XXXVII
ИЗ ТЮРЬМЫ ГАБРИЭЛЬ вышла рука об руку с Терезой.
У ворот Ла-Форс толпились родные и зеваки. Освобожденных приветствовали ликующими криками. При виде мадам Кабаррюс кто-то крикнул:
– Смотрите, это сама Тереза! Нотр-Дам де Термидор!
Остальные подхватили это прозвище. Слухи о ее письме Тальену и о том, что ради нее бывший проконсул сверг комитетчиков, уже распространились по Парижу. Тереза стала Богородицей термидора. Всех так захватил этот подвиг любви, что померкли даже преступления Тальена в Бордо. Зато теперь охотно и вслух вспоминали, скольких людей спасла своим заступничеством мадам Кабаррюс.
Тереза действительно была доброй женщиной. Предложила Габриэль поселиться у нее в снятом Тальеном особняке в Шайо, и та согласилась. Своего угла больше не существовало, родных не осталось. Совместное заключение, общие надежды и усилия сделали Терезу близким человеком. К тому же мадам Кабаррюс сразу превратилась в самую модную женщину Парижа.
Дом оказался великолепным, однако внутреннее его убранство уже ничем не напоминало прежнюю позолоченную роскошь Версаля. За годы революции изменились не только люди, законы и представления, обновились даже вкусы. Повсюду стояли алебастровые вазы с рисунками из древней мифологии, курительницы с подставками в виде грифонов, сфинксов или орлов, столики-треножники, кресла без спинок со скрещенными ножками, длинные кушетки с одним подлокотником и прочие древнеримские предметы, возникшие в сегодняшнем Париже благодаря картинам Давида.
– Купаться, первым делом – купаться! Мне надо смыть с себя Ла-Форс!
Тереза отдала приказания, и слуги помчались готовить ванну. Габриэль словно попала в рай или вернулась в собственную юность.
Выкупавшись, женщины закутались в простыни и отправились в гардеробную выбирать одежду. Тереза открывала сундуки, выбрасывала из них переливающиеся золотом парчовые, бархатные и муслиновые юбки, узкие расшитые корсажи и необъятные пышные роб а-ля франсез, роб а-ля англез и прочие платья со шлейфами, словно сошедшие с картин Ватто.
Все эти достойные королевы одеяния мадам Кабаррюс откидывала:
– Это дореволюционное старье никуда не годится. Мы больше не будем наряжаться как при дворе Людовика XVI. Никаких фижм, панье, корсетов и париков. Я хочу что-то совсем иное. Я хочу чувствовать себя римлянкой, нимфой. Пусть все видят мое тело, мои ноги.
Выудила узкие полупрозрачные длинные рубашки из тончайшего льняного полотна:
– Туники! Это то, что надо.
Габриэль по примеру Терезы заколола струящуюся ткань на плечах камеями, красиво задрапировала складки. Все-таки отвратительный Давид изменил мир и даже жертв революции заставил следовать революционным идеалам: из зеркала на мадемуазель Бланшар смотрела благородная патрицианка – точно такая, какую художник так часто рисовал с нее.
ДОМ МАДАМ КАБАРРЮС вскоре заполнился красивыми, модными, полезными и услужливыми людьми. Тальен был победителем, ему прочили власть, к нему стекались сторонники, друзья, прихлебатели, единомышленники, представители столичной богемы. А Тереза властвовала над Тальеном. В считаные дни вокруг Богоматери термидора образовалось общество избранных: ее салон заполнили новые влиятельные персоны, а близ них вились привлекательные модницы и очаровательные модники – марвейёзы и инкруаябли. Поначалу Габриэль смущали мужские взгляды, все же одеяния ее были не плотнее нижней сорочки, но стоило вспомнить вонючую тюремную солому, изможденное лицо Франсуазы, и стыд топило желание жить, любить и красоваться назло месье Террору и мадам Гильотине.
Это было легко, поскольку в Париже немедленно возникло множество развлечений и удовольствий. Одной из граций, виконтессе де Богарне, пришла в голову блестящая идея устроить бал жертв, на который будут приглашены только пострадавшие от террора или родственники казненных.
Гости явились с черным крепом на рукавах, а неистощимая на выдумки Тереза повязала на свою белоснежную шею красную нить – с нее на ключицы каплями спадали кровавые рубины. Юноши нахлобучили растрепанные, грубо обрезанные у шеи парики, иные выбрили себе затылки. Всем нравилось унижать террор, низводя его до модного щегольства.
Все кавалеры вновь стали галантными и безрассудными, а дамы – легкомысленными и игривыми, как на наперстке Франсуазы. Однако вспоминать о тетке было невыносимо, и Габриэль научилась отгонять от себя тяжелые думы, отвлекать себя занятиями приятными и веселыми. Вот и сейчас к ней подошел невысокий, смуглый артиллерийский офицер, который оказался корсиканцем, недавно вернувшимся из действующей армии.
– А где вы воевали?
С сильным итальянским акцентом офицер горделиво заявил:
– Я был в числе тех, кто отбил у англичан Тулон.
Габриэль милостиво улыбнулась. Что еще оставалось делать? Революционные армии – победители, а победителей не судят. Вот и «прекрасная креолка» Роз де Богарне любезно принимала ухаживания бывшего якобинца и нынешнего предводителя переворота Барраса. Поэтому мадемуазель Бланшар терпеливо слушала похвальбу корсиканца.
– Французы еще увидят, что главное завоевание революции – это наша новая армия. Мы стали непобедимыми!
– Простите, я не расслышала ваше имя…
– О, вы еще услышите его! Скоро весь мир выучит наизусть имена командиров революционных армий! – Нехватку роста корсиканец искупал грандиозностью перспектив. Гордо представился: – Меня зовут Паоло Фьяолли.
– А почему вы здесь, в Париже?
– Я прибыл похлопотать перед Тальеном за моего земляка Наполеоне Буонапарте. Мы взяли Тулон только благодаря ему. Он новый Александр Македонский, а эти дураки посадили его в тюрьму! Бедняга попал в немилость как ставленник братьев Робеспьеров.
Габриэль сморщила нос.
Паоло с южной пылкостью воскликнул:
– Наполеоне не робеспьерист и не якобинец, он военный гений! Любой режим воспользовался бы им или оказался бы уничтожен! Если его освободят, вы увидите, что он еще совершит для Франции! В Европе больше нет армии, подобной нашей. Роялисты назначают своих офицеров не за заслуги, а по происхождению, и их солдаты даже не понимают, зачем и за что умирают. А мы, отбиваясь на всех фронтах, построили самую сильную армию мира.
– Опять война? – Габриэль скорчила капризную мину, но Паоло был дивно хорош, а смоляная шапка его кудрявых волос и задорные тонкие усики напомнили Рено де Сегюра.
Молодой человек сверкнул счастливой улыбкой:
– Непременно! – И прошептал ей на ухо: – Впрочем, Европа может чуток подождать. Я вижу перед собой несравнимо более желанную цель и твердо намерен завоевать ее.
Вид у нахала был самый победоносный. Синий мундир пересекала белая шелковая перевязь, служившая портупеей для шпаги с золотым эфесом, на сапогах бряцали шпоры. Габриэль подвела Паоло к Тальену: пусть хлопочет за своего земляка. А сама, не переодеваясь, в полупрозрачном хитоне выбежала из салона и спустилась по лестнице. Швейцар с поклоном распахнул перед ней парадную дверь и подозвал карету.
ОСТАНОВИЛА КУЧЕРА НА углу де Монсо. Летящей походкой, не подбирая подол, не обращая внимания на изумленные взгляды – какое ей дело до черни? – спустилась по дю Барр. Невозможно было оставить это невыясненным.
Миновала церковь Сен-Жерве, пробежала по двору, толкнула дверь дома. На лестнице, как всегда, царила темень и воняло капустным супом. Габриэль забарабанила в соседский апартамент. От спешки колотилось сердце, вспотели ладони. Если Александр обрадуется ее спасению, если только…
Послышались неспешные шаги, и в дверном проеме показался старший Ворне.
– Мадемуазель Бланшар! – От изумления он даже отступил назад, но тут же учтиво поклонился: – Счастлив видеть вас живой и здоровой на свободе! Но позвольте, я вам сейчас шлафрок принесу, прикрыться. Какие сволочи! Держать женщину в заключении в одном исподнем!
Рядом с Ворне, разряженным как версальский вельможа, Габриэль и впрямь выглядела сбежавшей из бедлама.
– Это сейчас такая мода, месье. Могу ли я увидеться с Александром?
– К сожалению, его нет дома, – развел руками. – Знаете, хлопоты последних минут. Мы уезжаем. Позвольте выразить вам свои самые искренние сочувствия в связи с гибелью вашей несчастной тетушки.
– Уезжаете?! Куда?!
– Э-э-э… В Нормандию.
– Но почему?
– Дела, дорогая мадемуазель Бланшар. Торговые дела.
– А когда вернетесь?
– Еще не знаю. Вряд ли скоро. Но когда здесь станет достаточно безопасно, вернемся. Я полагаю, молодая жена Александра захочет взглянуть на Париж.
Габриэль оперлась о стену:
– Разве месье Ворне женат?
– Еще нет, но в самом скором времени долгожданное венчание состоится. Невеста с нетерпением ждет его возвращения.
Габриэль покачнулась, на секунду земля под ней будто провалилась, но она ухватилась за перила и устояла:
– Он не упоминал никакую невесту…
Базиль Ворне чуть склонил голову, мягко спросил:
– Должен ли я понять, что негодник уверял вас, что никакой невесты у него нет?
Габриэль не могла выдавить ни слова, ей даже дышать стало трудно. Просто стояла и старалась не заплакать.
Ворне кивнул, как если бы она ему ответила.
– Я рад, что он все же не вводил вас в заблуждение. У него самая лучшая на свете невеста – чистая, безупречная девица. Рукодельница, красавица. Всего семнадцать лет, правда, но разумна не по годам и при этом сущий ангел. – Покивал, улыбнулся так, как будто двадцатитрехлетней Габриэль было необыкновенно приятно узнать все достоинства соперницы. Спохватился, тем же любезным тоном сказал: – Кстати, позвольте выразить вам мое сочувствие по поводу казни вашего жениха.
– Какого жениха?
– Этьена Шевроля.
Он издевается над ней?
– Я никогда не собиралась за него замуж.
– Я почему-то так и полагал, очень самонадеянный был этот Шевроль. – Ворне белозубо рассмеялся, и лучики от глаз пошли такие веселые, словно он вел приятнейшую беседу. – Тем более что в последнее время он исчерпал свою полезность.
Как он смеет? Разве он знает, что ей пришлось пережить?!
Дверь за его спиной распахнулась, и Габриэль громко крикнула в проем:
– Александр, это вы? Александр!
Месье Ворне потеснился, пропуская двух грузчиков с тяжелым сундуком, пояснил:
– Пакуемся. Спешим. Сами понимаете, племяннику не терпится пуститься в путь. Ждет не дождется свидания с невестой.
Габриэль развернулась и выскочила во двор, чтобы не разрыдаться прямо перед бессердечным стариканом. Прекрасно! Пусть проваливает к своей невесте! Собственно, она и явилась-то только для того, чтобы убедиться, что между ней и месье Ворне никогда ничего не может случиться. Но ее приход оказался ошибкой. Вновь увидеть этот дом, вспомнить все, что она здесь пережила, оказалось непереносимо.
Наконец-то все кончено. Всего-навсего какой-то сомнительный спекулянт, какой-то небрежно одетый коммерсантик с угрюмым характером и с помешанным дядюшкой! Нет, его для нее больше не существует! Будущее принадлежит таким, как Тереза, Тальен, Буонапарте. Таким, как она и красавец Паоло. Все к лучшему. Никогда, никогда больше она не вернется на улицу дю Барр.
XXXVIII
ВАСИЛИЙ ЕВСЕЕВИЧ ЗАНЯЛ в карете одну скамью. Его дорожный сундучок, подушки, стеганое одеяло, ворох газет и обнаруженная при сборах бесценная, хоть и траченная молью до пролысин бобровая шапка с трудом уместились на второй. Александр пристроился на краешке сиденья у наглухо запертого окошка. Дядюшка и обычные-то сквозняки не терпел, а в дорожных и вовсе усматривал главную опасность для жизни путешественника.
– Ну, слава богу. Уж не чаял, что вырвемся.
Александр молча смотрел в окно. Он распрощался с Розали Нодье, Мартином, Жанеттой и с аббатом Керавенаном. Больше ни с кем перед отъездом не встречался: делегаты Конвента энергично делили власть, перекраивали правление, сокращали полномочия комитетов, реорганизовывали Революционный трибунал, упраздняли коммуну. Им больше не требовался пылкий молодой человек, и, скорее всего, Александру не достанется ни славы, ни страницы в истории. Но прежние тщеславные мечты теперь казались ребяческими и смешными. Гораздо важнее, что все арестованные по закону о подозрительных вышли на свободу. Все, кроме тех, для кого переворот, уже прозванный термидорианским, свершился слишком поздно.
– Целый год без толку промаялись, – счастливо ворчал Василий Евсеевич.
Экипаж свернул с дю Барр, миновал запертую дверь ломбарда на Мортеллери.
– А мне кажется, целая жизнь прошла, – отозвался Александр.
Пока ехали в глухой тени тюремных стен Ла-Форс, отвернулся от окна. Дядюшка перекрестился:
– Жаль, конечно, соседушек.
Александр угрюмо молчал. Василий Евсеевич подпихнул под спину пару подушек, уже благодушно добавил:
– А с другой стороны, не встряла бы эта Турдонне, я бы королеву всенепременно спас бы.
– Теперь уже никогда не узнаем. Может, если бы не ваше появление, ее бы аббат Керавенан спас.
– Это еще что за птица?
– Да гвардеец этот. На самом деле он оказался переодетым неприсягнувшим священником и духовником Дантона. Он его исповедовал и венчал с молодой женой. Дантон к нему так расположился, что даже выплатил ему пятьсот ливров. И на эти деньги аббат с помощью мадам Турдонне затеял побег королевы.
– Интересно, как я мог это знать? Кто мне все мозги запудрил россказнями о том, что соседки и старуху Жовиньи сдали, и Марата прикончили? Кто мне нашептал, что они на пекаря донесли?
– Да, во всем виноват я один, – печально согласился Александр.
– Да в чем же ты виноват? – спохватился дядюшка. – Ты всех спасти пытался, собой рисковал.
– Я и под Измаилом собой каждый день рисковал, эка невидаль. А спасти никого не смог. И самоотверженного священника за агента Дантона принимал.
– Ну знаешь! Если духовное лицо переодевается в гвардейца, прыгает на темных лестницах на девиц и теряет списки людей, с которыми сплошь приключаются несчастья, самый доверчивый человек может на такого священника подумать что-нибудь дурное.
– Вот этот список меня и насторожил. Только когда я увидел, как Дантон перед казнью глядел на гвардейца, только тогда меня осенило, что он-то и есть тот аббат Керавенан, о котором Люсиль Демулен говорила. Он вовсе не убийцей Цезаря Рюшамбо был, а его духовником.
– Ну я-то с самого начала знал, что процентщика этот санкюлот своей палицей порешил, – заявил Василий Евсеевич.
Александр не стал напоминать дядюшке прежних столь же прозорливых обвинений в адрес соседок.
– А меня этот пистолет запутал. Слова Юбера, что Рюшамбо дубиной убили, ангельской музыкой прозвучали.
– Не кори себя. Если девица принимает драгоценности от грабителя, можно и ошибиться на ее счет.
– Ей деньги для тетки необходимы были. И она даже не знала, откуда этот орден.
– Что значит «не знала»? Она что, не заметила, что этот орден ей Шевроль всучил?
– Но откуда ей было знать, что он ради этих драгоценностей человека убил?
– Интересно, а что она думала? Что он на них накопил? Из своих сорока су за каждое заседание? Чего она вообще с членом коммуны якшалась?
– За это я ей не судья. Ее саму как щепку в водовороте вертело. – Помолчал, добавил: – И Планелиху не она убила.
Василий Евсеевич беззаботно отмахнулся:
– Тот, кто пробовал дрянное рагу Бригитты, не станет строго судить ее убийцу.
– За Планелихой худшие грехи водились. Это ведь она донесла на булочника. И на Франсуазу, и на саму Габриэль тоже она. Так ненавидела людей вокруг, что невольно проговаривалась. При мне как-то брякнула, что правильно, мол, мадам Турдонне посадили за отказ принимать ассигнаты. Сама донос писала, так что прекрасно знала, в чем состояло обвинение. А на братском ужине шипела, что Нодье, мол, сами белым хлебом питаются, а другим велят на себя пенять, если тем приходится черным давиться. В доносе на пекаря именно это и было сказано.
– Вот как? Сколько интересного я пропустил. Мнето весь ужин пришлось следить, чтоб братающиеся соседушки друг другу в волосья не вцепились.
Карета свернула за угол и прогрохотала мимо длинной очереди перед хлебной лавкой.
– Похоже, что в термидоре очереди за хлебом не короче, чем в прериале, – заметил дядюшка.
– Да. Розали Нодье придется нелегко. Мартин отправляется во Французскую Гвиану, в Кайенну.
– В бразильские дебри? Не слишком ли жестоко отсылать парнишку на «сухую гильотину» из-за мерзейшей доносчицы?
– Дядя, как вы догадались?
– Что это он Планелиху порешил? Да очень просто. Как только Розали и Мартин согласились подтвердить, что мы весь тот вечер провели у них. А сам-то ты откуда узнал?
– На следующий день после убийства я зашел в пекарню и заметил, что куда-то исчезла долговая бирка Планелихи. Булочница все это время хранила ее, видимо, как напоминание о вине душегубицы. И хоть Розали и старалась скрыть свое удивление, но я заметил, что для нее исчезновению бирки тоже оказалось неожиданностью. Но об убийстве она тогда еще не знала. Теперь-то ясно, что именно этой биркой Мартин и ударил Планелиху:
– Мать сына выдавать не станет, ясное дело, а он к тому же за отца мстил.
– Но окончательно все стало ясно, когда Мартин начал подметать. Во время моего допроса комиссар Юбер отряхнул мундир от пылинок. И я вспомнил, как точно так же он стряхивал с плеч цветочки жимолости. Они и выдали Мартина. Парень при мне вымел из лавки несколько таких мелких светленьких цветочков. Там в округе никакой жимолости не растет, зато каждый, кто лазил к телу Планелихи через кусты, оказывался сплошь обсыпан этим цветом. Ночью Мартин их не заметил, и они облетели с него уже в пекарне. А следы белой пыли на платье и на волосах убитой? Это ж сахарная пудра с бриошей Розали! Мартин постоянно весь ходил в этой пудре.
– Вот я и говорю: жестоко из-за нескольких цветочков парня на каторгу посылать! Такие бриоши эти Нодье пекли, за них я бы простил им скверную бабу, тем более такой паскудной наружности, – великодушно решил Василий Евсеевич.
– Мартин в Кайенну не в качестве заключенного едет. Он присоединился к миссии священников, под их руководством будет заботиться о ссыльных, помогать им. Такое искупление на него аббат Керавенан наложил. Сказал, что принял это решение ради самого Мартина. Он считает, что негоже юноше начинать жить с таким грехом на совести. Святые отцы будут за ним приглядывать. Может, для парня все сложится не так уж плохо.
Экипаж свернул с набережной в путаницу улиц. Александр смотрел в окно кареты, в последний раз провожая взглядом аристократические особняки Маре. Внезапно в узком проеме боковой улицы заметил Габриэль! Ее волосы, ее фигура, абрис лица, даже ее походка! Она шла под руку с драгуном. Схватился за ручку дверцы, распахнул, хотел выскочить, но Василий Евсеевич крепко вцепился в полы его сюртука. Воронин пришел в себя, очнулся, сообразил, что обознался, что этого быть не может! Да и парочка уже скрылась из глаз. Александр вытер мгновенно вспотевший лоб, рухнул обратно на скамью. Сердце билось так, что кучер мог услышать. Что только не помстится от отчаяния! Он и видел-то ее лишь одну секунду, и то со спины. В Париже полно стройных брюнеток с распущенными по плечам волосами. И одета эта женщина была совсем иначе – в новомодное полупрозрачное платье. Увы, Габриэль уже никогда не гулять по улицам города. Разве что по Елисейским полям, да и то не в Париже.
– Она тебе еще долго будет чудиться, – мягко сказал дядя. – Не разразись революция, мадемуазель Бланшар, может, прекрасной бы партией оказалась, но в тяжелых обстоятельствах девица на все была готова. Дурака Шевроля подговорила с Бригиттой расправиться.
– Василь Евсеич, вы меня не слушали, что ли? Планелиху Мартин убил. Он сам признался.
– Мартин просто опередил Шевроля. Помнишь, после ужина мадемуазель Бланшар запретила женишку за собой тащиться, и он послушался, как щенок?
– Это еще не доказательство!
– А почему она вдруг замуж за него согласилась? Не от великой же любви? К тому времени от скрывающегося эбертиста только одна польза и осталась – его дубина.
– Она не собиралась за него замуж. Я в мэрии был, оказалось, она даже не подписала заявление о браке.
Василий Евсеевич приподнял бровь:
– Тем хуже. Значит, посулила, а выполнять обещание и не собиралась.
Александр молчал, а дядя безжалостно продолжил:
– Каким, по-твоему, образом она собиралась отделаться от женишка?
Александр знал каким. Своими глазами видел приказ об аресте, показанный ему комиссаром Юбером. Там черным по белому сообщалось, что сведения об Этьене Шевроле получены членом Комитета общественной безопасности Жаком-Луи Давидом от гражданки Бланшар. Он помнил злую отчаянность Габриэль на братском ужине. Девушка уже до этого поняла, что хозяйка намеревается сообщить в трибунал о ее аристократическом происхождении, чтобы заново сдать квартиру. Пришлось мадемуазель Бланшар посулить Этьену выйти за него замуж, если он избавит ее от хозяйки. А чтобы обещание выполнять не пришлось, она накануне донесла на жениха Давиду. Но на том же ужине Мартин окончательно понял, кто погубил его отца, и опередил Шевроля. Вот только Планелиха успела отослать собственный донос на жилицу, и Габриэль тем же вечером арестовали.
Но что толку теперь признавать, что девушка с ангельским именем оказалась вовсе не ангелом? Ее уже и в живых не было, а сердце по ней ныло еще сильнее.
Карета миновала маленький остров Братства. На самой его оконечности возвышался отель Ламбер. Отсюда все началось. Именно в этом красивом особняке собирались лучшие умы Франции, здесь жил Вольтер, бывал Руссо. Здесь родились прекрасные идеи, обещавшие братство, свободу и равенство, а раздавшие голод, унижения и смерть.
Глухо сказал:
– Главное зло не в мадемуазель Бланшар было. И не в Мартине. И даже не в Этьене или Планелихе. Зло стало возможно, когда всего тройка беспощадных идеалистов оказались абсолютными правителями всей Франции, когда они сказали людям, что доносить похвально, а убивать – нравственно.
Василий Евсеевич на некоторое время притих, но долго не выдержал, кашлянул смущенно:
– Я, Саня, стыдно признаться, все это время заблуждался.
– Ничего, Василь Евсеич, такие времена, что многие заблуждались, – великодушно простил Александр дяде его косную неприязнь к революции и нападки на соседок.
– Я ведь все перепутал, старый дурак! Я тебе все время про Машеньку да про Машеньку, а сейчас вдруг припомнил: не Машенька она вовсе, а Дашенька! Дашенька Архипова она. Но, кроме этого, все остальное – чистая правда. Девица отменная.
Александр мстительно молчал. Василий Евсеевич повертелся на скамье, оправил рукава, невнятно заклокотал и обиженно заявил:
– Бог мне судья, я только хочу, чтобы ты связал свою жизнь с достойной тебя девушкой.
– С вашей Машенькой, небось?
– Дашенькой! – строго поправил Василий Евсеевич. – Исключительно трепетное создание. Сенную девушку, лоботряску и распустеху, и ту не выпорет. Не девушка, а, считай, целый корабль с белоснежными парусами! Один лесок чего стоит! – И уже как о деле решенном: – Венчаться до Рождественского поста хорошо бы.
Воронин вздрогнул:
– Кому венчаться?
– Ну не мне же. Тебе с Дашенькой, разумеется. Девка тебя весь год ждала, все глаза выплакала.
Александр усмехнулся:
– Да я ее даже не помню, Дашеньку эту вашу! Может, она мне и не понравится вовсе.
– Чего? – дядя с жалостью и недоумением оглядел племянника поверх очков. – Да скорее голодной собаке котлета не понравится, чем тебе Дашенька Архипова! Там коса до подола, румянец зарей во всю щеку, от улыбки такие ямочки, что в каждой сердце тонет. Ходит – словно Волга течет, глаза – не стылые Гаврилкины озера, а ласковые, добрые, как у Богородицы, и смеется так, что за ней хоть в омут. Не дева, а Василиса Прекрасная.
Александр невольно представил себе нечто зыбкое, неясное, но женственное, душистое и прельстительное. Встряхнулся:
– Да она, может, давно уже за кого другого вышла.
– Это ты нашу Дашеньку не знаешь. Высокие свойства ее души еще не оценил. Она на этих парижских вертихвосток не похожа: сегодня революционный маляр, завтра санкюлот, послезавтра драгун. Ждет тебя твоя суженая, точно знаю.
– Да откуда вы знаете, Василь Евсеич?
Спорил, а самому почему-то отрадно было слышать уверения дяди в неколебимом постоянстве неведомой Дашеньки.
И дядюшка еще раз убежденно подтвердил:
– Знаю! Лесок Архиповых с моим граничит. Так что ни за кого другого родители ее ни за какие коврижки не выдадут.
Экипаж пробирался по узким, вонючим, грязным улицам через текущие посреди мостовой нечистоты мимо обшарпанных стен, обклеенных потрепанными воззваниями.
Александр вздохнул:
– Когда-нибудь непременно вернусь в Париж.
– Почему бы и нет? Вот, бог даст, восстановится монархия, порядок, опять можно будет благородным людям бестрепетно сюда наезжать. Если по улиткам и лягушкам стосковались.
– Монархия не вернется. В последний год Франция одержала блистательные победы.
– Значит, генерал какой-нибудь на трон сядет. Свято место пусто не бывает, а революция отныне – дело прошлого. Без террора, убийств и запугиваний не может существовать порядок, который отбирает у человека его достояние и преимущества его рождения. А что с твоим-то будущим, Санька? В армию вернешься?
– Я о дипломатической службе думал.
– Оно неплохо, только болтовни и криводушия много.
– Ничего. Я убедился, что словесные доводы, речи и призывы на людей посильнее оружия влиять могут. Хочу послужить отчизне тем, что за этот год понял.
– Ну как знаешь. Вернемся, порекомендую тебя Александру Андреевичу, он уж и канцлеру Остерману доложит. Я в эту парижскую эпопею по их приказанию влип, пусть теперь Безбородко вознаграждает. Но учти: геройства и подвигов в Иностранной коллегии никаких. Я сам там долго не выдержал. Бумагомарательства много, рапорты, послания, интриги, вероломство повсюду. – Искоса глянул на племянника, но тот и бровью не повел. – Опять же газеты несносные. Дипломату без газет никак, а я их на дух не выношу.
– То-то вы их из рук весь год не выпускали.
– По крайней надобности исключительно. Но теперь все. Пусть в меня плюнет каждый, кто увидит у меня в руках что-нибудь, помимо Хераскова или Фонвизина.
Александр покосился на толстую газетную кипу, занимавшую его сиденье, но Василий Евсеевич не заметил, он изучал содержимое корзины с дорожными припасами.
– Скорей бы домой. Как же я истосковался! По баньке нашей, настоящей, по-черному березовыми дровами топленной, выстоявшейся, по березовому веничку… – вздохнул мечтательно. – А с сентября охота на уток… Авдотьюшкины соления, пироги маковые. Служба в храме нашем родном, малиновый звон колокольный… – Выудил из корзины бриошь и потряс ею назидательно: – Поверь мне, Саня, никакой террор, никакая гильотина не заменят человеку отчего дома!
Мечтания прервал окрик жандарма. Карета остановилась на заставе, капралы потребовали паспорта. После проверки взлетел шлагбаум, и Воронины окончательно покинули Париж.
– Уф, слава богу, отпустили душу на покаяние!
Василий Евсеевич с облегчением расстегнул пуговицу на камзоле, потянулся за табакеркой, взял понюшку.
– Только пожив при жакобенах, – промолвил он веско, отчихавшись вволю и устроившись поудобнее, то есть спихнув Александра в самый угол кареты, – только пережив на собственной шкуре все прелести революционной тирании, понимаешь, как счастлива Россия, которую ее великая императрица ведет по пути просвещения! Ты, однако, о своем пребывании в Париже помалкивай, помни, что ты там оказался в прямом нарушении ее приказа. Пресветлейшая, конечно, мудра, справедлива, милосердна и ласкова матерно, но! – Приподнял указательный палец: – В первую очередь крута зело!
Карета въехала на холм, и с поворота дороги в последний раз на горизонте возникло аспидное море сланцевых крыш с плывущими по нему кораблями церквей, с вздымающейся флагманской громадой собора Нотр-Дам-де-Пари.
Таким Александр впервые увидел Париж год назад. Тогда здесь еще жили, любили, надеялись и боролись Демулен, Люсиль, Дантон, Франсуаза и Габриэль. Благодаря им наступил конец царствованию месье Террора, мадам Гильотины и якобинской революции, связавшей себя с этой страшной парой.
Издалека Париж казался неизменным. Но мир, в котором были сказаны магические слова «Свобода, Равенство, Братство», уже никогда не будет прежним.
Конец