— Шумеры считали, что боги создали людей, чтобы самим не работать. Но и человек не дурак, раз умеет работу сочетать вот с таким удовольствием, — Мирон разыскал для меня ложку, — давайте, пока не остыла.

Гросс ужинал в своей палатке. Остальные у костра обменивались репликами, распаляя аппетит.

— Ох, тут хозяйки рыбу готовят, ум отъешь!

— Начиняют ее со спины капустой.

— А как же чешуя, внутренности?

— А, от все вынимаешь…

* * *

Со Сведыней мы спустились к реке вычистить песком ведро и ложки. Вокруг костра остались несколько рабочих. Солнце свалилось в сумеречную степь, широкую и светлую от ковыля. Разговор то гас, то разгорался. Я расспрашивал о Ряженом, о местных, о раскопе. Хотел проверить свою догадку, раздумывая о возможной связи нападений на артель и партию. Сведыня, облокотившись на бревно, сидел, вытянув ноги к огню. Подкидывал в общий разговор замечания:

— В усадьбе хозяина рыбзавода хранилось кое-что из местных находок. Пропало, конечно, когда хозяин бежал.

— От большевиков? — кто-то из рабочих из темноты.

— Хуже! К нему собирались приехать жена и теща, которых он отправил в Харьков, — подмигнув мне, отозвался Сведыня.

В ответ раздался хохот, выкрики «брешешь».

— Теперь из старых служащих никого и не осталось, — продолжал Сведыня, прищурясь. — Один, может, этот мордатый — управляющий. На деле он-то всем и заправлял. Во всякую мелочь вникал!

— Псеков?

— Он.

— А вы и раньше бывали здесь?

— Бывал. С первой партией, но совсем недолго. Я мальчишкой был. Тогда местные тоже бузили. Против раскопок. Неймется им. Притом что сами роют повсюду. Пройтись по оврагам, вон сколько ям накопано.

— Не все ведь так настроены, — вмешался Мирон, — Рогинский, местный фельдшер, интересуется историей и раскопом вполне искренне. Хоть и порядочный растяпа, бродил всюду, едва не сверзился в яму!

— Неужели помогал с раскопками?

— Да нет. У нас тут были случаи дизентерии, условия полевые. Забавный типус. Такой человек «в недоумении», — весело продекламировал Сушкин. — Человек с лицом «Пожалуйста, извините и помилуйте».

— Вы его точно описали. — Я рассмеялся. — А я думал, что все местное население держится подальше.

— В основном да. Бывает, нанимаются пропойцы. На простые работы — копать, таскать. Но неохотно. Курганов сторонятся.

— Пару раз тут пропадала скотина. Объяснение простое: свалилась с обрыва, а может, и заблудилась. Или вот — перевернулся баркас. Ясное дело, рыбаки эти утонули с пьяных глаз, — вставил Сведыня.

— Да уж. Слухам здесь, как и всюду, не нужно много…

— Пацанята, конечно, ничего не боятся, — продолжал Сушкин. — Еще священник появлялся — пробовал унять народ. В самом начале работ была чехарда, кто тут побывал, и не вспомнить. Да и я, знаете, погружен в раскоп в буквальном смысле.

Рабочие разошлись. Я решил искупаться. Весенняя ледяная вода отлично бодрила. Доплыл до островка в камышах. Сидя на отмели, до боли растирал мышцы. Впереди на воде колыхались багровые пятна. Ветер шевелил серый песок, приносил кислый металлический запах водорослей вперемешку с терпким ароматом степной травы. Запахи вернее всего оживляют воспоминания. И такого грубого и резкого, каким обладает ковыльная степь, я не встречал никогда. Вернувшись, устроился один у почти догоревшего костра. Но даже усталость и ледяная вода не помогли отключить поршень мыслей в голове. Повернув голову на шорох шагов, успел заметить неестественно вытянутую тень.

Та сместилась и стала Гроссом. Он держал длинную, шириной чуть не в мою руку змею.

— Полоз. Он неядовит. Сдох совсем недавно. Правда, я таких размеров давно не видел, отнесу подальше от лагеря — привлекает животных.

Под его ногами захрустел ракушечник. Гросс вернулся и сел, отряхивая руки.

— Первые люди не боялись звезд, они жили под ними. А мы спрятались в домах. — Он поднял голову, рассматривая на ночном небе бледные звезды. — Как думаете, разыщете нападавших? Через неделю-другую соберем новую партию находок. Хотелось бы понимать, сможем ли довезти ее в целости.

— Разбираемся понемногу. Скажите, как вы подбирали участников для экспедиции?

Он повернулся ко мне удивленно.

— При чем тут мои сотрудники? Состав довольно пестрый, но всех я хорошо знаю. Кое-кто с небольшим опытом примкнул в Ростове, энтузиасты. — Я записал пару фамилий. Гросс продолжил: — Действительно грамотных несколько человек, к примеру, Мирон Сушкин, он помогает с каталогами в музее. Тот же Федор Сведыня.

— Вот кому я, признаюсь, позавидовал даже. Где он только не был! Как попал к вам?

— Его рекомендовал мне старый товарищ. Федор очень расторопный, я им доволен. Правда, сам он несколько разочарован тем, что среди находок маловато ценностей. Но записи ведет аккуратно, знающий. — Гросс уставился мне в лицо. — Сведыня сказал, вы смотрели описи. Зачем? Я мог сам вам сказать, что пропало. У меня за плечами больше десятка экспедиций. Подобного рода инциденты не в новинку.

— В вашей работе ведь есть свои особенности и правила. Так и в моей. Описи — это документы, я обязан их проверить. — Прежде чем Гросс перебил меня, я добавил: — Мешать работе партии я не намерен. Да и полномочий таких у меня нет. Вы, верно, знаете, я вызван сюда совсем по иному делу. Разобраться в смерти местной девушки. Мы с вами похожи больше, чем кажется. Я — судебный врач. Беспокою мертвых, ищу ответы. Согласитесь, как и вы. Ищете ответы, беспокоя курганы.

Гросс помолчал, усмехнулся сравнению, заметил, что слышал о девушке. Но тут же решительно поднялся, отряхнув штаны, и в свете луны, глядя прямо в глаза, твердо резюмировал:

— Допустим, я приму, что вы здесь действительно по другому делу. Но, будьте уверены, находки отправятся в Ростов, и никуда больше. И я не допущу вмешательств в работу партии.

Далее он резко продолжил, что у него есть точные сведения, что все ценные и значимые находки хотят передать в Петроград (уже Ленинград, но Гросс упрямо называл по-старому). И что они уйдут сначала в Эрмитаж, где большевики снова открыли для публики музей. А потом и вовсе будут проданы за границу[68].

Интересные новости. О продаже ценностей из дворцов и частных собраний за границу я мельком слышал.

— Вы не поверите, как мне надоели чужие сокровища, — сказал я примирительно. — Если честно, главная драгоценность, которую я хотел бы получить сейчас, — это сон. Даже палатку занимать не стану, переночую на свежем воздухе.

Гросс пожелал мне спокойной ночи, едко прибавив, что в некоторых древних культурах практиковали сон в «священном» месте (тут он ткнул ладонью в сторону курганов), чтобы в сновидении получить предвидение будущего. Может, и мне придет предсказание во сне… И это все, чем он и участники партии могут «посодействовать» моему делу.

Что же, чем черт не шутит. Я плотнее укутался в тренчкот и вскоре уснул под настойчивый плеск волн. Но мне ничего не снилось. Однако утром, когда я умылся холодной желтоватой речной водой, кое-что встало на свои места.

* * *

Едва вернувшись в Ряженое и прихватив с собой исчерканный пометками план местности, я начал свою экспедицию с места нападения на партию. Несколько часов бродил по оврагам, размокшим обрывам. К концу этих разыскных мероприятий я, как первый человек, казалось, весь был вылеплен из глины. На другой день я понял, где ошибся. Как городской человек, я не брал в расчет более привычную здесь дорогу — по воде! Прошел протоки у берега на весельной лодке. И вот тут-то наконец повезло. Разглядел следы лодок в песке в неприметной заводи на берегу. В камышах было устроено нечто вроде причала — кинуты доски, на них засохший ил, глина. Берег в битом стекле, поворошил осколки — бутылки из-под мадеры с приметной этикеткой. Поднявшись выше, наткнулся на грубо сложенный шалаш. За шалашом, заваленный ветками и рогозом, узкий ход вел в глубь обрыва. Свежие стебли вперемешку с сухими, молодая трава утоптана капитально. Здесь кто-то был — и совсем недавно. Разворошил осторожно, заглянул. Чуть ли не змеиная нора, но протиснуться можно… Присев, я рассматривал берег. Никого на светлом еще фоне неба. Но вдалеке уже глухо ударило. Тучи шли от моря, перемещаясь стадом, как животные, от плоскости воды к степи. Кое-как умывшись, вернулся к лазу.

Протиснулся. Слабый свет от входа в эту нору-туннель полностью пропал. Впереди ни просвета. Протянув руку, я наткнулся на стену. На неприятно долгую секунду показалось, что камень повсюду, я в ловушке. Позорный, тяжелый страх подошел сзади. Нахлобучил панику, как мешок. Я отогнал воспоминание — запах железа, блестящий глаз лошади, туннель под Новороссийском. На ощупь двинулся вперед. Не успел пройти и пары метров, как туннель стал шире. Фонарик, как назло, отказал. Нашарил в кармане спички, зажег одну. Тут должны быть метки, в таких норах легко заблудиться и зная дорогу. Лаз не сужался, мне приходилось лишь изредка немного пригибаться, и скоро я в самом деле заметил знак белой краской, как раз когда спичка моя почти догорела. Только я хотел зажечь новую, как сзади пришел глухим эхом оклик:

— Эй!

Застучали сапоги. Я сунул драгоценный коробок в карман. Пошел наугад. Считая и запоминая повороты, как строчки, стараясь не думать, что будет, если впереди тупик.

Вспышка — выстрел! Пуля с воем вошла в мягкий камень. Я бросился вперед, уже не разбирая дороги, стараясь только не расшибить голову о выступающие камни. Снова крики. Топот. Наконец — тишина. Удалось уйти или они просто выжидают? Стараясь не шуметь, я достал из кармана револьвер. Мне показалось, что в туннеле человек пять, может, больше.

— Парень, выходи, — в голосе говорившего не было злобы, скорее уверенность. И то верно, куда мне здесь деться? Я аккуратно снял предохранитель и прикинул — далеко ли до выхода. Да и где он вообще? Часть тьмы впереди, более плотная, вдруг шевельнулась, качнулась вперед. Я выстрелил. Короткая вспышка высветила мохнатый бычий лоб, распяленный на лице глаз.

— Патронов хватит. — Выстрелив, я шагнул назад, пригнулся у стены. — В темноте вижу хорошо! Посмотрим, как разминемся!

Во мне проснулся азарт. Под клином плахе некуда деваться. Пришла хорошая злость, застучала в висках, нокаутируя рассудок. Вот там, у белеющего выступа, явно движение? Как мог точнее прицелился и выстрелил. Снова вспышка. Человек не черт, заорал громко, бранясь, завыл. Тени качнулись. Я сделал шаг вперед, под прикрытие камня.

— Эй! Выстрелы услышат! Я не так глуп, чтобы прийти один!

Даже забавно, что они не поверят, что я глуп именно настолько. В гулкой тишине послышался шорох, тащили что-то тяжелое. Стон, снова тишина. Подождав для верности, я медленно пошел вперед, через несколько шагов споткнулся, приложившись плечом и головой. Рискнул зажечь спичку. Круглые капли крови, следы сапог. Штука, о которую я запнулся, оказалась комом рогожи. Размалеванная белой краской тряпка с тяжелым духом коровника — поверху примотан коровий рог, нашиты куски старой шубы. Через грубый шов — черное клеймо, мешок с рыбзавода.

Счет времени я потерял. Шел вперед, стараясь не слишком шуметь и пореже чиркать спичкой. Лаз, мне показалось, снова стал немного у́же, но двигался я свободно. Воздух посвежел, запахло степью, недавней грозой. Опираясь на мокрые стенки, я полез вперед, туннель уходил наверх как колодец. Наконец, в просвете сизое небо… накинув рогожную рожу, я осторожно выглянул наружу. Одиссей, признаюсь, из меня вышел так себе. Да и зря я маскировался. Берег был пуст. Степь, укрытая молодой зеленой травой. Далеко в тумане мелькают огни Ряженого. Место показалось мне неожиданно знакомым. Вскоре я вышел к заболоченной тропе в овраге. А вот и приметный черный тополь «осокорь» — на стволе содрана дробью кора. Выходит, туннель, начавшись под обрывом, вывел меня туда, где напали на Любу Рудину.

Обратно в Ряженое я добрался неожиданно быстро. Видно, уже привык к местным дорогам и балкам. У почты мелькнуло знакомое лицо, Стешка, брат погибшей Любы Рудиной, ладил сбрую лошади, запряженной в подводу, и отвернулся, хмуро зыркнув и пряча лицо за околышем кепки. Когда я почти прошел мимо, он вдруг окликнул:

— Когда вещи-то Любины вернете? Уже ж ясно, что сама померла!

Значит, Турщ не передал, паразит… Царапины зудели, грязь и глина неприятно подсыхали на шее, признаюсь, хотел я только одного — добраться наконец до хаты. А первым делом необходимо было срочно поговорить с Турщем и заглянуть к фельдшеру. Но задержался.

— Вещи могут помочь. Можно узнать, кто их брал в руки.

— Ну, я ж и брал. — Он насторожился еще сильнее.

— Кто, кроме тебя и Любы. У меня есть особый порошок. Если им обработать, то видны отпечатки всех, кто прикасался.

— Что же порошок этот, на все можно насыпать? — Он отвернулся к телеге. — А рази вот и с человека?

— Конечно, но время нужно, чтобы разобрать, чьи отпечатки.

Ловушка примитивная, расчет на то, что дактилоскопия для местных сродни алхимии. Да и я хорошенько хватил лишнего, снять отпечатки с кожи процесс сложнейший, после смерти должно пройти никак не больше часа. Пришлось туманно добавить, что это особый метод.

— Так что же, выходит, узнаете? А скоро?

— Вещи в ближайшее время вернем. — Я решил переключиться. — А насчет сама или нет, не все так просто. Появились новые обстоятельства.

Стешка прищурился.

— Чего это? Какие?

— Рассказать сейчас не могу. — Я похлопал себя по карману, где носил блокнот. — Делаю отчет для начальства. Вы мне вот что скажите, Люба ведь хорошо округу знала. А тут все знают дорогу через овраг, по которой она шла?

Лошадь дернулась. Стешка отвернулся к ней, поглаживая, успокаивая.





— Чего мне с тобой гутарить, чай, не друзек! — заговорил он, зло щурясь. — А по овражьям лучше меньше шастать, вон, одежа изгваздана. Чего жилы рвешь, думаешь начальству героем представиться? Али место присматриваешь, где с Устиньей проще миловаться?

— Она ни при чем здесь, не зарывайся.

— А чего? Тебе долго кулюкать[69] придетси, она у нас на ласку щедрая.

— Да, видать, не ко всем. — Я усмехнулся, и он тут же рванул, успев двинуть мне под ребра острым кулаком. Лошадь шарахнулась в сторону. Мы завертелись клубком в пыли, хорошо, никто нашей позорной возни не видел. Наконец, кое-как скрутив его у подводы, я попробовал уговорить угомониться, но вместо того Стешка резко двинул головой, целясь мне в нос. Отступив, я осмотрелся, посасывая сбитые костяшки. Ущерб невелик — что-то порвали, что-то упало. К лавке шли люди, Стешка, молча поднявшись, принялся собирать подводу.

Битых полчаса я стучал в двери Турща и ждал его на крыльце, но он так и не появился. Я сунул ему под дверь записку с просьбой разыскать меня сразу же, как вернется. Фельдшер, увидев мое лицо, притащил таз. Кое-как я привел себя в порядок. Отмахнувшись от расспросов, что «решено про них с Анной?», я уточнил, не знает ли он, где наш комиссар. Рогинский рассеянно заметил, что он вроде бы уехал «насчет маевки чуть не в Таганрог», непонятно, когда вернется.

— А к вам сюда никто не приходил спулевым ранением? Или, может, вас вызывали?

— Ранением? Нет. У нас тишь да гладь, благодать божья. С самого утра…

Дальше я не слушал, думая, как бы разыскать раненого и как скоро вернется Турщ. Фельдшер, вздохнув — сглазил, мол, — пошел отпереть на стук. Привезли старуху с распухшими от водянки ногами. Я заглянул в покойницкую, где держал записи и чемодан Рудиной. Мне показалось, что за окном, у плетня, кто-то прошел. Пока фельдшер возился со старухой, окончательно стемнело. Рогинский зажег лампы. Он наводил порядок, негромко расспрашивая меня о том, где я был все утро. Отвечал я рассеянно, мысли вертелись вокруг туннеля. Вдруг в покойницкой послышался звон стекла. Мы бросились туда, где все заволокло черным дымом. Когда немного рассеялось, я сумел рассмотреть, что занялось в углу у шкафа со склянками. Окно было выбито.

— Крикнем подмогу?

Дверь скрипнула. Не глядя, Рогинский почти заорал:

— Уйди, Аня! В углу только, сами справимся. — Фельдшер сунул мне штору, сдернутую с окна, и шумно пыхтел, выливая воду.

— Окно разбили. — Сбивая пламя, я сдвинул шкаф в сторону. — Под ноги смотрите! Лейте в тот угол!

— Поворачивайтесь живей! Чуть пиджак вам не прихватило! — Фельдшер ловко сдвинул венский стул.

— Держите, кажется, все. Потушили.

— Облили качественно. — Рогинский притопнул ногой по обгоревшей половице. — Могло и неплохо заняться. Как там моя Аня, как бы хуже ей не было? Сейчас найду вам руки обработать, все же ожглись.

Быстро вернувшись, он достал из уцелевшего шкафа чистые бинты, банку с борной мазью и засуетился.

— Будет здесь одна спокойная ночь? Я-то по глупости своей считал — глушь, сельская пастораль! А что в следующий раз? — Ожоги были мелкие, ерунда.

— Нет, ну что же вы решили с Анной? — Рогинский внимательно сворачивал ненужные бинты.

— Ее нужно устроить в клинику в городе. Скажите, Аркадий Петрович, у вас всегда можно найти порошки немецкие, которые и в городе-то в аптеке не сыскать? Да и так, шоколад, кофе… Откуда нынче? Не из местной же лавки.

— Тут все достают. На почте можно спросить, вам оставят.

— Свертки на почте я приметил, но не предполагал, что этот невротик Астраданцев способен на контрабанду! Думал, его потолок — мелкое жульничество… А ведь и заяц может укусить.

— Ох, ну, Егор Алексеевич, какой из Саши контрабандист! Вы правы, конечно, сам он только посредник. И не вторые даже, а третьи руки. Свертки приносят всегда разные люди, рыбаки. Мол, их просили передать. Или — привезли, продают по случаю. Да и не узнаешь, когда что бывает. Как получит он, к примеру, хороший кофе, тут же скажет нам, своим знакомым.

Наверху заскрипела дверь. Очень озабоченный, прихватив нашатырь и бормоча: «Ане может дурно стать», он быстро вышел.

Я осмотрел комнату, она сильно выгорела с одного угла. Поджигатель или поджигатели дождались, пока стемнело. Выдавили переплет окна, сунулись в комнату, но быстро ушли. Уходя, кинули бутылку, ее осколки валялись тут же. Я поднял один из них, обернув руку платком, принюхался — простейшая зажигательная смесь, бензин для примуса. Для копоти добавили деготь. Сунули в бутылку тряпку и подожгли, перед тем как швырнуть в окно. Пол деревянный, загорелся быстро…

Прихватив лампу, я осторожно спрыгнул с подоконника во двор. Прошел вдоль плетня. Во влажном мягком грунте четко выделялись следы. У фельдшера заплаты на подошве и каблуке галош, его следы были старыми, перекрывались другими. Кто-то еще прошел в мягкой, не городской обуви. И наконец самые свежие, человек долго стоял под окном, чуть скошенный каблук сапога с оковками, я узнал его. На земле пятна от бензина, горелые спички.

Вернувшись к окну, я поднял лампу повыше. Основной принцип судебной медицины, сформулированный французом Локаром: «Каждый контакт оставляет след»… Четкий масляный отпечаток остался на обоях около оконной рамы, поджигатель оперся рукой, когда влезал.

— Есть у вас сито? Самое обыкновенное, для муки, — спросил я фельдшера, когда он вернулся.

Сито я пристроил на гвоздь, что торчал в стене над отпечатком. На сито набросил тряпку, вымоченную в кипятке, — влажные обои легко отошли от стены, так можно было вырезать кусок, не повредив оттиск, и без того порченный гарью. Сравнил отпечаток с тем комплектом, что удалось снять с чемодана. Отпечаток подтвердил мою догадку, да что там — уверенность. И вот вроде бы все законно, а в животе неприятный комок.

* * *

Стешку заперли в подвале бывшей конторы рыбзавода. В помещении с обитой железом дверью и низкими, на уровне земли, окнами держали дебоширов и саботажников. Он твердил, что уехал из Ряженого сразу после нашей потасовки.

— Никуда ты не уехал. Дождался, пока стемнеет, караулил за плетнем. Залез в больницу и поджег, — я не спрашивал, а утверждал.

— С чего выдумал, что я? — неохотно выговорил он, упорно глядя в сторону.

— Ты за стену взялся. Неосторожно. В доме отпечатков не оставил, помнил, а в окно влезал и ухватился.

— От злобы хотел на дым пустить[70], — проговорил он медленно. — С Устей видал тебя. Озлился.

Когда я предъявил ему пыж из приметной бумаги, все той же старой, с рыбзавода, признался, что в овраге стрелял он, но «для острастки».

— Смотрел за тобой, когда ты с почты пошел. Убивать не хотел, а то б не промазал.

За низким подвальным окном замелькали тени. Я вышел посмотреть, кто там. На меня налетела мать Рудиных.

— Зачем вы его взяли? Он же ведь не тронул ее даже! Говори, так, нет?!

Значит, мать подумала, что Стефана держат из-за смерти Любы, подозревала или знала. Я попробовал ее успокоить, но она не унималась:

— Что ты понимаешь?! Карболка, докторишка… Дочь не вернуть. А сын у меня остался! Чего Стешка сидит? Отпускайте по закону! — вдруг разрыдалась мать. — Душа, сердце у мене надорвано. Живу уж и жду, когда приберет от всего этого…

Продолжая плакать, присела на какой-то ящик у стены, сказала, что будет ждать сына.

Я вернулся в комнату. Стешка все так же сидел, отвернувшись в угол.

— Врешь ты все про злобу. Может, и злился, а поджег для другого. Испугался, когда про отпечатки услышал. Я тебя видел на Гадючьем куте, запомнил и узнал. Тебя совесть мучает. Ты и глаза Любе закрыл, — продолжил я.

Стешка вскинулся.

— Я нашел место, где на нее напали. Там, где ты стрелял в меня. Где товар таскают с берега. Ты ее подкараулил тем вечером? Я ведь легко доказать могу.

Он дернулся, видно, хотел спросить — как? Но потом сник, поверил, сцепил руки.

— Ну, встретил я ее. Случайно вышло. Она семью позорила. Люба знала эту дорогу. Она бойкая по малолетству была, всюду с нами, пацанами, шастала. Знала и про лазы, и про то, что здесь в эту пору пройти можно. — Он говорил медленно, подбирая слова. — Я ее как увидал на дороге, злость взяла. Но думал, удержусь, родня. Хоть и расплевались мы с ней давно. Предложил подвезти. А она отмахнулась. Слово за слово… Она ведь как? Рыбаки с возов, бывает, рыбу бросят, чтобы бабы подняли хоть что себе, так она указывает на них! С этим, — он сплюнул на пол, — спуталась. Ну, поругались.

Повторял, что толкнул случайно. Думал, что Люба расшиблась, и сам испугался. Но дальше путался. Не мог объяснить, как пришла мысль завернуть и утопить тело. Куда он отвез Рудину? Где и какую взял лодку? Выдумал, что перепугался и не помнит, что делал. Отпирательства его выходили туманными, шиты были наскоро, белыми нитками.

Турщ, едва вернувшись, всерьез взялся за Астраданцева, служащего почты. Тот знал немного, но указал на тех рыбаков артели, что чаще всего приносили контрабанду. По его наводке начались обыски среди рыбаков и станичников. Потом среди тех, кто был на «черных досках». Одного я узнал, в бурю на берегу он кричал артельщикам бросать лодки. Нашелся и раненый, которого я зацепил в туннеле. Ранение соответствовало выстрелу из нагана.

Несмотря на манеру допросов Турща, взятые ряженские больше никого не назвали. Времени сговориться у них было достаточно. На своем они стояли твердо. Признались в хулиганских нападениях и в контрабанде. Однако твердили, что, случалось, действительно перевозили вещи, продаваемые моряками с судов. Кофе, сахар, табак или мануфактуру, да и только. Сдали двух служащих таможни. Больше никого из сел и станиц.

Турщ был доволен. Ходил гоголем и ждал преференций от краевого начальства. Этих чувств у меня не было. Кроме того, дергало, как ноющий зуб, сомнение, чувство, что мы что-то упустили. Смерть Рудиной все же не вязалась со всей этой историей. Хотя ясно было, что если Стешка не врет, то он мог столкнуться с ней, поджидая подельников. И мотив для ссоры мог быть другим. Люба, предположим, вспылила, угрожала выдать.

Занимаясь протоколом обысков, я также заметил, что у ряженских было найдено много вещиц из курганов. Не слишком дорогие, медь и серебро, однако очевидно ценные в ином, историческом отношении. Тонкой работы. В описи партии Гросса таких вещей не было. Я просмотрел записи про эти вещицы, ответ был один — нашли. Допустим. Но как именно ряженские умудрялись находить на свои приобретения покупателя и устраивать связи с турецкими и другими иностранными судами в порту? Да еще и нападение на партию краеведов. Ряженские утверждали, что «сидели ждали, а как увидали, что едут, так и брали». Но ведь находки перевозили без графика. Караулили сутками? Как можно точнее я скопировал несколько любопытных изъятых бумаг с пометками на латыни и зарисовками — символом змеевой луны. Он был изображен немного грубо, иначе, хотя и узнаваем.

Очень кстати приехал Гросс, с ним еще пара археологов с раскопа, я узнал среди них Мирона Сушкина. Гросс довольно долго рассматривал находки, изъятые у ряженских, но опознал как похищенные лишь несколько. Про остальное подтвердил, что, видимо, ряженские копали где-то самостоятельно. Я ждал, пока он подпишет все бумаги, и тут меня окликнул Сушкин. Он, казалось, был рад меня видеть:

— Что же, все кончено? А этот случай с несчастной девушкой, дознались?

Я пробормотал что-то невнятное, что можно было бы принять за согласие.

— Ужасно рад, что все улажено. Можно продолжать работу! Вы в Ряженом еще задержитесь? Заезжайте, посмотрите, как будем вскрывать камеру второго кургана.

Я ответил, что и так слишком задержался. И мне давно пора уехать.

Мирон хотел еще что-то сказать, но к нам подошел Гросс, на ходу отрывисто бросив, что нужно отправляться обратно. Повернувшись ко мне, требовательно заявил, что просит вернуть находки партии как можно скорее. И едва попрощавшись, вышел. Сушкин еще помялся, но двинулся за ним.

Следующим утром из Таганрога прислали двух милиционеров, и ряженских отправили в город на подводах под усиленным конвоем. Непривычно немногословный Рогинский поинтересовался у меня, не еду ли я с ними. Но мне не хотелось.

Возвращаясь в хату, размышлял о том, как побыстрее выбраться из Ряженого, и не сразу заметил толпу у стены крайнего дома на неширокой площади. За плечом прохожего мелькнул знакомый истрепанный серый пиджак, запрокинутая голова. Граждане переговаривались:

— Прихватило, плохо стало.

Растолкав толпу, я узнал Псекова. С него слетели остатки солидности, теперь это был жалкий старик, который все шарил вокруг — искал свою шляпу. Кто-то из мимо идущих поднял ее, сунул ему. Но он продолжал суетиться, держа одну руку у левого бока, там, где сердце, морщась, почти плача.

— Его нужно усадить, помогите скорее! — Кто-то услышал меня, и из лавки напротив притащили стул.

— Давайте присядем, вот здесь. Боль в грудной клетке, выше? Покажите.

— Это ерунда, ерунда. Не в этом дело, — он мотал головой, не отвечая. — Поймите, ведь кончено все!

Я всерьез опасался, что он зарыдает. И любопытные не расходились. При них, было понятно, я не добьюсь толку.

— Разойдитесь, если он не получит воздуха — может умереть.

Вранье сработало, оборачиваясь, нехотя, но разошлись.

— Расскажите же, какие симптомы, где…

— Это ни к чему. — Он неожиданно сильно оттолкнул мою руку. — Все кончено! Бумаги. Все мои итальянские бумаги пропали! — Слезы уже текли на седые усы, на руки, и он не вытирал их, как будто не чувствовал.

Из его слов я понял, что он выбежал на улицу за помощью, но какой и от кого он ее ждал, он и сам не знал. Кое-как мне удалось отвести его домой. Ему выделили комнату в доме, который он раньше занимал как управляющий. Сбиваясь, он рассказал мне, что, вернувшись домой, не нашел своих «итальянских бумаг» — переписки с посольством, паспорта. И главное — драгоценного вызова. Той бумажки, которую он в упоении рассматривал накануне. Потеря сокрушила его, сделав из крепкого старика растерянного ребенка. Чувствуя почти физически его тоскливое отчаяние, успокаивая его, я, сам не знаю как, дал ему слово, что все бумаги я найду и верну. Кажется, даже пообещал привлечь к делу милиционеров из Ростова. Тупица и болван, я ругал себя за это. Но как было не пообещать, когда он ледяными ладонями, не отпуская, сжимал мои руки? К тому же после моих обещаний наконец удалось с трудом, но все же напоить его лекарством. Он уснул.

Первым делом я, стараясь не шуметь, тщательно, вспоминая все правила обыска, осмотрел его комнату. Кто знает, может, старик просто засунул куда-то вчера драгоценные бумаги, слишком крепко выпив? Проверил его одежду, чемодан, ящики стола. Бумаг не было. От фельдшера, он сам сказал, ушел еще засветло и никуда по дороге домой не заходил. Пора было ехать в Ростов, тянуть невозможно. Я вышел, аккуратно прикрыв дверь.

* * *

В Ростове первым делом я отправился в уголовную милицию. Хмурый начугро устроил мне разнос за то, что надолго застрял в Ряженом и не посылал никаких вестей. Но показалось, чехвостил он больше для вида. В любом случае ему было не до меня — вооруженные грабежи, крупные аферы и самогонщики были для города проблемой более весомой, чем события в сельской местности.

То и дело останавливаясь, то уступая дорогу конвою, ведущему «голубятника»[71] с узлом простыней в руках — взяли на горячем, то здороваясь, то отвечая на вопросы, я наконец добрался до кабинета, который занимал как эксперт и судврач.

Повезло, застал и Васю Репина, и Сидорню.

Вася Репин, несмотря на повязку на выбитом еще в Гражданскую глазу, хорошо стрелял, искренне интересовался работой криминалиста, стараясь избегать только присутствия на вскрытиях. Каждую свободную минуту он читал — любую книгу или бумагу, что попадалась под руку. Сын горничной, он пришел в народную милицию как энтузиаст и борьбу с преступностью, как и победу пролетариата во всем мире, нес как знамя, на манер рыцарей. Так же по-рыцарски он был готов отстаивать достижения революции и грядущее, безусловно, светлое будущее перед каждым, кто, как ему казалось, в этом сомневался. Сидорня, бывший гостиничный швейцар, попавший в милицию больше по случаю, первое время любил подначивать Репина.

Их споры бывали слышны на всем нашем этаже. Вася в запале то и дело выбегал в коридор, вернувшись, выкрикивал в распахнутую дверь очередной аргумент. Сидорня в ответ только усмехался. Споры их обычно заканчивались абсолютно мирно. И только один перерос в потасовку. Сцепились, как сейчас помню, из-за того, что увлеченный Вася долго и со вкусом рассуждал о том, что теперь вся земля — в народной собственности. На что Сидорня отложил заполняемый реестр и сказал, что всю жизнь копил на дом в два этажа на каменном фундаменте, а теперь вот и собственность частную отменили, и деньги все в Гражданскую пропали.

— А тебе революция этот дом бесплатно даст за просто так! Какой захочешь! Это же равенство среди всех классов населения! — горячился Репин.

После они не говорили между собой дня три. Однако же Васин идеализм, который даже вши, тиф, вся грязь и тяжесть Гражданской, а потом и будни в народной милиции не смогли погасить, вызывал у всех невольное уважение. Во время споров Вася даже становился выше ростом, а его единственный глаз сверкал как у скандинавского бога. Споры постепенно сошли на нет, о чем я немного жалел — следить за их перепалкой было приятным разнообразием при нашей не самой веселой работе.

Самсон Сидорня — крупный, молчаливый, полная Васина противоположность — ни разу не пожаловался на круглосуточную работу, при случае вспоминая, что швейцаром ему частенько приходилось не спать ночами. Постоянно он таскал мне и Репе то сахар, то деликатесы в виде сала, присланного родственниками из деревни. А еще снабжал Репина английскими и французскими романами о жизни ловкачей и аристократов, которые Вася обожал, несмотря на чуждую «буржуазную» идеологию.

Репин как раз что-то рассказывал о своей поездке в Екатеринодар, где подтягивал знания на курсах для губотделов. Он был строг и важен. Постоянно одергивал пиджак с квадратными по моде плечами из такой плотной, стоящей колом ткани, что казалось, он надел на себя шкаф. Заметив меня, еще раз одернул полу и добавил смущенно:

— Вот, построил себе пиджак. Форму всякий раз не наденешь, я берегу. А это в мастерской заказал, у швейки.

Я горячо похвалил. Сказал, что очень хорошая вещь и видно качество.

Сидорня принес горячий чайник. Я вынул привезенные из Ряженого деревенские гостинцы. Вася все говорил о поездке на курсы, которой был несказанно горд. Достал и развернул стенгазету с наклеенной в самом центре фотокарточкой: цепочка людей позировала у какой-то невысокой массивной горы. Гора оказалась дирижаблем, на который в милиции собирали деньги. Вася радовался, что приложил руку к сбору. И с азартом живописал, как все подробности полета дирижабля передавали по радиоточке и даже связались на коротких волнах с экипажем.

— Хрипит, — говорил он, довольно мотая головой, — голос! Но ведь расстояние какое! А все же слышно. Он передает, мол, привет, товарищи! — Вася подпихивал газету поближе. — Вот это высота!

Слушать было интересно, да и отвлечь его от этих грандиозных событий удалось с трудом. Наконец, договорившись обо всем с Репиным и Сидорней и, главное, выбив у начугро разрешение выехать из города, я решил заскочить на квартиру.

На светлой длинной улице было уже совсем тепло. Толпы прохожих, ржание лошадей, движение, суета, стук в будке сапожника, рябые афишные тумбы — все это было непривычным, цветным и громким после плоского неба Ряженого. На тротуаре устроились торговки с корзинами — самая первая зелень, жмых, леденцы. В сквере репетировал оркестр, готовясь к майской демонстрации. Золотая медь тяжелых труб вспыхивала на солнце. Мальчик старательно бил в висящий на боку барабан. Блики труб поймала дверь под зеленой вывеской — парикмахерская Красного Креста. Вдыхая острые химические запахи, я подумал было подстричься. Но, заглянув внутрь, увидел, что не дождусь очереди и до обеда, а хотелось успеть еще домой, бросить вещи и веломашину. Достижения прогресса вязли в густой магии Ряженого.

Уже некоторое время я занимал одну из комнат в бывшем доходном доме ростовского промышленника — «гвоздильного короля». Дом стоял на границе между Ростовом и Нахичеванью, армянским городом. Во дворе болталось белье, дети играли в красную конницу, подначивая какого-то Витьку спуститься к ним на улицу из квартиры. Выводили уличные певцы: «Я Мишу встретила на клубной вечериночке, картину ставили тогда «Багдадский вор». Граждане, музыканты стараются для вас, поддержите! «Ах, очи карие и желтые ботиночки зажгли в душе моей пылающий костер». Стоило певцам замолчать, вступало горловое воркование качунов — голубей, они ходили по двору, ничего не опасаясь, характерной походкой, покачиваясь. У лестницы вышла заминка. Тащили из кузова авто полосатый матрас. Жильцы в доме сменяли друг друга едва ли не еженедельно. Все были заняты улучшением жилплощади, разменивая «угол большой светлой комнаты на меньшую, но с раковиной» и наоборот. Артист-куплетист со второго этажа женился на кассирше из синематографа, и многодетная мать поменялась с ними комнатами за доплату. А официант с верхнего этажа съехал неведомо куда, и его комнату заняла жизнерадостная пара — молодой инженер стекольного завода «Пролетарий» с женой.

Поднявшись в свою комнату под крышей, я наконец бросил вещи. Услышал окрик соседа, настройщика Фейгина, дяди Боруха: «Вы прямо загорели, Егор!»

Настройщик в свое время очень выручил меня, предложив комнату. Он объяснял свой поступок разнообразными выгодами для себя. Например, утверждал, что рабочим дают скидку за пользование электроэнергией и водой. «А вы идете как рабочий — сотрудник милиции», — говорил он. Но на самом деле он и его жена просто скучали по сыну, моему ровеснику, который перебрался в Москву. Жена дяди Боруха все пыталась кормить меня обедами, которые смутили бы и Гаргантюа, при наступившем с концом нэпа дефиците продуктов ухитряясь что-то доставать по знакомым. Вот и сейчас предложила мне «скушать хотя бы свежее сваренное яйцо». Тесную кухню, темную из-за винограда, укрывавшего дом, где она разбирала продукты из лавки, заполнял кисловатый запах свежего хлеба. Достав из матерчатой сумки длинную булку — франзолю (по 10 копеек в булочной), протянула мне. Обедать я отказался, некогда. А вот половину булки взял, не споря.

У меня было дело к давнему знакомому, медицинскому профессору, моему старому наставнику Эбергу. Я придумал устроить Анну Рогинскую в отделение нервных болезней при местной городской больнице. Хотя бы временно. Я давил в себе уверенность, что это не выход и дела не решит. Да и вообще, что я за сотрудник уголовной милиции, раз позволяю жалости брать верх? Статья 25 нового кодекса требовала выяснять в каждом случае, «совершено ли преступление из корыстных побуждений или без таковых». Ответа на вопрос кодекса у меня не было.

Сомневаясь, я завернул в узкую кишку двора Эбергов и поднялся к крыльцу их причудливого, с башенкой, дома. Эбергу оставили почти все комнаты, как врачу, оперирующему хирургу и профессору. Намереваясь нажать кнопку электрического звонка, я столкнулся с дочерью Эберга Аглаей.

Глаша Эберг, которую я знал еще гимназисткой, теперь уж полностью стала барышней. Виделись мы редко, до этого только раз — в редакции газеты, где она пробовала писать заметки. Тоненькая, высокая, чуть раскосые глаза — лукавый и милый вид. Одета без моды, очень просто и ладно, как может себе позволить женщина хорошо сложенная.

Эберга не было дома. А сама Глаша собиралась в лавку и расстроилась, что я не согласился зайти, выпить чая. Она выслушала мое дело и взялась помочь.

— Папа будет поздно вечером. В клинику вы и не думайте ездить. Он все равно занят на операциях. Я все передам папе, он устроит.

Я оставил ей для него записку. Мы пошли по улице к лавке. Папиросники, приплясывая, вопили: «Кому спичек, папирос! Спички шведские, советские, полчаса вонь, потом огонь!» А я, посматривая на тонкие запястья Глаши в рукавах светлого пальто, ее аккуратный носик в профиль, вдруг разглядел в суете улицы весну. Оказалось, что на каштанах уже стоят тяжелые, как медом испачканные почки, готовые взорваться цветом. Отчаянно зеленая, южная трава лезла в щели брусчатки. Ярко-полосатые маркизы над уличными кафе раскрывались с хлопком лодочного паруса, это движение и звук всегда напоминали мне первые дни весны в Ростове. Обходя лужу у синей двери писчебумажного магазина Панченко, Глаша рассказывала мне, что Эберг не бросает госпиталь.

— Папа, конечно, говорит, это потому, что пенсия его в банке само собой пропала. Но вы же, Егор, его знаете, пенсия ни при чем. У него вечно феноменальное количество дел, и усталость он отрицает.

Смеясь, призналась, что она теперь абсолютно готовая домашняя хозяйка — мелет кофе на неделю, колет сахар, знает, где и что можно достать, сговаривается с кухаркой, и они по очереди берут что нужно. Я подумал, что ее совет может помочь с моим списком покупок из Ряженого.

— Много вам нужно купить?

Я достал из кармана листок. Потяну-ла из пальцев: можно? Ниже наклонила голову.

— Почерк у вас, Егор, совсем как у папы, вот здесь не разберу… Это мыло?

На улице пыльного красного кирпича сохранились еще нэпманские лавочки. Глаша осмотрелась — думаю, здесь, — стекло закрыто крепкой широкой фанерой, мелом выписан имеющийся товар. Неподалеку мальчишки вытащили выброшенный корсет с лентами, бросали камешки, как в манекен. Глаша потянула меня в лавку. Я решил было, это девичья стыдливость, но она разбила мою версию, простодушно объяснив:

— Да что вы, это ни при чем. Но вот если таким мелким камнем в глаз запульнет… Травмы глаза очень опасны.

— Я прямо слышу голос уважаемого профессора Эберга, — поддразнил я. — Кажется, у вас и его усы, и борода видна!

Кроме нас в лавке не было никого. Продавец засуетился. Дергая, с треском надрезал ситец. Советовался с Глашей по поводу аршинов и расцветок, называя ее то барышней, то гражданкой. Тыкал в рулоны мануфактуры железной линейкой, доставал жестянки с пуговицами, мотки ниток. Поручив им список, я задумался: что же привезти Устинье? Мне хотелось, чтобы это было что-то особенное. Рассматривал полки за дергающимся плечом служащего: мыло «Сибирский мускат», вода «Парижский левкой», круглые коробки с пудрой.

— Почти закончили ваш список! — Глаша повернулась ко мне от прилавка.

— Еще одно дело есть. Хочу выбрать подарок. Вот, может, платок?

Служащий подвинул ко мне картонную коробку, полную нитяных перчаток.

— Красивая она? — спросила Глаша, перебирая перчатки и кивая служащему, — давайте вот эти. Впрочем, не важно. Я не об этом хотела спросить, она брюнетка? Или светленькая? Выберем платок в ее цвет, для ее типа. Брюнеткам хорошо красное.

— Давайте красное.

С разумной и практичной Глашей дело шло веселее. Вот только она сама погрустнела, и я удивился, когда она добавила к покупкам бумажный фунтик.

— Это пусть будет от меня, для нее. Той, для которой платок и перчатки.

Я заглянул в кулечек.

— Конфеты?

— Леденцы с ландрином. Но особенные. Обертка с гаданием. На каждой бумажке — картинка и стихи. Ей понравится.

— Хорошо вы придумали.

Глаша отвернулась, спрашивая о своих покупках. Служащий принялся проворно выставлять тяжеленькие флакончики с фиолетовой жидкостью — денатурат для примуса. Быстро все выбрав, Глаша сговорилась, чтобы мои свертки принесли на квартиру настройщика. Уже на улице, повеселев, заговорила о фильме, который недавно смотрела.

— Очень интересная картина. Инженеры в Москве получают таинственное сообщение. И никак не могут разгадать его смысл. А сигнал этот, только представьте, с Марса. И сам Марс, и марсиане совершенно похожи на настоящих. Они повсюду используют чистую энергию.

— Вы разве, Глаша, видели настоящего живого марсианина? Давайте руку, — я помог ей переступить через весеннюю лужу. — Я не смеюсь, но ведь в самом деле.

— Это по произведению «Аэлита» писателя Толстого Алексея. Давайте вместе сходим?

— Вы же видели?

— О! Я сто раз могу смотреть.

Мне было жаль отказывать, но пришлось сказать, что я никак не могу. Служба, нужно по неотложному делу успеть в городской музей.

— Тогда хоть вечером приходите?

Она позвала меня на ужин и сказала, что будет ее приятель, журналист.

* * *

«Желающие сделать экскурсию в прошлое приглашаются в Музей искусств и древностей. Объяснения могут взять на себя члены Донского общества археологии, истории и этнографии. Предварительно сговориться с т. Вязигиным или Ширман — телефон № 14–41».

В объявлении на стекле у входа в музей также утверждалось, что товарищи Вязигин и Ширман предлагают экскурсантам самые разные маршруты. Можно было отправиться на развалины греческого поселения под Ростовом, один Ширман знает какого века, в Зоологический сад или на опытное Ростово-Нахичеванское поле. При этом особо подчеркивалось, что захоти я, положим, посетить опытное поле, то не тут-то было! Приписка красными чернилами указывала, что «ввиду большого наплыва посетителей необходимо сговориться с директором поля за неделю до экскурсии». Греческие развалины, равно как и зоосад, очевидно, таким успехом не пользовались.

Я прочел до конца. И замешкался у здания на Пушкинском бульваре, где был устроен музей. Никак не мог заставить себя зайти. У меня как раз выходила натуральная, как любил выражаться Репа, экскурсия в прошлое! В бывший особняк миллионщика Парамонова я когда-то был вызван к мертвецу[72]. Сейчас же — вот, на фасаде трепыхается под вечным ростовским ветром плакатик, и за версту пахнет мокрой штукатуркой и полиролью — открыт музей! Потянув дверь, я, бросив размышления, вошел. Меня, конечно, нисколько не интересовали маршруты экскурсий, а только сам Ширман, на худой конец, и Вязигин — телефон 14–41. Нужно было попасть в кладовые или фонды музея, просмотреть списки экспедиции Гросса, описи его находок, переданные сюда.

В залах еще шла работа. До музея здесь размещался клуб строителей, а раньше — станция крови. Археологические экспонаты, коллекции камней и «предметы буржуазного быта» соседствовали с материалами о развитии сельского хозяйства и образцами продукции новых ростовских предприятий.

Собрание древностей было в городе и до 17-го года. Коллекция, довольно пестрая, содержала, к примеру, миски и кувшины из найденного при прокладке трамвайных путей некрополя. Целые миски изъяли для музея. Некрополь поскорее закрыли обратно, поверху пустили трамвай. Их и другие экспонаты демонстрировали публике бесплатно, а вот за картинки полярных экспедиций в «волшебном фонаре» нужно было приплатить рубля три. Но горожане интересовались выставкой умеренно. В азартно торгующем Ростове гораздо большим успехом пользовались кафе-шантаны. Однако музей просуществовал несколько лет, и кое-что из его экспонатов даже уцелело в чехарде послереволюционных событий.

Все это я узнал от Ширман. Я представлял себе ученого-энтузиаста вроде Паганеля, сухопарого чудака с растрепанной шевелюрой и в очках или, напротив, брюнета с хорошо заметным носом. Провалился по всем статьям. Ширман оказался дамой. Сбылись только очки, что болтались на шнурке. А так — энергичная особа, шагает уверенно, смотрит цепко. Сначала она приняла меня крайне официально. Но узнав, что я хорошо знаком с самим Гроссом и его партией, немного смягчилась. Цокая каблуками, она вела меня из одного зала в другой:

— Здесь мебель, посуда. Вот этим, видите, мы особенно гордимся!

Я задержался, разглядывая пузатые кружки с медными накладками. Ширман же уже спешила дальше.

— В зале археологии большинство находок — заслуга партии Гросса. Ученый-альтруист, каких мало! Если бы не его внимание, не видать нам архивов! Фотографии, гравюры, сведения о раскопках, которые велись раньше, — все, все бы просто-напросто пропало. Отдали бы их в лавки на фунтики, халву заворачивать!

Витрины, рукописные плакаты с пояснениями, окна без портьер и вынутые люстры преобразили особняк до неузнаваемости. У квадратного шкафчика с экспонатами и чучелом розового пеликана Ширман приостановилась.

— Если бы вы приехали раньше, то смогли бы увидеть полную конскую сбрую из захоронения сарматского воина! Но теперь она в Эрмитаже.

— Гросс говорил мне об этом. Наверное, это почетно, провинциальная находка, и вдруг в таком крупном музее?

Ширман поджала губы.

— За последние месяцы мы передали в Петроград много экспонатов, реквизированную мебель, картины. Что отдавать, решала комиссия от Комиссариата внешней торговли. Эти вещи потом направляют на зарубежные аукционы. Мы, конечно, протестовали, но от нас немногое зависит.

По лестнице мы поднялись в комнату, которую выделили партии. В углу громоздились ящики, подписанные мелом. В них содержались геологические и археологические находки из курганов и карьеров, где разрабатывают песок и глину.

Я протянул ей листок и спросил:

— Скажите, а вот такое не попадалось?

Она подошла к окну и аккуратно его расправила.

— Похоже на изображения мифологических существ из скифских захоронений. Со всеми записями о курганах работают люди Гросса. Нужно посмотреть в их архиве.

Я попросил принести все бумаги, описи — все, с чем работала партия.

Ширман колебалась, но я убедил ее, что Гросс сам направил меня сюда и абсолютно не был бы против. Пришлось подкрепить аргументацию и удостоверением сотрудника уголовной милиции. Может, она и не до конца поверила мне, однако очень быстро разыскала двух рабочих, которые притащили в кабинет коробки и папки.

— У Гросса бумаги, думаю, в порядке. Но не представляете, как часто ценные предметы пропадают с раскопок! Бывает, что по рассеянности. Сунут и забудут. А однажды, когда еще не было работы с описями, случился скандал с продажей ювелирам находок из скифских городищ, собранных в гирлах Дона. Вообразите, варварски продали все, просто на вес! — возмущалась Ширман, раскладывая бумаги.

Решительно отказавшись от помощи, я принялся самостоятельно разбирать коробки и папки. В них нашлись не только свежие записи, в самом низу обнаружились несколько томов описей Общества древностей, изданные еще в 1910 году.

Первым делом я вытащил личные дела участников партии. Гросс вел архивы аккуратно. Я продвигался от месяца к месяцу, от одних мест раскопок к другим. Состав партии в основном не менялся, я нашел и знакомые фамилии. Кое-что заставило меня перечитать записи несколько раз. Особенно заинтересовал меня отчет о раскопках в Средней Азии. Они шли трудно, прерывались несколько раз то из-за засух, то из-за заболеваний малярией в лагере. Через пару часов чтения пришлось встать, размять шею, плечи. В открытое окно влетали звуки мотора, голоса, птичий галдеж.

Я снова сел, подтянул к себе папку. Начал листать, наконец мелькнуло Ряженое, «основано в 1776 году надворным советником, занимает 34 десятины земли». В пометке рукой Гросса значилось, что, по одной из версий, название села происходило от того, что первые жители рядились в шкуры животных, чтобы грабить купеческие обозы. Я встал, прикрыл дверь поплотнее и продолжил читать. Еще час, не меньше, я потратил на тщательное изучение описей ранних и недавних находок партии.

Наконец добрался и до коробки с томами Общества, под ними были спрятаны старые канцелярские папки. Кое-где страниц не хватало, вместо них — бледные машинописные копии. Я сдвинул стул поближе к окну и развернул. Знакомая надпись на латыни и круглый оттиск змеевой луны.

* * *

«Земля — как с величайшей ясностью доказывают геометры — настолько же мала по сравнению с небосводом, насколько мала точка, поставленная в середине окружности. К тому же большая часть Земли либо покрыта водой, либо неумеренна по климату из-за излишнего холода или жара, а поэтому обитаемая ее часть гораздо меньше. И все-таки слабость человека такова, что найдется немного людей, которые видели бы хоть сколько-нибудь значительную часть Земли, и ни одного, кто видел бы ее всю целиком».

Я перевернул листы тонкой бумаги с лиловым казенным штампом «копия» на каждой. Записки Иософата Барбаро, венецианца.

«Человек из Каира рассказал, что слышал от какой-то женщины-татарки, что в одном из курганов в низовьях реки Дон спрятано большое сокровище. Эта самая женщина даже сообщила ему точные признаки как местности, так и холма. Гульбедин принялся раскапывать курган. Но вскоре умер».

Барбаро, как я прочел, создал концессию из семи авантюристов. К кургану они добирались на санях по замерзшему Дону. Прибыв и определив место, были вынуждены несколько дней ждать, пока сойдет ранний снег. Поздней осенью 1437 года Иосафат, шесть его товарищей и сотня наемных работников приступили к раскопкам. Почти сразу же они наткнулись на верхний слой, который их удивил: «он черен от травы, затем по всей поверхности лежал уголь. Еще ниже лежала рыбья чешуя на глубину одной пяди».

Опустившись почти на пять футов, они не обнаружили ничего стоящего — «несколько глиняных сосудов с золой. Еще нашли мы половину маленькой ручки от серебряного котелка; сверху на ней была змеиная головка».

Несколько страниц после этой склеились. Но я смог понять, что промозглые вечера и ночи на раскопках сделали свое дело, люди начали болеть. Несколько участников концессии умерли. По округе поползли слухи. Усилия оставшихся в живых были безрезультатны, и венецианец бросил раскопки.

Уходя, я разыскал Ширман и отдал ей ключ от комнаты.

— Нашли все, что хотели?

— Благодарю, вы помогли. Нужно только уточнить кое-что.

Я задал ей два вопроса, которые ее немного озадачили.

— Пожалуй, узнать можно. Но придется послать запросы в станицы в гирлах Дона. И, думаю, для верности еще и в Петроград. Вот, я вам запишу, к кому обратиться. — Она быстро написала несколько фамилий на листке из блокнота.

— Представьте, я наткнулся и на символ, который вам показывал. Там есть любопытная история о кладе, я зачитался. — Я поблагодарил, сунул листок в карман. При упоминании Барбаро дама оживилась.

— О! Вы не первый! Эта история давно волнует каждого, кто о ней слышит. Негоциант и авантюрист, этот венецианец оставил о кладе подробные записи. Собственно, часть из них вы и видели. Между прочим, есть сведения, что клад он хотел разыскать вовсе не потому, что жаждал золота сокровищ. А ради ритуальных предметов.

— Удивительно точно указано место поиска клада.

— Действительно очень четкая стратиграфия[73].

— О самом кладе Барбаро пишет туманно, а известно, что именно он искал?

— Наиболее вероятно, гробницу последнего правителя Скифии. Период сложно определить точно, примерно середина IV века до нашей эры. Время последнего подъема могущества скифов. Среди прочих примет его захоронения упоминаются якобы печати с изображением змееногого божества, прародительницы скифов. К слову, божество по описанию вполне подходит под символ, который вы мне показали. Но это легенда. Да и маловероятно, что в этих местах был захоронен царь, скорее — просто знатный воин. Предполагают, что в могиле спрятано несколько пудов золота и самых разных сокровищ. Но в любом случае, если бы клад был найден, то его историческая ценность была бы гораздо выше материальной. Такой богатый материал для изучения! Это, безусловно, стало бы мировой сенсацией. Ничего подобного не происходило со времен раскопок Трои Шлиманом.

Ширман неожиданно засмеялась.

— Но все же клад — выдумка! — продолжила она. — Фальсификация или, может, ошибка. Венецианец так ничего и не нашел. В тех местах потом многие отчаянно копали без результата. Фанатиков подкупает то, как подробно описывается и местоположение кургана, и содержимое гробницы. Эта точность заставляет верить в реальность клада.

Оказалось, что пока я возился в музее, на улице уже смеркалось. Было очень тепло, я снял пиджак и решил, что хорошо бы пройтись. На каждой скамейке сидели парочки, крепко обнявшись и слившись в единое. Из арок дворов, умножая громкость, доносились звуки поцелуев. Настроение мое испортилось в тот миг, когда я вспомнил, что Глаша Эберг ждала к ужину какого-то журналиста. И решил, что к Эбергам, пожалуй, не пойду. Домой тоже не хотелось, а лучше вот что!

Связаться с отдаленными станицами по телеграфу было невозможно. Его там не было. Но все же существовал один способ получить ответ как можно скорее. Как только было завершено строительство московской башни по проекту инженера Шухова, на ней установили опору для радиопередатчиков, более мощных, чем радиостанции Парижа и Берлина. Из Москвы вещание шло на крупные города, в том числе и на Ростов.

Местная станция после Гражданской перешла от военных в ведение Народного комиссариата почт и телеграфов. Ее основной задачей был прием декретов, циркуляров и «Радиовестников РОСТА». Но здешняя станция была приемно-передаточной и держала связь не только с Москвой, но и с несколькими краевыми городами, крупными станицами. К тому же работала по круглосуточному расписанию. Скорее всего, с ее помощью выйдет быстрее получить и ответ на запрос из Петрограда.

Как частенько это бывало в городе, с адресом вышла некоторая путаница, а именно — находилась ростовская станция в армянской Нахичевани. На Софиевской площади, названной так в честь рядом стоящей церкви. И занимала она здание бывшей церковно-приходской школы. Разыскал я ее быстро. Одноэтажный дом с колоннами и узорами, выложенными кирпичом, вплотную примыкал к церкви с одноярусной звонницей.

Если подумать, то выходит, новая власть продолжила традицию старой, разместив почти здесь средство связи не только с небесами, но и с землей. Молитвы о здравии и за упокой, посылаемые гражданами, сменились четкими требованиями ведомств и учреждений.

Над моей головой внезапно раздался хриплый голос. Рупор репродуктора выплюнул: «Всем, всем, всем! В 4 часа дня по декретному времени[74] с Центральной радиотелефонной станции Наркомпочтеля будет передана подборка сообщений о праздновании Первого мая на местах. — Голос захрипел и добавил: — Трансляция концерта русской музыки — скрипка».

Редкие прохожие останавливались, слушали.

Заведующий радиостанцией, равно как и ранее священнослужители, жил в том же в здании ввиду режима работы. Тут же размещались аппаратная и местное почтовое отделение. Он провел меня к радисту.

— Гладков. — Радист, заросший щетиной по самые уши, очень молодой и мрачный, в белой рубашке и широких подтяжках, не оборачиваясь, пожал мне руку.

Сказав, что хочу как можно скорее отправить запрос в Петроград, а главное — связаться со станичным исполкомом — вот название, я положил перед радистом блокнотный лист. Гладков, поскребывая щетину, записал мой запрос, переспрашивая нужные фамилии и названия канцелярий. Уверил, что у них «сигнал идет без всякой проволоки и без проволочек». Пообещал дать ответ на следующий день, с утра, как можно раньше.

Было уже совсем поздно. Длинные тени, редкие фонари. Очень тепло, совсем близка жара, которая всегда обрушивается на город, не дав раздышаться весне, и превращает тротуар в раскаленную сковороду. В арке двора навстречу мне поднялись фигуры. Я рассмотрел троих, еще один курил, сидя на ступенях железной лестницы, ведущей на общий балкон. В темноте вспыхивал огонек.

— Слышь-ка, ты с дяди Боруха квартиры? — Спрашивающий цыкнул и притушил папиросу — Тут говорят, ты вроде доктор. А другие, шо с уголовки…

Очевидно, новые жильцы. Проясняют обстановку.

— А кто нужен, врач или милиция? — я лениво ответил вопросом на вопрос. День выдался длинным, и мысли мои были заняты совсем иным.

Силуэт поднялся, железные ступеньки загремели.

— Знакомство хотим наладить. Стукнули тебе в квартеру раз-другой, разузнать, что за человечек живет, — голос хриплый, свистящий. Откашлялся, сплюнул.

— Вот и познакомились. Давно такой кашель у вас?

— А шо? С малолетства. — Силуэт несколько растерялся. Вопрос явно поставил его в тупик. И, видимо, не только его.

— Че ты тут вола водишь… — решил вступить тот, что стоял ближе.

— У вас, думаю, астма. Плохо может закончиться, — ответил я Силуэту, игнорируя реплику.

— Шо? Какая астма?

— Лучше всего вам курить не такие крепкие папиросы. Это я говорю как врач. Против бронхоспазмов, ваших хрипов, помогает атропин. Вы зайдите через пару дней. И не нужно больше беспокоить Фейгиных, в смысле дядю Боруха.

— Ишь ты, — присвистнул мне вслед еще один.

Уже поднимаясь по лестнице, я услышал:

— До тебя с гэпэу приходили, а может, легавые. При портфелях и шляпах.