождение же! — В миске на столе, стоящем почти вплотную к входной двери, лежало одно яблоко, и хозяйка, словно вспомнив, схватила его и надкусила. Потом смутилась, положила обратно, протянула миску гостям. — Угощайтесь!

— Спасибо большое, — аккуратно отказался Коля. — Мы не голодны.

— Везет! — хихикнула хозяйка. — Я знаю, что вы сейчас ругаться будете на Васька. Нельзя больным из больницы убегать. Но вы поймите, мы должны были увидеться. Он, как узнал, что я жива, всю ночь не спал. Собирался на следующий день отпроситься ко мне по всем правилам, но наслучалось всякое, ждать уже невмоготу было. Он прям с утра и побег. Он в больнице останется, вы не думайте. У меня тут, сами видите, места нет и духота. А у него здоровье слабое, надо лечить. Потом, когда нас в квартиру переселят, я его, конечно, заберу. Переселят ведь? — Коля неуверенно пожал плечами, Опанас отвел глаза, но хозяйка не обратила внимания и продолжила говорить. — Я так рада, что его спасли! Отца у нас никогда не было, а мама давным-давно в детдом нас отдала. Ее на север работать послали, нас взять нельзя было. Переписываемся иногда, и все. Но ее можно понять: для таких, как мы, в детдоме лучше содержание. Я старше Васьки на восемь лет. Как выпустилась, осталась в школе, куда наши ходят учиться, работать, чтобы за ним присматривать. Уборщица — человек уважаемый в нашей стране, не то что раньше было. Да? С тех пор я не Анюта, а Анна Яковлевна. А что? Мне нравится. Я, знаете, чуть сил наберусь, пойду к вам в Сабурку в ноги кланяться тем добрым женщинам, что Васька спасли. Он так любовно о них рассказывал. Что? Где сейчас? Гуляет, говорю же. Я знаю, что нельзя, но пусть уж, а?

— Раз знаете, что нельзя, почему не сообщили, куда следует, о том, что он нашелся? — сердито спросил Опанас.

— Так брат же, — Анна Яковлевна улыбнулась с нежностью и отвела глаза. — На братов не ябедничают. Да вы не волнуйтесь! — Она сама вдруг страшно разволновалась и вся задрожала. — И не браните его сильно! Он придет. Я точно знаю. Или ко мне, или домой в больницу. Он дорогу знает. Погуляет чуть-чуть и вернется. Он мальчик ответственный.

— А где он может гулять? — терпеливо поинтересовался Коля, мысленно сердясь на коллегу — видит же, что гражданка путанно говорит, зачем сбивает грозными вопросами.

— Гулять, конечно, может, где угодно, но думаю, он животных смотреть пошел. Он с детства животных очень любит. Я даже деньги ему на билет в зоопарк дала. Ну и что? Не каждый день же братов умерших встречаешь. Один раз можно. А после зоопарка он наверняка в Госпром пойдет, обезьянок кормить.

— Что? Каких обезьянок? — тут Горленко и сам не удержался от лишних эмоций. — Там вроде в Госпроме не работает сейчас никто.

— Да разве ж, коли бы работали, я их бы обезьянками звала? Вы думаете, я совсем дурная, да? — Анна Яковлевна обиженно отвернулась. Пришлось долго успокаивать ее, заверять в безобидности намерений, извиняться. Наконец она объяснила. Вернее, думала, что объясняет:

— Весь город знает. Немцы, когда пришли, зоопарк открыли, но смотреть там было не на что. Животным плохо было под немцами. У них ведь душа тонкая, они любую лють чуют. И вот однажды собрались Гектор, Розка и Дези — три наши самые отважные макаки, — прорвали сетку и ушли жить в Госпром. В шкафу одного из кабинетов домик себе оборудовали. С выбитыми стеклами, конечно, холодно, но у макак же шерсть густая. Так всю оккупацию в Госпроме и прятались. Сколько немцы на них облавы ни делали — все безрезультатно. Один раз полицай даже ранил Дези, но девочка ее выходила.

— Какая девочка? — вырвалось у ошарашенного Коли.

— Так Розка же! Обезьянки — они люди, причем еще побольше, чем мы все. Они своих в беде не бросают. Хотя наши люди тоже молодцы. Ходили подкармливать макак два года. Заботились.

Коля почувствовал, как у него отвисает челюсть. Вспомнились сразу все рассказы об ужасном голоде, царившем в Харькове. О домашних животных, пущенных в расход, чтобы хоть чем-то накормить детей. Желание позаботиться об обезьянках в Госпроме выглядело на этом фоне полнейшей нелепицей.

— Не обращай внимания! — вмешался Опанас, даже не скрывая от хозяйки свой скепсис. — Это глупая и зловредная байка. Ее пустили в Харькове недавно, уже после моей реэвакуации. Пустили жулики и бандиты, чтобы заманивать людей в овраг, что на пути к Госпрому, и в само заброшенное здание. Заманивать и там обирать. Кто посердобольней и кормить макак идет, у того еду отбирают. Кто просто поглазеть — рискует без штанов остаться: бандиты ничем не брезгуют. Впрочем, в последнее время все чаще и еду, и одежду и вообще все, что при человеке имеется, отбирают. Разденут, и будь здоров. Мы поначалу патруль туда засылали, а потом плюнули. Бандиты нашим ребятам на глаза не попадаются. А пострадавших все равно пруд пруди. За каждым глупцом, любым слухам верящим, не уследишь.

— Ерунда какая, — насупился Коля. — Знаем, где банды, а поймать не можем? Ну, хорошо, а публикации с опровержениями слухов делали? Или там на живца бандитов ловить пытались?

— Всех не переловишь, — вздохнул Опанас. — И с публикациями тоже не сложилось. Выдать такое в печати — значит обозначить проблему и отчитываться потом о мерах борьбы, сам понимаешь. А у нас людей не хватает. Беседы с населением проводятся, но им, видишь, — он кивнул на Анну Яковлевну, — все до лампочки. Вот вы, — на этот раз он обратился к пугливой собеседнице довольно ласково, — наверняка слышали, что историю про обезьян в Госпроме распространяют бандиты, чтобы заманивать олухов в злачные места?

— А как же! — обрадовалась она. — Слышала конечно. И Ваське, когда всю эту историю рассказывала, так и сказала: не ходи, опасно это. Но он мальчик добрый и храбрый. И очень животных любит. Тем более решил идти. Раз там бандиты, то люди, небось, идти боятся, значит, обезьянок никто не кормит. А у нас неожиданные яблоки…

Опанас демонстративно развел руками — сам, мол, видишь. Вот они — плоды работы с населением.

— Он потому винтовку товарищу Коржу и не отдал, — добавила Анна Яковлевна с гордостью. — Хотя я умоляла: иди отнеси, а потом уже все остальное. Но нет. Сам из-за винтовки ни свет ни заря примчался и сам же ее не отдал. Но товарищ Корж тоже виноват. Васька к нему ведь сначала пошел, но там дома никого не было. А потом уже я ему про свое житье-бытье и про обезьянок рассказала. Тут он и решил, что винтовку потом отдаст. Для защиты обезьянок от бандитов, как ему подумалось, оружие сейчас нужнее.

— С этого момента, пожалуйста, сосредоточьтесь и расскажите все ясно и подробно! — Тут уже оба гостя закричали почти хором.

Оказалось, таинственное «наслучалось» Анны Яковлевны означало следующее: в Сабурке Васька, как всегда с утра, пошел прогуляться по своим любимым тропкам и… нашел армейскую винтовку.

— До этого, — продолжала хозяйка, — Васька слышал разговор какого-то главнейшего врача с нашим соседом, товарищем Коржом, потому знал, что эту самую винтовку очень ищут. И из-за ее пропажи могут сильно всех отругать. И главнейшего врача, и товарища Коржа. А Васька очень их любит. Ну он и смекнул, что оружие надо срочно отдать. Врача в такое время искать бессмысленно — обходы по больным. Да и отвлекаться он не станет — будет сердиться, что не дают людей лечить. Поэтому Васька решил не ждать, а бежать сразу к товарищу Коржу. Обрадовать его и заодно меня обнять.

— И вы, как только он к вам пришел, сразу ему сказали идти кормить обезьян? — не выдержал Коля.

— Чего это сразу? — обиделась Анна Яковлевна. — Он отдохнул с дороги. Весь день болтали и всю ночь — как в детстве. Хотя, конечно, я, как яблоки увидела, так сразу и подумала про Розку с Гектором и Дези. У нас вся улица про них гудит. Я и сама бы к ним пошла, но слишком слаба еще для дальнего пути. Болею я, — она жалобно вздохнула, но тут же взяла себя в руки. — Но сейчас время такое — все болеют. И Васька тоже. Но просто он привычный. Он с детства, поэтому ему не страшно.

— Послушайте, я вас не понимаю, — забыв о всяких тактике и такте, не унимался Коля. — Вы сами говорите, что брата любите. И знаете, что он болен. Что его место — в больнице. А вместо этого отпускаете его одного в злачное место. Еще и с оружием!

— Чего это «с оружием»? — загадочно улыбнулась Анна Яковлевна и указала дрожащим пальцем под кровать: — Васек у двери свое оружие поставил, завернутое в мешок. Ну и… Сами посмотрите под кроватью. Пока Васек мой спал, я винтовку на палку и подменила. Винтовка вон лежит, полотенцем замотанная, а Васька палку в мешке унес. Надеюсь, вернет. Вещь в хозяйстве нужная. Зачем я это сделала? Во-первых, чтобы брат не поранился. Опасно это — с оружием его оставлять! Во-вторых, чтобы товарищу Коржу отдать — его ж ругать будут. Васька про то уже и забыл. Но он не со зла. Он много мыслей сразу думать и не должен. Он хороший и ответственный, просто болезнь такая.

— А как же Васек от бандитов будет обороняться? В смысле обезьянок оборонять? — вконец запутался Коля.

— Ой, не смешите! — отмахнулась хозяйка. — Васька и оружие — вещи несовместимые. Он только сам повредиться мог бы, а вред кому-нибудь нанести или даже угрожать — ну что вы! Да вы не волнуйтесь, вернется он. Не тронут его никакие бандиты. Вы же его видели. Это грех большой — такого мальчика обижать. С него и взять-то нечего. Хотя палка у него, конечно, тоже полезная… И деньги на билет в зоопарк… Но его все равно не тронут. Да?..

Опанас тем временем, хищно вцепившись в винтовку, делал Коле непонятные сигналы глазами.

— На экспертизу надо, — вслух сказал он, наконец, сообразив, что коллега его не понимает. — Срочно! По виду очень может быть, что мы нашли орудие покушения.

— В Госпром! — спустя миг скомандовал воодушевленный Коля, выскакивая из подвала.

Каким-то образом умудряясь не отставать, Опанас семенил рядом. Винтовка, зачем-то спрятанная им в закромах необъятного пальто, смешно торчала у ворота. Тряпочку, которая ее укутывала раньше, Анна Яковлевна для экспертизы передавать отказалась.

— Еще чего! — пыхтел Опанас на ходу. — Не для того меня мама и сестра дома холят и лелеют, чтобы я их известием о своей гибели в дурацкой драке с бандой голодранцев расстраивал! Ты защитить Васька от бандитов решил? Так сказала же сестра — его не тронут. Брать нечего. Не терпится допросить? А с чего ты вообще взял, что он действительно сейчас в Госпроме? Может, он в зоосаду еще ошивается. Да если и в Госпроме, как ты собираешься его там искать? Мало ли что он сестре сказал?.. Да и животных нынче где угодно смотреть можно. Вон, уток недавно, говорят, кто-то в Лопани снова видел. Верный способ взять Васька — ждать его у сестры и в Сабурке. Так и поступим, — Опанас даже не отговаривал, а решительно сообщал план. — Но тогда уж задержание нужно оформлять по всем правилам. Пойдем в участок, выпишем бумаги. Нет, я твой азарт понимаю, конечно. У самого руки чешутся. Похоже, мы нашли сообщника Грайворонского. Теперь понятно, почему у них обоих алиби. Да только алиби-то на разные покушения! Ха! Это сестре он может заливать, что нашел винтовку. А нас так просто не обманешь!

Горбенко принялся прикидывать, как бы лучше уговорить напарника действовать правильно. Впрочем, такого, кажется, не уговоришь. Еще по довоенному сотрудничеству Коля помнил, что Опанас — ужасный бюрократ и обожает делать все по правилам. Так что придется действовать в одиночку. Допрос действительно был важен, и провести его Коля собирался немедленно. Да и с проблемами в Госпроме тоже надо было разобраться.

— У тебя там в закромах пальто красок и досок случайно нет? — спросил Коля коллегу для разрядки обстановки.

— Сейчас посмотрю, — ответил следователь. Николай иногда не понимал, шутит Опанас или говорит всерьез. — А что?

— Ну, может, табличку повесить на заборе у Госпрома, мол, нет тут никаких обезьян, одни грабители. Во избежание…

— Ага! — хмыкнул Опанас. — Вот мы тут все такие дураки, а ты такой умный — взял и решил все за пять минут! Не забывай, любая надпись в общественном месте должна быть согласована. К тому же, упаси нас бог таким образом поддерживать вредные городские легенды — ведь все сочтут это доказательством того, что макаки в Госпроме и правда были.

— Согласен, глупая идея, — признал Горленко. Но только относительно идеи про табличку. Пора было сворачивать к Госпрому. — Ну, в общем, Опанас… — Коля замялся, — ты тогда действительно иди в участок, а я, ну… Руки чешутся пройтись, пойду я все же.

— Ну что ты будешь делать! — возмущенно кричал вслед Опанас. — Я руковожу этим делом, в конце концов! Горленко, я напишу докладную!

Коля согласно кивал, убегая. Голос напарника становился все тише, и Горленко оставалась всего сотня метров до того, чтобы нырнуть в сад Шевченко, по другую сторону которого он искренне надеялся отыскать сбежавшего Василия…

Глава 12

Госпром



Под раскуроченной частью Дома Проектов кипела работа. Сигналили грузовики, переговаривались военные. Искать обезьян в близлежащих к шуму подъездах Госпрома Василий, наверное, не стал бы. Коля пошел дальше, огибая нужное здание и стараясь разглядеть хоть что-нибудь в темных, лишенных почти всюду стекол окнах. Даже скелет этого знаменитого на весь Союз небоскреба выглядел величественным. «Такие площади пропадают! Скорее бы восстановили!» — с тоской подумал Горленко.

От безжизненного, почерневшего здания веяло жутью, тем не менее к дыре в шатком заборчике, ограждающем подступы к Госпрому, вели утоптанные не одним десятком ног тропинки. Коля тоже пролез через эту дыру. В одном месте кто-то заботливо подставил бочку и натаскал камней, обустраивая вход через окно. Туда Горленко и направился, лишь внутри здания сообразив, что Опанас был прав.

— Непросто найти маленького беглеца в огромном мертвом здании, особенно, если ты не уверен, что он здесь, — пробормотал себе под нос Горленко, углубляясь в далекий от окон темный и полный какого-то хлама коридор, потом добавил громкости: — Эй, есть здесь кто? — Слова потонули в свисте ветров, носившихся по бесконечным коридорам.

Коля прислушался, но разобрать, какие звуки доносятся с улицы, а что происходит внутри Госпрома, не смог. Прошел до лестницы, поднялся на этаж выше. Чем дальше он шел, тем яснее становилось, что история про жителей, мечтающих накормить макак и попадающих в лапы бандитов, не меньший вымысел, чем сама байка про обжившихся в Госпроме обезьян. Никого тут не было, причем явно уже давно.

— Искать тут что-то или кого-то совершенно бесполезно! — резюмировал Николай, но тут же резко вжался в стену, скорее почувствовав, чем увидев, как от освещенной части коридора прямо на него несутся гигантскими прыжками три большие обезьяноподобные фигуры.

— Скорее, Розка, не отставай! — чистейшим человеческим языком проорала одна из них другой, проносясь мимо Коли к лестнице. Чуть позади с настоящим обезьяньим улюлюканьем бежал кто-то покрупнее. Видимо, самец.

Коля протер глаза, потряс головой, надеясь избавиться от возможных галлюцинаций и, крадучись, отправился следом.

— Попались, птички! — раздалось из ближайшей комнаты первого этажа. Коля пригнулся и, прячась за валявшимся на полу хламом, заглянул внутрь. Спиной к нему в дверном проеме возвышался тот самый «самец».

— Пригнал! — радостно сообщил он находящимся в комнате товарищам.

При свете из окна пробегавшие мимо Коли минуту назад особи оказались вполне себе человеческими гражданками. Только ужасно перепуганными, распатланными и явно плохо соображающими. Они застыли посреди бывшего госпромовского кабинета, понимая только, что путь к двери закрыт, а впереди, нагло хохоча, топчут груду битого стекла сапогами два грязных оскалившихся бандита.

— Сумки на землю! Все! — сипло скомандовал один из них. Коле голос показался знакомым, но высовываться, чтобы вглядеться получше, Горленко не рискнул. — И польта тоже сюда кидайте. Я тебе заверещу! — видимо, предугадав намерения одной из жертв позвать на помощь, прохрипел бандит. — Вишь, какое тут стекло острое! Ща головы поотрезаю, как курям, так и кричать неохота будет.

Гражданки синхронно всхлипнули.

— Товарищи бандиты, — заговорила одна, — это какая-то ошибка. Мы обезьянок посмотреть хотели, мы… Мы бедные. Вам с нас взять нечего.

— Раз нечего, чего ревешь? — хмыкнул сиплый. — Бросай сюда шмотье и ступай себе. Мы не мокрушники какие, не обидим. Радуйтесь еще, что нам попались. Тут и похлеще личности ошиваются.

Теперь сомнений не было. Сиплый голос принадлежал Пиле — мелкому воришке, знакомому Коле еще по довоенным временам. Докатился, значит, до открытых грабежей? А сколько раз обещал завязать, негодник…

Несчастных гражданок, конечно, нужно было защитить. Но не идти же одному с голыми руками на двух бугаев? И Пиля, кстати, хоть и был мелкой шавкой, но с куском стекла в руках и правда мог быть опасен.

— Что встали? — терял терпение Пиля. — Делайте, как сказано, а то мордели разукрашу для профилактики.

Выжидать дальше было нечего. Была не была!

— Стоять, милиция! — зычно завопил Коля из-за двери. — Вы окружены! Всем на пол, руки за голову! Через пять секунд открываем огонь на поражение!

Акустика в пустом кабинете, к счастью, была с причудами, и голос Николая звучал как бы одновременно отовсюду. Хотя… Судя по тени, спина в проеме вздрогнула и отпрыгнула подальше от двери.

— Какая еще милиция? — угрожающе переспросил Пиля, еще не решаясь пойти проверить, но и в панику не впадая.

— Такая! — Коля уверенно встал в полный рост, схватив первую попавшуюся под руку палку. Приказу, как он увидел, подчинились только бедные гражданки: упали на пол, прямо в стекло. Их было жалко. — Ты, Пиля, мне сейчас за все ответишь. Сопротивление, как ты знаешь, бесполезно. Не будь я Николай Горленко.

— И правда Горленко! — В Пиле наконец сработали старые инстинкты. — Бежим, ребзя! — И, бросив все на свете, он сиганул в окно. Но тут же заорал: — Вот черт! Засада! Там Горленко, тут эти. Вали их! Все сюда!

Как оказалось позже, инстинкты подвели, и бандиты сделали неправильный выбор, предпочтя не связываться с Колей. Под окнами бандитов ожидал вовремя подоспевший милицейский патруль. Мальчишки были молодые, но втроем и с оружием. Повязать Пилину банду теперь было делом техники. Коля ринулся на подмогу.

Когда бандиты уже лежали на земле со связанными руками, Коля вспомнил про бедных жертв нападения.

— Не бойтесь, все позади! — прокричал он в окно. — Сейчас только показания дать надо! — Однако в кабинете никого не оказалось.

— Надеюсь, они сбежали по домам, а не пошли дальше искать приключений и макак, — хмыкнул Горленко. И покричал еще несколько раз для успокоения совести: — Гражданочки, милиция! Выходите!

Никто не отвечал. Что, вообще-то, могло повлечь за собой необходимость отпустить Пилю. Вот вам и работа ради благополучия гражданского населения!

— Докладываю! — В этот момент тот из патрульных, кто не был приставлен следить за бандитами, подошел к Коле. — Опанас Владимирович прислал вам помощь в нашем лице. Сказал разыскать и помочь. Мы только подошли, а тут такое. Лихо вы их прогнали и сцапали.

Коля даже растерялся, не видя никакой своей заслуги в задержании.

— Еще кого-нибудь будем тут искать? — спросил парнишка.

Горбенко окинул взглядом неприветливый Госпром.

— Не будем! — смирился он. — Этих взяли, и ладно. Айда в участок!

* * *

А в участке в это время, как оказалось, ожидали доставки только что обнаруженного Васька.

— Дурак-то дурак, — радостно хохотал Опанас, — а умнее некоторых. Как заветных своих обезьянок в зоопарке увидел, так сам к нам и пошел — жаловаться на злые слухи, обманывающие население и заманивающие бедных людей в ловушку к бандитам. Не полез самолично палкой бандитов разгонять, а как нормальный человек поспешил в милицию!

— Ему проще, — вздохнул Коля и залпом выпил воду из стоявшего на столе возле Опанаса чайника. — Тьфу, гадость! — поморщился и тут же извинился: — Какая есть, я знаю. Так вот, — продолжил он, слегка придя в себя. — Ваську проще — есть кому жаловаться. Когда ты сам милиция, приходится и палкой разгонять, — тут он вспомнил, что хорохориться не собирался, а вовсе наоборот, хотел поблагодарить: — Спасибо, в общем, что прислал подмогу. Хотя если бы сам со мной пошел, мне было бы спокойней.

— Спокойней ему бы было! — хмыкнул Опанас. — А если бы эти гады были вооружены? Не представляешь даже, как тебе повезло, что не нарвался на перестрелку. Не для того меня сестра и мама кормят и лелеют, — он снова затянул свое, но спохватился и перешел к делу. — Если бы я с тобой пошел, то дело не раскрыл бы, — хитро подмигнул он. — Кто изучил бы досье на Грайворонского? Кто звонок от твоей Светы тут принял бы? Кто, в конце концов, сообщил бы в ближайший к Госпрому участок приметы Васька и попросил бы отослать тебе на помощь патруль? А?

— Никто, — ошарашенно ответил Коля, почувствовав себя полным ничтожеством. Опанас, похоже, за последний час действительно хорошо поработал, в то время как Горленко ошивался невесть где и невесть для чего. — Выкладывай!

— Говорю же, все понял, дело раскрыл, — наиграно будничным тоном протянул Опанас. Но сжалился: — Начнем с того, что в деле Грайворонского черным по белому напечатано — авантюрист. Был когда-то уважаемым партийным работником, да проворовался. Чтоб избежать суда, подался в психбольные. В медицинском заключении четко сказано — болезнь симулирует. Если бы не война, под суд пошел бы, да, сам знаешь, времена были такие, что не до того. Перед самой оккупацией не спрятался во время бомбежки, был контужен и остался в Сабурке уже, так сказать, как положено. Жизнь справедлива: хотел себе болезнь — получил, — чтобы не быть голословным, Опанас плюхнул на стол толстенькую папку с бумагами. — Даже не знаю, зачем Игнатов и твоя Светлана с подружками ради такого человека жизнью рисковали.

— Потому что все равно человек, — ответил Коля. — И потом, Света говорила, что Грайворонский за время жизни в катакомбах проявил себя очень хорошо. Помогал чем мог, не ныл. Подбадривал вечно всех. Исправился он там, в общем.

— Ничего подобного! — самодовольно хмыкнул Опанас. — Вот, несколько донесений. А что ты думаешь? У нас и в Сабурке вашей свои люди имеются. Уже после перевода в общие палаты Грайворонский проявлял себя как человек несерьезный — всем все время заявлял, мол, это пока все так плохо, а вот скоро все наладится и заживем. Причем, внимание! — тут Опанас стал зачитывать: — «Будущее счастье свое видел не в победе страны над фашизмом, а в личном обогащении». Вот как! Говорил, что очень хочет клад найти. В любую войну, мол, есть люди, которые свои сбережения в виде кладов закапывают. Рассказывал, что, когда мальчишкой был, слышал историю про парня, которой в гражданскую откопал банку с драгоценностями прямо во дворе у знакомой барыни. Тогда многие, боясь наступления то одних новых сил, то других, закапывали драгоценности, а потом от нервов найти ничего не могли. — Опанас со значением глянул на Колю. — Ты же понимаешь, что это значит? Он был одержим идеей найти клад, потому на сундук и позарился. Я для примера поинтересовался, сколько бы эти старинные книги на рынке стоили. Не сейчас, ясное дело, а раньше — до революции еще. Уйму денег! Кто его знает, как в мозгу Грайворонского все это перекрутилось. Он рос-то еще до революции, понимал, что старинные книги — вещь стоящая. Собирался откопать и продать… Торговать вчерную он давно уже научился.

— Но не убивать же людей ради этого?

— Я думаю, было вот как, — по всему выходило, что этот момент Опанас тоже уже в голове прокручивал. — Он не хотел никого убивать. Знал, что Лариса собирается вот-вот пойти за кладом, потому решил ее вывести из строя основательно. А Светлану нашу просто напугал, чтобы карту забрать. Ему нужно было, чтобы карта была у него на руках и чтобы никто другой на этот сундук одновременно с ним не позарился. Почти так все и вышло, а?

— Не уверен, — Коля все еще не видел ясной картины. — Откуда Грайворонский узнал о планах Светы и Ларисы? Да еще с такими, почти что почасовыми подробностями?

— Не все сразу, друг мой, — на этот вопрос у Опанаса ответа не было. — Придет в себя — расскажет. Один, кстати, уже очухался. Дородный, в смысле. Светлана мне звонила. Говорит, сегодня ему перестали препараты успокоительные вводить, и, кажется, он к вечеру будет готов разговаривать. Но это, судя по всему, не наш клиент. Просто псих и все.

— А как же алиби Грайворонского? — У Коли оставалось еще слишком много вопросов, и он был удивлен, отчего дотошный Опанас не видит их и считает дело раскрытым.

— А с алиби мне крупно повезло! — еще пуще просиял Опанас. — Тебе с супругой, а мне — с алиби Грайворонского! Внимательная Света решила проверить все записи сама, и вот, представь, обнаружила, что запись «сдал», которую Грайворонский должен был поставить, когда сдавал анализы, выполнена тем же почерком, что и записочка «Прастите» на кровати нашего Васька. Один в один. Сечешь?

— Ого! — Коля присвистнул. — Выходит, они и правда сообщники. Только стрелял оба раза Грайворонский. А Васек его просто прикрывал. Надеюсь, по незнанию.

— И так же по незнанию поспешил скорее избавиться от винтовки, подсунув ее товарищу Коржу, — скептически скривился Опанас. — Винтовка, кстати, та самая. Она в работе у экспертов, но я и сам могу сказать: это она, родимая! Сейчас мальца допросим и все поймем. О! Вот и он!

За окном пожилой патрульный вяло конвоировал в участок пританцовывающего на ходу Васька. Едва взглянув на парня, Коля понял, почему все так активно говорили, что он безобиден. Васек улыбался чистой детской улыбкой и явно был совершенно не от мира сего.

— Домой пора, — сказал он доверительно Опанасу, когда тот предложил ему присесть. — В больнице заругают. И Нюта будет волноваться. Ну, сестра моя. Она жива, вы знаете?

— Мы знаем, — Коля проглотил застрявший в горле комок. — Но отпустить тебя сейчас не можем. Нам нужно многое немножко прояснить.

Васек засмеялся:

— Если многое — то немножко прояснить не получится. Если немножко, то…

— Мы знаем, знаем, — перебил Опанас. — Скажи, Василий, где ты взял винтовку? Только предупреждаю сразу: мы все знаем. А спрашиваем просто, чтобы проверить, говоришь ли ты нам правду.

— Пойдемте покажу! — с готовностью встал парень. Потом смекнул, что вести домой в больницу его действительно не собираются, и начал сбивчиво рассказывать: — Она сама ко мне в руки пришла… Я гулял… Я каждый день гуляю. Мне надо для ума. Обязательно тысячу шагов три раза в день. Так главнейший доктор сказал, а он все знает… Он сам-то очень умный, и по сто тысяч шагов ходит, наверное… Но мне для начала нужно хотя бы так… Я вышел утром на свою тропинку. И тут — лежит… В мешке… Я ей говорю: «Я знаю, что ты». Она в ответ: «Вот и отнеси меня куда положено. Я потерялась». Я выполнил… Я добрый человек…

— Вот и поговорили! — Опанас нервно встал и засеменил взад-вперед по коридору.

— Скажи, — Коля тоже решил попытать счастья, — зачем ты вместо товарища Грайворонского в журнале анализов расписывался?

Васек быстро-быстро заморгал, насупился и громко шмыгнул носом.

— Случайно! — выдавил он из себя через силу. — Я знаю, что обманывать нехорошо. Леша — мой друг! — Коля не сразу вспомнил, что Грайворонского звали Алексеем, но удержался от сбивающих вопросов, а Васек продолжал: — Леша попросил… Всего один разочек. Он спать хотел… И он ведь не больной. Здоровым людям для анализов вставать так тяжело по утрам! Он ночью-то был занят. Играл в домино внизу… Он хорошо играет. А утром попросил меня калякнуть за него… Ну кто там будет проверять? А вы, выходит, проверяли. Я попался?

— Ох! — Коля тоже не знал, как поступить в подобной ситуации. — Послушай, Опанас, — обратился он к коллеге. — С ним лучше поработают врачи. Вернем его в Сабурку?

— Не вернем! — явно и сам недовольный таким решением, буркнул Опанас. — Где это видано, чтоб, раскрывая преступление, мы отпускали сообщников на волю? Если сам ничего не расскажет, так Грайворонский пусть за него все объяснит. А до тех пор — ни шагу. Ты это, — он посмотрел на парня с явным сочувствием, — правду говори! Нам сестра твоя, Анна Яковлевна, сказала, что ты никогда не врешь.

— Она меня любит, — просиял Васек. — Когда ей снова комнату дадут, чтоб с кухней и с уборной, она сразу заберет меня домой.

— Его в камеру нельзя, — на всякий случай уточнил Коля.

— Знаю, — отмахнулся Опанас, задумавшись. — Ты, вот что, парень… — сказал он через миг, — посидишь пока под стражей. У меня дома.

— А если он опасен? — шепнул Коля, не в силах скрыть удивление.

— Когда я был подростком-шалопаем, мои мама и сестра со мной легко справлялись, им теперь все нипочем, — отрезал Опанас и обратился к Ваську: — Пошли, отведу!

— Это за то, что я за Лешу написал в журнале слово «сдал»? — тоненьким голосом запричитал задержанный. — Я больше не буду. Я не хочу под стражу. — Впрочем, он тут же начал расспрашивать и, кажется, изменил свое мнение. — А там есть кухня-то? А Нюту мне туда можно позвать? А если Леша скажет, что я случайно, то вы меня отпустите?

Опанас не отвечал, сердясь увлекая парня за собой в коридор. Коля непременно пошел бы проводить их, но тут в кабинет вернулся хозяин.

— Горленко! — глянув снизу вверх и сильно хромая, Глеб Викторович подошел к Коле вплотную и протянул руку: — Мне уже доложили. Вот это я называю правильный подход. Услышал про банду, пошел на место, задержал. Без шума и требования ресурсов. В одиночку. Не то что мои: все хрюкнуть боятся без распоряжения и подкрепления! Молодые, неопытные… Один Опанас у меня толковый, но ты же его знаешь — перестраховывается по каждому поводу, аж противно. Короче — порадовал ты меня, Горленко. Чувствую, сработаемся!

Коля попытался объясниться, мол, задержание вышло случайно и только с помощью присланных Опанасом Владимировичем ребят, но его никто не слушал.

Глава 13

Время решительных действий



Николай, обещавший зайти к Морскому в редакцию, как только что-то прояснится, объявился только во второй половине дня. С одной стороны, это было хорошо — удалось выкроить время на успеть сделать массу важного. Морской сдал две заметки, согласовал план работ, написал именно то, что хотел, про храбрость остававшихся в оккупации артистов, несмотря на попытки фашистских властей изменить репертуар театра, хранивших верность русскому классическому балету… С другой же стороны, конечно, не терпелось вырваться в Сабурку, чтобы поговорить с дочерью, а сделать это без явного повода для запроса на местную командировку уже не получалось. Оправдания про старательную работу по заданию Алексея Николаевича Толстого больше не работали. Во-первых, потому что половина редакции то и дело уходила с рабочего места под этим же предлогом. Во-вторых, потому что партийный граф с утра наведался в редакцию лично, поблагодарил всех, приносивших материалы, за работу и сказал: «Горшочек, не вари!» — том же смысле, как в знаменитом выполненном когда-то другом Морского пересказе сказки братьев Гримм — мол, перебор у меня уже с материалами от вас, изверги. Не так категорично, конечно, но в целом выходило, что для будущего процесса у Толстого уже всё было, и он, разбираясь с материалами по конкретным делам, в сборе информации больше не нуждался. Предложив авторам, чтоб очерки не пропадали даром, соорудить какую-нибудь книжку о следах фашистских зверства — чем не название «Следы фашистских зверств»? — классик степенно удалился.

В общем, Морской весьма заждался Колю. А тот, явившись, словно не спешил. Первым делом — скорее, чтоб похвастаться, чем из-за реальной необходимости — принялся показывать свое новое удостоверение. Морской тактично воздержался от упреков: ну что поделаешь, Горленко любил свою работу и действительно был рад получить бумагу о том, что снова ей принадлежит. К счастью, вернувшись с небес на землю, Николай довольно скоро громогласно заявил, что забирает товарища Морского для дачи показаний по делу о покушении на его дочь. Наконец можно было уходить.

— У нас лавина новостей, — азартно заявил Коля, едва выскочив на улицу.

— Это у нас лавина новостей, — усмехнулся Морской, кивая на окна редакции, и тут же понял, что ошибся. В деле о покушении и правда наблюдались серьезные подвижки.

— Долгова можно не расспрашивать? — спросил Морской. — Хотя…

Коля, как оказалось, все равно хотел довести до ума каждую версию. Морской вспомнил оброненные Инной и Дариной характеристики и понял, что не простит себе, если не расспросит этого подозреваемого сам. Наедине. Горленко не возражал, но весь остаток пути до Сабурки читал нотацию о том, как правильно вести расспросы.

Расстались только у дверей нужного корпуса. Николай умчался к Свете.

В холле больничного корпуса нещадно дуло со всех сторон, поэтому больным разрешалось после прогулки не сдавать верхнюю одежду. Морской замешкался, настраиваясь на беседу. Не давало покоя оброненное Инной: «Он хороший, нежный, запутавшийся мальчик». С другой стороны, мальчик явно всем врал и имел основания закопать свои тайны поглубже. Возможно, даже путем преступлений…

Денис Долгов, ничем не отличаясь от собственного снимка на общем фото с пленниками Сабуровой дачи, восседал в злополучной красноармейской шинели, ничуть не таясь. Фальшивый красноармеец играл в шахматы. Немного сонный взгляд, нервная полуулыбка, впалые щеки и неподобающая для нынешних времен роскошь — густые локоны, свисающие почти до самого подбородка. Парень явно волновался, обдумывая последний ход. «Напряжен из-за игры или от осознания совершенных злодеяний?» — успел подумать Морской.

— Похоже, я выиграл! — немного даже удивленно сообщил Долгов партнеру по шахматам в этот момент. — Надо же!

— Вам положено, — хмыкнул проигравший мужчина. — Это мы все тут умственно отсталые, а вы человек здоровый и внушающий доверие.

— Ну будет вам обижаться! — Долгов взмахнул пятерней, откидывая челку, и еще раз недоверчиво посмотрел на шахматную доску. — Выиграл я по чистой случайности. Вернее по вашей рассеянности. Смените уж гнев на милость! Да, меня выписали. Но я ведь изначально по ошибке сюда попал. Я был ранен, а не болен….

— Понимаю, — буркнул собеседник. — Хотя, что может значить слово «понимаю» из уст психически нездорового человека, да? Ладно, извинтеляюсь, так сказать. Вы же, в конце концов, не виноваты, что меня, здорового человека, держат в психушке лишь потому, что я когда-то был немного не в себе, а сестра теперь не хочет меня забирать. — И тут же, сам себе противореча, он прокричал: — Нет, ну правда! Вас, значит, отпускают в никуда без всякого заявления от родственников, а меня в мой собственный угол заселять не намерены!

— Прошу прощения, — вмешался Морской, — могу я поговорить с товарищем Долговым наедине?

Показывая документы и объясняя, что газета готовит репортаж о героях-красноармейцах, спасшихся после жуткого зимнего уничтожения госпиталя фашистами, Морской не спускал глаз с Долгова. Смутится ли, испугается ли новой необходимости врать?

Результат превзошел все ожидания. Псевдокрасноармеец сделался пунцовым и подскочил.

— Владимир Савельевич, вы? Вот это радость! — выпалил он, наконец, и на этот раз в замешательство пришел уже Морской.

Оказалось, Денис знал его много лет. До войны, будучи авторитетным критиком, Морской частенько что-то одобрял, рекомендовал коллегам обратить внимание на юные дарования и голосовал в комиссии каких-то конкурсов. Оказалось, Долгов был одним из тех давних конкурсантов, получивших «путевку в жизнь лично из уст дальновидного Владимира Савельевича». Морской, правду сказать, его в упор не помнил. Хотя воспроизведенные парнем строки подбросили памяти образ толстощекого интеллигентного восторженного мальчика Денечки с на редкость чистым слогом. Но с нынешним Долговым это воспоминание как-то не вязалось. Хотя…

— Я бы хотел поговорить о вашем счастливом спасении из уничтоженного госпиталя, — Морской решил придерживаться изначально выбранной линии. Что теперь, конечно, было затруднительно.

— Да-да, конечно, — засуетился Денис. — Давайте выйдем на крыльцо, тут нам не пообщаться. Тут всем скучно, поэтому чужие разговоры служат пищей для умов и слухов. Угостите папиросой?

На улице восторг собеседника ничуть не уменьшился.

— Знали бы вы, как я рад вас видеть! В городе из наших почти никого не осталось. Я всякий раз, как вызывали в центр, старался заглянуть по старым адресам. Все пусто. Никого. Сплошная бездна.

— Искали сослуживцев-красноармейцев? Но все на фронте, — гнул свое Морской.

— Зачем вы издеваетесь? — обиженно дернулся Денис, но тут же нашел собеседнику оправдание: — Я понял! Вы ничего не знаете про недоразумение с красноармейцем, да? Послушайте. Я в госпиталь возле Сумского базара попал еще до первого освобождения Харькова. Мама выхлопотала. Я совсем без сил был. Умирал уже. Даже не помню то время. А в больнице подкармливали хоть немного. Потом наши пришли. На улицу не выгнали, продолжали лечить, хоть никакой я и не красноармеец.

— Я рад, что вы признались в этом сами. Я, скажем честно, просто проверял… — Морской вздохнул с облегчением. — И что же было дальше?

— Много чего… — Парень посерьезнел. То ли обиделся из-за проверки — а кто бы не обиделся? — то ли с трудом выдерживал переход к неприятной теме. — В госпитале меня выходили, — он тем не менее продолжил. — Я остался там как санитар в помощь раненым. А потом опять фашисты. Тут вы всё наверняка уже знаете. Поджог госпиталя, расстрел тех, кто пытался бежать из огня… А я ведь не из огня бежал, а в огонь. Там лежачие больные в палате были на первом этаже. Я думал, смогу вынести хоть нескольких, — он тяжело дышал и смотрел себе под ноги. Потом вдруг глянул прямо на Морского: — Да что я вам-то вру? Уж вы-то, думаю, поймете. Девушка там в госпитале горела. Медсестра. Мы хотели пожениться. Я ведь вышел буквально на полчаса, на почту сходить по просьбе одного из солдат. Вернулся, а все уже огорожено. Топтался как дурак в ближайшем дворе, не знал, что делать. Когда заполыхало, я не смог на месте остаться — знал, что она внутри. Казалось, если с черного хода кинуться, то фашисты не заметят. Можно будет найти ее, вывести…

— Так вы герой, — без всякого сарказма, скорее формулируя самому себе, протянул Морской.

— Нет, что вы. Я — влюбленный. Был… Но не помогло. Фашисты, гады, и черный ход под прицелом держали. Я думал, что убит. На самом деле просто потерял сознание, и много крови… Свалился в какой-то хлам во дворе, потому и выжил. Пришел в себя уже ночью. Так долго полз! Вечность. Время тянулось совсем в другом измерении. Знаете, как в часах с удлиненным маятником. — Морской не знал, но мог себе представить. — А оказалось, — парень нервно рассмеялся: — Я добрался только до базара. Считайте, и не прополз ничего. Там меня вскоре добрые люди и подобрали.

— И вы сказали им, что вы красноармеец, — вспомнил свои претензии Морской.

— Не говорил я! — горячо возразил Долгов. — Они сами так решили. Бежал из госпиталя, ранен, лежит на солдатской шинели… Они ж не знали, что шинель я у ребят на полчаса позаимствовал, чтобы не мерзнуть, — мое пальто к тому времени совсем обветшало. Да и если б хотел я что сказать своим спасителям — не смог бы. Плохо мне было совсем. Очень я девочкам благодарен, что выходили.

— С одной стороны — благодарны, с другой — не можете не ощущать исходящую от этих девочек опасность, да? — перебил Морской. — Ведь одна из них видела, как вы немецкому патрулю гражданские документы предоставили. Может, рассказать кому не надо. Проверят, установят, что никакой вы не красноармеец. Вам это ох как не на руку. Особенно сейчас, когда проверки повсюду идут относительно оставшихся в оккупации жителей и может всплыть ваше сотрудничество с газетой оккупационных властей.

Морской заготовил дыхание для главной обвинительной фразы. Должно было прозвучать жесткое: «Вы ведь поэтому хотели устранить Ларису и Свету?», но Денис, быстро заморгав и склонив голову, недоуменно прошептал:

— Что значит «всплывет»?

— То и значит, — не растерялся вошедший в раж Морской. — Есть такие вещи, которые не тонут, вы ведь знаете. Всплывают, сколько ни скрывай.

— Ах вот как! — Долгов внезапно глянул чуть ли не с презрением. — Вы, значит, осуждаете… Интересно, а что бы вы делали на моем месте? Сначала ты, как человек мыслящий, кричишь в голос, что фашисты близко, что надо быть готовым к эвакуации, тебя за это вызывают в органы, обвиняют в недоверии к властям и намеренном провокаторстве. «Ты же сам и аспирант, и сотрудник газеты, ты же видишь сводки — Харьков никто фашистской своре не отдаст, зачем сеешь смуту, предатель?» — никогда не забуду этих слов следователя. Но я еще легко отделался! Осуждение товарищей на партсобрании и увольнение со всех работ с формулировкой «Паникерам тут не место». Казалось бы, и ладно! Но как следствие я ни с одним институтом в эту самую эвакуацию отправиться не смог. И что мне оставалось? Умирать с голоду? Обрекать на голодную смерть мать, которая уж точно ни при чем и не уехала со своей фабрикой только потому, что не хотела оставлять меня одного? Как бы вы поступили? Представьте, что коллеги — уважаемые грамотные люди, по разным причинам оставшиеся в городе, — зовут вас работать. Делать то, о чем вы мечтали всю жизнь — популяризировать украинскую культуру. Попробуйте найти хоть одно слово из моих статей в «Новой Украине», посвященное чему-то другому! Не найдете! И про притеснения со стороны немецкой власти, когда таковые были, я, между прочим, открыто писал. Ходил в Управу за официальными разъяснениями и публиковал то, что смогу знать! — Сейчас перед Морским стоял уже не наивный юноша, а уверенный в своей позиции взрослый человек. — За что и поплатился. Впрочем, не только за это. Ирония судьбы — наши отовсюду уволили, — за то, что призывал быть готовыми к нападению немцев, немцы — за то же самое. Нашелся кто-то «добрый», кто донос о моем поведении при советской власти написал. Я ведь действительно кричал в начале войны, что фашисты — зло, и что эвакуировать Харьков надо немедленно.

— Для меня не столь важно, о чем были ваши статьи, сколько то, в какой газете они были напечатаны, — перебил Морской. Как ни хотелось перейти к главному, он понимал, что не простит себе молчания на эту тему. — Газета — отвратительная. Власть, поддерживавшая издание этой газеты, — античеловеческая. Остальное не важно. — Тут он сбился. — Но я не знаю, как сам повел бы себя на вашем месте, тут вы правы. И я вообще-то говорю сейчас о другом… — Из-за мешанины с темами вместо эффектной атаки получалось банальное раскрытие карт, но Морской верил в эффект неожиданности и в значение некоторых козырей. — Есть вещи, раскрыв которые, Лариса со Светой могли бы вам навредить. При этом на обеих кто-то напал. И я, разумеется, не могу оставить без внимания тот факт, что вам могло бы быть выгодно это нападение. И я здесь исключительно по поводу расследования нападения на гражданку Горленко и на Ларису.

— Надеюсь, вы шутите? — Денис попятился и заморгал как-то совсем жалобно. — Светлана с Ларисой вытащили меня с того света! Они возились со мной почти полгода, рискуя жизнями. Единственное, о чем я жалею, покидая Харьков, что не смогу отдать долг моим мужественным берегиням. Да как вы вообще могли подумать, что я…

— Вы покидаете город? — удивился Морской.

— Иду на фронт, — ответил Долгов. — Получил направление. Других вариантов в моей ситуации не предвидится.

Новость вызвала у Владимира весьма смешанные чувства. Денис сбегает от ответственности, понимая, что заставить Ларису замолчать не получилось, и расплата за сотрудничество с «Новой Украиной» вот-вот настанет? Или он говорит правду и не имеет отношения к покушениям? Назвался красноармейцем, ступай на фронт — все логично.

— Что вы там про иронию судьбы говорили? — мрачно поинтересовался Морской. — Остаться в госпитале по поддельным документам, чтобы избежать мобилизации, чтобы… позже радоваться, что есть возможность уйти на фронт…

— Вы и это про меня знаете? — На этот раз Денис, похоже, действительно испугался.

— Изучил потенциального подозреваемого со всех сторон, — пожал плечами Морской. — Медсестра, продлившая вам больничный, по случайности оказалась моей дальней знакомой. Она не знала, что вы живы, поэтому откровенничала без опасений. Я очень многое про вас знаю, Долгов. Так что потрудитесь быть откровенным…

— Ох, как нехорошо… — схватился всей пятерней за волосы Денис, нелепо вытирая чубом выступившие на скулах капли пота. — Сейчас мое сотрудничество с «Новой Украиной», так сказать, компенсировалось дальнейшими поступками. Но дезертирства, а намеренного, продуманного и просчитанного мне уж точно не простят.

Из-за угла в этот момент неожиданно появился Коля.

— Отбой задачи! — деловым тоном сообщил он. — Долгов не виновен. О! — Правильно истолковав утвердительный кивок Морского, Горленко улыбнулся: — Вижу, вы уже и сами во всем разобрались. К нападению на мою жену и на вашу дочь, товарищ Морской, этот человек не имеет никакого отношения! — Он протянул Денису руку. — Вы правильно поступили, товарищ Долгов, написав подробную объяснительную в органы. И про работу в «Новой Украине», и про обстоятельства, сделавшие вас пленником Сабурки. И правильно, что написали сразу, как только наши освободили Харьков. Сразу видно, что вы не из-за страха, что кто-то вас узнает и разоблачит, а по велению сердца. Вы честный и храбрый человек. Даже жаль, что вы уже завтра отбываете на фронт — могли бы с нами посотрудничать. У нас в угрозыске храбрые люди на вес золота. — Тут Коля переключился на Морского: — Волшебная медсестра Клавдия выдала мне всю информацию и показала бумаги. Подозревать Долгова не в чем. Мотива нет — он сам во всем признался. А наши вошли в положение и простили.

— Нашлись свидетели, которые видели, как я бежал спасать горящих в госпитале бойцов, — пояснил Долгов. — С учетом этого мне предложили выбор — вместо суда на фронт.

— Кроме того, — продолжил Коля, обращаясь к Морскому, — подозрения снимаются еще и потому, что в момент обоих наших нападений товарищ Долгов находился в палате. Под капельницей.

— Было дело, — кивнул Денис. — Я еще ругался, что не болен. Пока разобрались, что капельницы выписаны по ошибке, пока успокоили меня, что они ничего не лечат, но и не калечат, а просто для проформы пациентам даются, уже почти весь курс прокапали мне. — Он улыбнулся и сказал с нажимом, глядя в упор на Морского: — Я рад, что все прояснилось.

Коля ушел так же стремительно, как появился. Перекинулся с присутствующими буквально парой слов, пожелал Денису удачи, договорился с Морским о завтрашней встрече и ретировался, сославшись на необходимость готовить сына к школе.

— Вы меня не выдали! — осторожно прошептал Долгов через время. — Спасибо! Узнай этот тип, что я намеренно не пошел в феврале воевать, просто фронтом я сейчас не отделался бы.

— Фронт — это не просто, — покачал головой Морской. — Но будьте спокойны, про историю с поддельным диагнозом я уже забыл. Не обучен усугублять. И вы, похоже, правда молодец. Простите, что наговорил дурного! — Извиняться, когда ты неправ лишь наполовину, было глуповато, но портить настроение будущему фронтовику не хотелось. — Забудьте о прошлом. И впредь не оступайтесь. И, знаете, пишите даже на передовой стихи и заметки, не бросайте. Я помню, что у вас хороший слог.

Денис просиял:

— Это самое ценное и самое приятное, что вы могли сказать мне на прощание. А знаете, — заговорил вдруг горячо, — все это — удивительные совпадения! Сначала вы, сами того, кажется, не помня, ввели меня в профессию и наставили на путь всей моей жизни. Не только поддержав мое творчество, но и личным примером. Я зачитывался вашими статьями, еще когда и подумать не мог, что сам тоже стану писать. Потом ваша дочь — согласитесь, это просто знамение какое-то, что Лариса оказалась вашей дочкой, я очень удивлен! — спасает меня от верной гибели. Теперь, имея и возможность, и даже обязательство меня погубить, вы обещаете не делать этого. Кто в наше время, зная стыдные подробности биографии подозрительного субъекта, решится промолчать, а? Я ценю, вы не подумайте!

Только благодарностей Морскому еще не хватало в этой неоднозначной ситуации! Денис собирался попрощаться и уйти, но не тут-то было.

— Вот! — Долгов вытащил из нагрудного кармана сложенный вчетверо тетрадный листок. — Возьмите. Это адреса! Не воспользуетесь, так хоть Ларисе передайте. Ей может пригодиться.

— Какие адреса? — предчувствуя плохое, Морской все же взял листок и спрятал. Автоматически — просто чтобы случайный наблюдатель не насторожился от глупой ситуации — один дает бумажку, другой отказывается брать.

— Адреса очень важные, — пояснил Долгов. — Это адреса действительно наших людей. Понимаете, еще во времена оккупации, даже до первого отступления немцев, украинская интеллигенция пыталась объединяться. По этим адресам живут, ну или жили, люди, которые могут помочь выбраться в Европу. Особенно все это стало действенно и актуально, когда фашисты отступали в первый раз. Они ведь, эвакуируясь, думать не думали о тех, кого бросают в Харькове. Огромное количество людей, столкнувшись с советами, были однозначно обречены на смерть из-за сотрудничества с оккупационными властями. Таким людям надо было бежать самостоятельно. И хорошо, что то тут, то там нашлись те, кто готов был помочь. Так уехало много достойных специалистов. Так уехала моя мама. Так уехал бы я, если бы не свалился и не был вынужден остаться в госпитале.

— Уехали бы вслед за фашистами? — сощурившись, переспросил Морской.

— Уехал бы от верной гибели, — поправил собеседник. — Истории с госпиталем тогда еще не было. В глазах советов я был ничтожным коллаборационистом. И я действительно хотел бежать. От лагерей и несправедливых приговоров. От войны. И не к фашистам, как вы говорите, а в просвещенную Европу. Уже сейчас там всюду островки наших эмигрантов. Кому-то, может быть, удастся перебраться в Америку. Подумайте сами, когда бежать, как не сейчас? К свободе слова, к спасению от вечной угрозы репрессий… Бороться против фашизма можно и по ту сторону советов. Хотя путь, конечно, нелегкий. Опасный и… — он опустил глаза, — знаете, мне позавчера рассказали, что одна наша очень уважаемая харьковчанка погибла при переходе Венгерской границы. Нечестные проводники, грабители, предатели — такое в подобных делах встречается на каждом шагу. Ее дочь с внуком уезжали месяцем раньше, тем же маршрутом, и все было в порядке. А мать и всю их группу обокрали и расстреляли. Если я назову вам имена, вы будете скорбеть так же, как и я, потому что это ни в чем не повинные, очень много сделавшие для Харькова люди…

— Я не хочу этого слышать, — твердо произнес Морской.

— Ну и не слушайте, конечно, — покорно согласился Денис. — Просто подумайте. И, если будет надо, обращайтесь. Только не затягивайте. Не думаю, что эти адреса будут действительны долго. Харьковский адрес уже пуст. Но в этом списке, — Долгов кивнул на карман, куда Морской спрятал листок, — есть места, куда можно обратиться, добравшись ближе к Западу. Я попытаюсь. Мне этот список дал надежный человек, друг моей матери. Он же и рассказал о гибели знакомой. Я удивился, почему он в Харькове. Но, знаете, у всех свои обстоятельства. Во второе свое отступление фашисты совсем лютовали, гражданских к дорогам не подпускали, спешили свое добро скорее вывезти. Простым людям только что и оставалось — объединяться и помогать друг другу. И сейчас тоже другого выхода нет.

— Так вы, выходит, не на фронт, а просто «ближе к Западу» рветесь? — не удержался Морской, но тут же сам себя остановил: — Послушайте! Это все пустые и непривлекательные разговоры. Надеюсь, вас просто обманули, или вы сейчас разыгрываете меня. Давайте я сделаю вид, что ничего этого не знаю, только из уважения к вашему боевому будущему.

— Да, — кивнул Долгов, — так и надо. Сделаем вид, что этого разговора не было, а там решайте сами. Вы можете стать военным журналистом, окажетесь поближе к первому контакту и… Решать вам. Зато моя совесть чиста — сам попытался спастись и людям, делавшим мне добро, шанс дал. Подумайте. Но только, разумеется, учтите, что предприятие это опасное и…

— До свидания! Желаю вам удачи во всех ваших… — тут Морской намеренно сделал ударение: — Во всех ваших добрых и благородных начинаниях, не имеющих ничего общего с предательством и трусостью! — Он резко развернулся и, не оставив собеседнику шанса протянуть руку для прощального рукопожатия, поскорее пошел прочь.

* * *

Приближаясь к корпусу, где лежала Лариса, Морской негодовал. Зачем вообще он в это впутался? Горленко выяснил бы все сам, и совесть бы марать не пришлось. Ни обвинениями этого никчемного безумца, ни извинениями, ни выслушиванием всех этих неуместных рассуждений! Морской корил себя за то, что взял листок, за то, что не ушел сразу, как понял, к чему клонит собеседник, за то, что, как ни крути, всерьез прикидывал, смог бы или нет решиться на такое рискованное предприятие и кого хотел бы увидеть там, на Западе… Но больше всего он терзался тем, что не спросил фамилию женщины, погибшей на Венгерской границе… Гадай теперь, у кого из знакомых, остававшихся в оккупации, были взрослая дочь и внук. Понимай теперь, что вот, был человек, вполне, может, кто-то из твоего ближайшего окружения, ты даже дружил с ним, готов был ради него на многое, а узнав о гибели, даже не удосужился уточнить, кто именно погиб… Все вышло глупо и отвратительно. Морской злился, причем сам на себя.

Однако возле самого Ларочкиного корпуса он увидел такое, что злость моментально переключилась на более достойный объект.

— А ну стоять! — прохрипел Морской, ускоряя шаг и раздражаясь еще больше от того, что голос так не вовремя сел.

У окна боковой стены корпуса, как ни в чем не бывало, издевательски долго держа в своей лапище высунувшуюся из форточки белую девичью руку, возвышался мужской силуэт. Прежде чем Морской успел приблизиться, парень спрыгнул с чудом удерживавшего его выступа стены, отошел на два шага, глупо помахал окну в знак прощания обеими руками и головой, после чего скрылся за углом. Уже стемнело, но на территории госпиталя в эти дни перебоев с электричеством не наблюдалось и свет больничных окон успел показать Морскому довольную физиономию Мити Санина — красноармейца, погрязшего во вранье и явно преследующего доверчивую Ларису. Времени на разъяснительную беседу с обманутой дочерью не было, потому Морской оббежал освещенную площадку стороной и кинулся во тьму за преступником.

— Не уйдешь! — крикнул он, нагоняя. Вытянул руку, схватился за какой-то ремень, потянул на себя… Из сорванной с плеча беглеца сумки прямо в грязь вывалилась книга. Владимир полетел следом, сраженный мощным ударом в грудь.

— Ах, ты так! — Морской вскочил, набычился, пошел вперед уверенно, пытаясь разглядеть в окружающей тьме глаза противника. В качестве обозначающего серьезность намерений жеста выбрал хук в челюсть. Резкая боль пронзила руку. Завязалась драка. Морской бил не целясь, управляемый скорее раздирающим душу гневом, чем хоть каким-то подобием желания победить. Через миг он обнаружил, что враг схватил его за шиворот и волочет по земле. Извернувшись, Владимир уцепился в сапог негодяя и прорычал:

— Сейчас пойдешь со мной в участок!

Услышав вдруг, что противник голосит то же самое, Морской насторожился. Зачем преступнику упоминать милицию? И да — тут Владимир совсем скис, резко вспомнив, что-преступник-то у Коли уже имелся. Противник тем временем выволок Морского в свет соседнего окна, узнал и отшатнулся.

— Вы? — пробормотал Санин перепуганно. — Что же вы не сказали, что это вы? Я думал — ограбление! Владимир Савельевич, ну как же так?

— Больно ты кому-то нужен, грабить тебя еще! — фыркнул Морской, стараясь отдышаться и, поднимаясь, игнорируя протянутую руку. Потом вспомнил, что повод думать про ограбление дал сам, нечаянно сорвав с противника сумку. Пригляделся, вытащил из тьмы пострадавшую книгу, достал платок и начал оттирать обложку. — Еще не хватало, чтобы Светины ценности страдали из-за твоего поведения!

— Из-за чьего поведения?! — возмущенно переспросил Санин. Потом рассерженно вырвал книгу, тоже достал платок, принялся тереть по тому же самому месту. — Это вы на меня набросились!

— Ты б лучше по физиономии своей платком прошелся, — не удержался Морской. — Крепко я тебя…

— На себя посмотрите! — не остался в долгу нахал, резким движением размазывая рукавом по лицу грязь и кровь с расшибленной губы.

— Крепко, но мало! — продолжил Морской. И перешел в наступление. На этот раз уже по существу: — Ты зачем, негодник, мою дочь преследуешь? Законной жены, Синичкиной Станиславы, тебе мало, да?

— Ах вот вы про что, — Санин потупил взгляд. — Да, глупо вышло. И нечестно…

— Я говорил с твоим начальством, — продолжил Морской, решив, что про наличие Грайворонского Санину знать не обязательно. — Ты должен был уехать, но выпросил разрешение остаться в Харькове как раз после того, как с Ларисой случилось несчастье. И ты — красноармеец. Как наш подозреваемый, между прочим. Стрелять обучен, росту подходящего, и крутишься возле обеих жертв нападения. Что за игру ты ведешь? Кто твой сообщник? Что тебе надо от Ларисы и Светланы?

— Вы, может быть, пьяны? — осторожно поинтересовался Санин и сам себе ответил со вздохом: — Хотя, конечно, нет. Ну ладно, отвечаю, раз вам так неймется. К покушениям не имею ни малейшего отношения. От Светланы мне была нужна всего лишь книжка. А от Ларисы… От Ларисы… А вы, наверное, никогда никого не… любили, да?

— Что? — Морского такой ответ взбесил. Он снова бросился на обидчика. Отмытая было книжка опять полетела в грязь. — Двоеженец! — прохрипел Морской, хватая негодяя за грудки.

— Можно расценивать эту реплику как ваше заблаговременное согласие на случай, если я попрошу руки вашей дочери? — Вместо того, чтоб защищаться, Санин издевательски заржал.

— Послушай, ты! — Морской взял себя в руки, брезгливо отряхнул ладони и твердо произнес: — Я не хочу, чтоб рядом с моей дочерью ошивался лжец. Все твои «нужна всего лишь книжка» пахнут дурно. Компетентные органы, конечно, сами разберутся, но даже если ты не виноват в покушениях, то, уверяю, еще одна подобная попытка встретиться — и Ларочка сама спустит тебя с лестницы.

— Там первый этаж, — хмыкнул Санин и внезапно погрустнел. — Но в целом ваши опасения понятны. Вы правы, я — бесчестный человек. Обещаю: подобных свиданий больше не будет. Хотя, поверьте, мне очень нелегко это обещать.

— Значит, договорились, — Морской уцепился за шаткий шанс выйти из сложившейся ситуации победителем. — Рад, что мы друг друга поняли. До свидания.

Он резко развернулся и поспешил к выходу с территории Сабурки, пытаясь вслушиваться в собственные шаг и запрещать себе думать. Все вышло даже гаже, чем с Долговым. Болела скула, пальто оказалось подрано, и с Ларой он, как собирался, не поговорил. Да и тот факт, что Санин все же не преступник — Морской поверил в это окончательно, еще когда тот сообщил, что собирается тащить напавшего в участок, скорее был явным поводом для огорчения, что не получится упечь нахального ухажера за решетку.

— Владимир Савельевич! — кричал через три минуты чертов Санин из кабины грузовика, нагнавшего Морского по дороге. — Садитесь, мы вас подвезем! Нам по пути!

* * *

— Видишь, не зря я выпросила разрешение работать на полставки и очередь на отоваривание карточек выстояла, — ласково шептала Галочка чуть позже, при свете каганца промывая ссадины мужа. — Вместо картофеля и морковки нам зачем-то выдали петрушку и пастернак, но хоть с мылом не подвели. Ты же знаешь, хозяйственное мыло — лучшее средство для дезинфекции.

— Да уж, — кривился Морской, — был бы в доме спирт, мне было бы «как минимум», куда больнее, как максимум — легче на душе. Но разве ж я заслуживаю сейчас облегчения?

— Да что такого случилось-то? — продолжала успокаивать жена. — Ну посмотри на все это со стороны. Пациент сумасшедшего дома, выпросивший себе выписку только благодаря желанию попасть на фронт, наговорил тебе глупостей и сунул какую-то бумажку. Разумеется, ты не придал этому значения. С таким же успехом Долгов мог тебе адрес Наполеона написать. Ясное дело, ты сунул этот листик в карман для приличия, а потом выбросил! — Перехватив полный отчаяния и сомнений взгляд мужа, она на миг в страхе отшатнулась. — Не выбросил? Думаешь? — Через миг Галочка уже взяла себя в руки. — Тебе виднее, как поступать, конечно. Ну не выбросил. С кем не бывает. Забыл про него начисто, потому из кармана и не вытащил, да?

Морской закивал, соглашаясь. Легче на душе, разумеется, не становилось.

— И Санин этот еще. Взялся на мою голову!

— С этим хуже, — неожиданно приняла сторону негодяя Галочка. — Когда Лариса узнает, что ты вмешался, нам мало не покажется. Зря ты, конечно, так напрямик…

— Откуда она вдруг узнает? — Ничуть не чувствуя себя виноватым, повысил голос Морской. — Горе-ухажер пообещал, что больше к моей дочери не приблизится.

Галочка осуждающе вздохнула. Но тут же снова принялась искать в происшедшем положительные стороны:

— Хорошо, что этот твой Митя склонен нарушать обещания. Ларочке не понравится, если он и правда исчезнет.

Морской вспылил, отстранил заботливые руки жены, отошел к окну и собрался даже обидеться, но Галочка встала рядом и обняла так нежно, что сердиться не осталось никакого желания. Как всегда, сначала встретились полные взаимопонимания взгляды, потом губы… Кошмарный вечер остался позади, уступая место полной тепла волнительной ночи.

Глава 14

Опять о непокое



— Рад, что мои уроки не прошли даром. — Следующим утром Колю никак не оставляла в покое изложенная другом история. — Подрался! Вот так да!

— Забудьте это, — сквозь зубы шипел Морской, — Отцепитесь!

— У парня на момент покушения на Ларису — железное алиби. И мотива нет. Так что дрался наш герой вовсе не в интересах дела, — не унимался Горленко. — Но за бдительность и отвагу — уважаю!

Свету поведение мужа начало злить. Морской пришел к ним в гости рано утром и попросил занести Ларе передачку с продуктами. Сегодня была его очередь нести дочери завтрак, а в таком виде — лицо опухшее, глаз заплыл — он показываться Ларе не хотел. Вот и пришел к друзьям. А Коля раздувает!

— Не бойтесь, — вмешалась Света — мы Ларочке об этом инциденте ничего не скажем. Она, конечно, придет в ужас, если узнает о вашей чрезмерной заботе…

— Прям слишком чрезмерной, — засмеялся Коля.

— Да хватит уже! — Морской стукнул по столу кулаком и тут же скривился от боли. Рука его, похоже, во вчерашнем инциденте тоже пострадала. — Лучше скажите, что там с вашим подозреваемым. Долго его еще будут в чувства приводить?

— Не знаю, — вздохнул Горленко. — Слушай, пойдем поговорим по-человечески в столовой. Захватим чашки и посидим, как будто у нас сто лет в запасе. С маменькой вчера настоящей чайной заваркой расплатились за работу — она драные картофельные мешки овощному зашивает, — так мы теперь пируем.

Морской, явно стесняясь, что его синяки кто-то увидит, хотел отказаться, но Коля принялся настаивать:

— Слушай, мы в больнице. Кого тут удивишь травмированной мордой? И потом, — ему, конечно, было очень сложно юлить, поэтому он все сказал, как есть: — Светику надо Вовку покормить, и мама еще не завтракала, а впятером мы тут не развернемся. В столовой есть чудесный столик в закутке, и нам вроде как разрешено им пользоваться наравне с пациентами.

Коля был прав. Свете, конечно, нравилась такая предусмотрительность мужа, но и перед Морским было неудобно.

— Вообще-то мы и сами можем уйти в столовую, — начала она. К счастью, мужчины отказались. — Вовчик, кушать! — прокричала Света, как только они ушли. Мальчик с готовностью выскочил из-за своей перегородки.

Но спокойно позавтракать не получилось. В дверь осторожно постучали и… Света с удивлением обнаружила на пороге Софью Павловну. Она почти не изменилась. Такая же, похожая на парашют, высокая прозрачная прическа, такие же огромные очки и вечно чуть подрагивающие губы.

— Доброе утро, — Света внезапно поняла, что при всех разногласиях последних месяцев совместной работы она скучала по своей библиотеке. И по Софье Павловне, как ни странно, тоже.

— Позволите пройти? — спросила бывшая начальница, явно волнуясь.

— Конечно! — Света мигом организовала чаепитие. — Ну, говорите уж! Я ведь вас знаю. Раз сами вдруг пришли, выходит, что-то стряслось.

— Нет-нет, напротив, — витиевато начала Софья Павловна. — Все идет как нельзя хорошо. Мы наконец начинаем приводить библиотеку в порядок. Вот-вот откроются вузы, студентам нужны будут пособия и консультации. Ну и, — она скривилась, явно с трудом выговаривая эти слова: — Светочка, как же мы без вас? Вы нынче такой видный человек — газеты про вас пишут, вышестоящие инстанции присылают ценные издания с припиской «Спасено Демидовой и Горленко», новые сотрудники смотрят на меня волком, подозревая, что это я уволила во время оккупации библиотекаря Горленко, про которую написана заметка…

— Правильно смотрят! Заслужила! — внезапно голосом Коли рявкнула стена.

— Да что вы понимаете! — В отличие от Светы, Софья Павловна не растерялась. — У вас бы был выбор — или твою лучшую сотрудницу арестуют, а все к тому шло, или вы спрячете ее подальше от фашистских глаз, уволив. Так что бы вы сделали?

— Но вы прекрасно знали, что уволить в то время — значит практически уморить голодом, — не унимался Коля. — Вы бессердечная!

— А вы — поверхностный чурбан… ну или чурбанка! — ответила Софья Павловна. И тут же объяснила Свете: — Мы ведь не знаем, кто там за стеной. Может, это женщина с мужским голосом. Я предпочитаю не делать поспешных выводов, в отличие от нашего застенного собеседника, — она повысила голос, явно входя в азарт. — Где ему или ей знать, что я потом несколько раз приходила интересовалась, куда же делась Горленко, желая то продукты передать, то просто объясниться! Но в первый раз вас, — это было уже обращение к Свете, — вас, Светочка, не оказалось дома. А во второй, — она вдруг решительно встала, — и во второй раз тоже не оказалось. Вы уже куда-то съехали.

— Сюда и съехали! — раздалось из-за стены.

— Да замолчи ты! — не выдержала Света.

— Так вы знакомы! — догадалась Софья Павловна и, кажется, расстроилась. — Что ж, видимо, стена озвучивает и ваше мнение тоже. Мне жаль… — Она засобиралась на выход. — Раз ваши стены мне не рады, я пойду. Нет-нет, я не обижена. Мне просто, честно говоря, пора. Я заскочила на секунду. Но вы подумайте над нашим предложением. Это не я прошу — это библиотека просит.

— Постойте, — Света расстроилась, — эти стены, это… Ну, слышимость везде довольно странная, да? И потом, Софья Павловна, чего же вы хотите? Тут сумасшедший дом, там, — Света указала на стенку, — пациентская столовая. Мало ли что они там говорят!

— Пускай уходит, нечего перед ней распинаться! — сказал сквозь стенку Коля, и Света, наскоро простившись с обиженной гостьей, ринулась в столовую ругаться с мужем.

— Вы что творите? — набросилась Света на Морского с Колей.

— Распутываем дело! — ответил муж, как ни в чем не бывало. — Ты поняла, что все это значит?

— Что мы вели себя ужасно и оскорбили человека, который пришел извиниться?

— Нет! Это значит, что, когда вы с Ларисой говорили наедине у нас на кухне, вас было отлично слышно тому, кто находился вот за этим столиком в столовой!

Света обалдело захлопала глазами. А ведь и правда! Про прекрасную слышимость между столовой и всем своим флигелем она знала, но привыкла к этому настолько, что даже не подумала, что разговор наедине, выходит, был публичным выступлением.

— Что конкретно ты тогда говорила Ларисе и что она говорила тебе? — не отставал Коля. — Ты можешь вспомнить?

— Я могу! — из-за стены ответила Валентина Семеновна. Колина мама просто так вмешиваться в разговор не стала бы, поэтому все поскорее кинулись во флигель расспрашивать.

— Дословно не скажу, — сообщила она, немного разочаровав остальных, — но точно знаю, что в Светином разговоре с Ларисой не было ни одного слова про книги. Ты, детка, говорила, что у тебя теперь есть письмо от… имени не помню, но ты его называла. И что это с ее стороны очень благородный поступок, и что ты ужасно рада, что можно немедленно откопать сокровище. Ну а потом вы договорились, что Лара утром сходит на Журавлевку за водой, а потом, освободившись от семейных обязанностей, сразу же пробежится к твоему кладу.

— Хм… — задумчиво протянул Морской. — Услышав такое, я тоже бы решил, что речь идет о кладе с деньгами или с драгоценностями…

— Именно! — воскликнула Валентина Семеновна. — И Вовка, кстати, тоже так подумал. Он перед сном потом меня спросил, сможем ли мы, когда мама с Ларисой откопают клад, купить военный самолет и подарить его на фронт.

Все засмеялись, а в двери снова кто-то постучал. Оказывается, слухи об ароматном чае уже облетели Сабурку, и Тося с Клавдией, воспользовавшись паузой в работе, примчались в гости. Вот и хорошо. В тесноте да не в обиде, как говорится!

— Нам бы договорить, — многозначительно начал Коля.

— Да ты уже наговорился, — фыркнула Света, решив, что прогнать еще одних гостей она мужу не позволит. Потом смягчилась: — Не переживай. Никакой срочности в наших секретных разговорах уже нет. Преступник — как тяжело мне так называть наших добрых друзей! — обезврежен, сообщник задержан. И, главное, нам все-таки вернули клад. Я так переживала, что милиция оставит его себе. Но все же есть на этом свете справедливость!

— Знаете что, — перебил Морской, с тоской покосившись на авоську с передачкой для Ларисы, — пожалуй, я покину вас и все же навещу дочь. Мне проще честно объяснить ей, что… — Он немного запнулся, но тут же все придумал: — Да! Проще честно объяснить, что я вчера упал, добираясь домой впотьмах, чем придумывать оправдания, почему вся Сабурка меня сегодня утром видела, а собственная дочь — нет.

— Тогда и я с тобой! — подключился Коля. — Нас тут, как видишь, слушать не хотят.

Поцеловал жену он, уходя, уж слишком наспех. Без нежности и, кажется, случайно.

* * *

А вот Ларочка Морская слушала Колю с большим вниманием.

— Конечно нет, — она даже удивилась, когда Горленко спросил, не скучно ли ей битый час выслушивать всю эту болтовню. — Это ведь меня лично касается. В меня ведь стреляли!