— Я узнал, что случилось с сыном Светловой. Жду тебя в ресторане напротив моего офиса, часа через два.

– Именно. Элемент сомнения. Возможно, что в ту ночь полнолуния могло и не быть, поэтому и сослагательное наклонение. Цезарю повезло с луной.

— Я буду, — заверила я и отключилась.

– Почему, отец Джо?

Следующие пару часов я не находила себе места, пытаясь предположить, что же мне расскажет Костя. На место встречи я явилась за тридцать минут, выпила две бутылки воды, три раза сходила в уборную. Время тянулось очень медленно. Наконец у входа я заметила знакомую фигуру. Костя махнул мне рукой. Снял пальто и направился ко мне.

– Потому что, мальчик, он вторгся в чужую страну в полной темноте. Тогда не было никаких мощных прожекторов, не было маяков, чтобы держать корабли подальше от скал, а ему нужен был ровный пляж между утёсами, покрытый галькой, на который можно было бы высадиться. Поэтому лунный свет ему очень помог.

Тут же подскочивший официант принял заказ. Я не сводила с Кости глаз.

– А он вторгся и в Ирландию тоже?

— Дырку просверлишь, — усмехнулся он.

– Нет. Старая Ирландия оставалась непокорённой в течение ещё последующих двенадцати веков. Много лет спустя после того, как святой Патрик принёс нам христианство. И тогда в Ирландию пришли уже не римляне, а британцы. А ты, хитрюга, пытаешься отвлечь меня от «Истории Галльских войн» Цезаря?

— Если надо будет, я и две могу, — улыбнулась я. — Для симметрии.

– А разве мы не можем поговорить об Ирландии, отец Джо? Я был уже почти во всех европейских странах, но никогда в Ирландии.

— История такая. Мальчонку действительно оставили в роддоме. Два месяца он лежал в педиатричке. Каким-то чудом добрал положенные граммы и оказался в доме малютки.

– Почему бы и нет? Мы можем прочесть о том, как Цезарь высадился на Пивенси-Бей завтра. Что ты хочешь узнать?

– Вы из богатой семьи? У ваших родителей был хороший дом и широкие угодья, как у моих?

— Парень очень хотел жить, — присвистнула я.

– Нет, у них не было. Поскольку самые большие угодья принадлежат английским или англо-ирландским семьям. А семья Килфойлс восходит ещё к временам до норманнского завоевания. Но мои родители были всего лишь бедными фермерами.

— Да. Детей, в свидетельстве о рождении которых стоит прочерк в графах мать и отец, быстро усыновляют. В первую очередь тех, у кого нет проблем со здоровьем.

– А что, большинство ирландцев бедные?

— У сына Светловой были? — предположила я.

– Ну, у большинства людей, живущих в деревне, нет серебряных ложек. Большинство из фермеров – арендаторы, которые зарабатывают себе на жизнь на своём клочке земли. Мой народ именно таков. Я сам вырос на маленькой ферме близ городка Мулленгар. Мой отец возделывал землю от рассвета до заката. Нас, детей, было девятеро. Я был вторым сыном в семье, и мы питались в основном картошкой с молоком, которые давали наши коровы, а также свёклой с полей.

— На самом деле нет, — покачал головой Костя. — Просто недоношенные дети догоняют своих сверстников только годам к трем. Кто-то с последствиями вроде нарушения зрения или слуха, отставанием в развитии. Ну а Светлову повезло: он хоть и догнал других детей только ближе к трем с половиной, но обошелся без последствий.

– Но вы получили образование, отец Джо.

— То есть он жив? — осторожно спросила я.

– Конечно, я получил. Ирландия хотя и бедна, но она просто полнится святыми, учёными, поэтами и солдатами, а теперь и несколькими священниками. Ирландцам важна любовь к Богу и образованию. Именно в таком порядке. Поэтому мы все ходили в деревенскую школу, которой управляли наши отцы. Школа находилась в трёх милях от наших домов, и надо было идти пешком. И так всю дорогу, каждый раз. Летними вечерами до поздней ночи, а также по выходным мы помогали нашему отцу на ферме. А затем мы делали домашнюю работу при свете единственной свечи, пока не засыпали. Пятеро из нас спали на одной койке, а четверо спали с родителями.

— Да, — улыбнулся Костя. — Вполне, проживает в нашем городе. Его так никто и не усыновил.

– Mon Dieu, разве у вас не было десяти спален?

— Понятно, — кивнула я, вспоминая свое детство. — Всем нужны новорожденные, здоровые и красивые.

– Послушай, паренек, твоя спальня в château больше, чем был весь наш фермерский домик. Ты гораздо счастливее, чем ты думаешь.

— Примерно так, — развел он руками. — Не мне тебе рассказывать.

– Но с тех пор вы прошли большой путь, отец Джо.

— Получается, ему, как и Миле, сейчас уже девятнадцать, значит, он выпустился из детского учреждения?

– Да, действительно. И я каждый день задаюсь вопросом, почему Господь облагодетельствовал меня подобным образом.

— Да, после дома малютки он попал в детдом, что на улице Заречной. Ну а чуть больше года назад по достижении совершеннолетия поступил в строительный техникум. Прописан в общежитии при нем.

– Но вы всё же получили образование.

— Значит, учится там? — уточнила я.

– Да, и хорошее. Мы получили его благодаря терпению, любви и ремню. Чтение и письмо, арифметика и латынь, история и немного географии, потому что наши отцы никогда нигде не бывали и думали, что и с нами будет то же.

— Скорее числится, — хмыкнул Костя и протянул мне лист из блокнота. — Вот, тут адрес, ну и имя — Воскресный Демид Сергеевич.

– Но почему вы решили стать священником, отец Джо?

— Значит, от матери ему даже имени с фамилией не досталось? — протянула я. — Впрочем, никто не ожидал, что мальчик вообще выживет. Отсюда и фамилия, наверное.

— Ну да, медперсонал решил, что это сродни воскрешению, — подхватил Костя.

– Ну, каждое утро перед занятиями мы слушали мессу и, конечно, каждое воскресение мы ходили в церковь. Я стал служкой у алтаря и проникся духом мессы. Бывало, я смотрел на большую деревянную фигуру над алтарём и думал, что если Он сделал это для меня, то, возможно, я должен служить Ему так хорошо, как только смогу. Я хорошо учился в школе и перед окончанием спросил, нельзя ли направить меня в семинарию.

Мы простились, а я опустилась на подоконник в коридоре между горшком с фикусом и забытой кем-то кипой бумаг.

Я знал, что мой старший брат получит ферму, и так я не стану лишним ртом. И мне повезло. Меня послали в Мулленгар на собеседование и запиской от отца Габриеля из школы. Меня приняли в семинарию в Килдэйре, за много миль от дома. Это было для меня большим приключением.

Если подытожить: сын Вероники выжил вопреки прогнозам врачей и вообще всему. Более того, все это время жил в этом же городе. Было ли об этом известно Светловым — непонятно. Вряд ли Вероника интересовалась судьбой ребенка.

– Да, но сейчас вы ездите с нами в Париж и Лондон, Санкт-Петербург и Берлин.

Шла бы речь о сестре, это многое объяснило бы. Как минимум то, что в городе с разницей в несколько недель умирает одна и та же девушка.

– Да, но это сейчас, но когда мне было пятнадцать, поездка в Килдэйр была для меня большим приключением. Там меня подвергли ещё тестам, и я учился много лет до посвящения в духовный сан. В моём классе было много таких, как я, поэтому сам кардинал-архиепископ приехал из Дублина, чтобы посвятить нас. Когда это всё закончилось, я думал, что уеду и проведу остаток жизни в качестве скромного священника с церковным приходом где-нибудь на западе, возможно, где-то в Конноте, и подобную участь я принял бы с радостью в сердце.

Я не заметила приближения Селиванова: он остановился в метре от меня. Стоял и смахивал невидимые пылинки со своего зеленого свитера.

Но директор нашей семинарии отозвал меня обратно. Он был с другим человеком, которого я не знал. Им оказался епископ Делани из Клонтарфа, ему нужен был личный секретарь. Ему сказали, что у меня хороший почерк и стиль, и спросили, заинтересован ли я в этом месте. Должен сказать, это было слишком хорошо, чтобы быть правдой. Мне был двадцать один год, а меня приглашали жить во дворце епископа и давали работу секретаря – человека, ответственного за целую епархию.

— Ты чего здесь? — кивнул он на подоконник.

Так я отправился вместе с епископом Делани – хорошим и святым человеком – и провёл пять лет в Клонтарфе, и узнал много интересного.

— Сын Светловой выжил, вырос и живет в нашем славном городе.

– Почему вы там не остались, отец Джо?

— Вот как, — вроде бы не поверил Антон. — Светлова об этом знала?

— Боюсь, что на этот вопрос сможет теперь ответить только он сам.

– Я подумал, что я мог остаться, пока церковь не подыскала другую работу для меня. Возможно, приход в Дублине или Корки, или в Вотерфорде, но тут снова вмешался случай. Десять лет назад папский нунций – посол Папы в Британии – приехал из Лондона, чтобы навестить папские провинции, и провёл три дня в Клонтарфе. С ним, кардиналом Массини, приехала его свита, и одним из свиты был монсеньёр Эмонн Бирн из ирландского колледжа в Риме. Мы очень быстро поладили. В разговоре мы быстро выяснили, что родились на расстоянии не более десяти миль друг от друга, хотя он и был на несколько лет старше меня.

— Я не сомневаюсь в твоей способности задавать правильные вопросы, — подмигнул Селиванов и пошел к лестнице.

Кардинал отправился дальше, и я больше об этом не думал. Четыре недели спустя на моё имя пришло письмо от главы ирландского колледжа, предлагавшего мне место. Епископ Делани сказал, что ему жаль, что я его покидаю, но дал мне своё благословение и призвал меня воспользоваться таким шансом. И вот я упаковал мою единственную сумку и на поезде отправился в Дублин. Я думал, что этот город велик, пока не добрался до Лондона. Конечно, я никогда прежде не видал подобного места и не помышлял, что город может быть таким огромным и величественным.

Я в себе тоже не сомневалась, а потому без промедления отправилась к общежитию. Строительный техникум располагался в историческом здании в центре города. Вдали от основных улиц, в коротком и узком переулке. Особняк начала прошлого века радовал глаз отреставрированным фасадом персикового цвета. Что неудивительно, учитывая, что заведение готовит строителей. Напротив него красовалось добротное здание общежития в четыре этажа. Не такое интересное по архитектуре. Хотя в расцвет советских времен, когда оно было построено, наверняка выглядело очень современным.

В холле рядом с турникетом за хлипким столом сидела дородная дама преклонного возраста. На плечах шаль, на лице негодование.

Затем был другой паром, во Францию, затем ещё один поезд, на этот раз в Париж. Передо мной открылся ещё один удивительный вид; я с трудом мог поверить собственным глазам. Последний поезд провёз меня сквозь Альпы и прямо в Рим.

— Коврик почто положен? — крикнула она, очевидно, обращаясь ко мне: никого другого в помещении не было.

– Рим вас удивил?

Я молча вернулась к порогу, тщательно вытерла ноги о то, что она назвала ковриком. Хотя растянутый кусок ткани больше напоминал половую тряпку.

— Тщательней вытирай, — комментировала она, не сводя с меня глаз. — Носят мне с улицы всю грязь.

– Он меня потряс и внушил мне благоговейный страх. Здесь был сам Ватикан, Сикстинская капелла, собор святого Петра… Я стоял в толпе и смотрел вверх на балкон, и принял благословение Городу и Миру от самого Его Святейшества Папы. Я задавался вопросом, как мальчику с картофельной грядки удалось продвинуться так далеко и стать такой привилегированной персоной. Поэтому я написал домой своим родителям, рассказав им всё, что со мной произошло, и они носили это письмо по всей деревне, показывая его, и стали знаменитостями.

– Но почему вы живёте сейчас с нами, отец Джо?

– Ещё одно совпадение, Пьер. Шесть лет назад твоя мама приехала петь в Рим. Я ничего не знал об опере, но случайно один член труппы – ирландец – свалился с инфарктом за кулисами. Кто-то побежал искать священника, а в ту ночь дежурил я. Я ничего не смог сделать для бедняги, кроме как совершить последние обряды, но его отнесли по настоянию твоей мамы в её гримёрку. Именно так я с ней и встретился. Она была очень расстроена. Я пытался успокоить её, объяснив, что деяния Господни не злы, даже если Он призывает одного из своих созданий к Себе. К тому времени я освоил итальянский и французский, поэтому мы говорили на французском. Её очень удивило, что кто-то говорит на обоих этих языках, плюс ещё на английском и на гельском.

— Я… — начала было, снова приближаясь к турникету.

У неё были свои проблемы. Делая свою карьеру, она путешествовала по всей Европе: от России до Испании, от Лондона до Вены. Твоему отцу надо было уделять время своим поместьям в Нормандии. Тебе было шесть, и ты отбился от рук, процесс твоего образования и воспитания постоянно прерывался из-за постоянных переездов, а для закрытой школы ты был ещё слишком мал, и в любом случае она не хотела с тобой расставаться. Я предложил ей нанять какого-нибудь местного учителя, чтобы он путешествовал с вами повсюду. Она обдумывала это, а я вернулся к своим занятиям в колледже.

— К кому пришла? — грозно перебила меня она. — Документы вынимай.

— К Воскресному, — ответила я и действительно достала документы.

Её ангажемент длился неделю, и за день до её отъезда меня вызвали в офис к директору, и там была она. Безусловно, её визит произвёл сильное впечатление, она же хотела, чтобы я стал твоим учителем: для твоего общего образования, духовного наставления, а также для «мужской руки». Я был ошарашен и пытался отказаться.

Я раскрыла удостоверение и помахала им перед вахтершей, надеясь, что ей трудно будет прочитать, что в нем значится.

Но директор не принял моих отказов и буквально приказал мне принять предложение. Поскольку послушание – один из наших обетов, то кости были брошены. И с тех пор, как ты знаешь, я с вами. Пытаюсь впихнуть немного знаний в твою голову и предотвратить твоё превращение в полного варвара.

— Вот как, — она скрестила руки на груди. — Что натворил-то?

– Вы жалеете об этом, отец Джо?

— Ничего, — пожала я плечами. — Воспитательная беседа, новый указ у нас.

– Нет, я не сожалею. Потому что твой отец – прекрасный человек, лучше, чем ты полагаешь. А твоя мама – великая женщина, с удивительным даром от Бога. Конечно, я живу и питаюсь слишком хорошо, а потому должен всё время налагать на себя епитимью во искупление того, что живу столь роскошной жизнью, но я видел много удивительных вещей: города, от которых захватывало дух, картины и галереи, чьи собрания легендарны, оперы, которые заставляли меня плакать, – и всё это видел я, мальчик с картофельной грядки.

— Это правильно, — кивнула женщина. — Преступность нужно предотвращать.

– Я рад, что мама выбрала вас, отец Джо.

— А он склонен? К преступности?

– Спасибо тебе за эти слова. Но ты уже не будешь так радоваться, когда мы вновь вернемся к чтению «Истории Галльских войн» Цезаря. И этим мы займёмся сейчас, потому что сюда идёт твоя мама. Встань, паренёк.

— А черт его знает, мутный он какой-то.

– Что вы тут делаете вдвоём? Мы вошли в Роудс. Солнце взошло, туман развеялся, и с носа корабля вы можете увидеть Нью-Йорк, расстилающийся перед нами. Оденьтесь потеплее и идите посмотреть, потому что это одна из величайших достопримечательностей в мире, и если обратно мы будем отплывать в темноте, то вы никогда не увидите его.

— Где я могу его найти?

– Очень хорошо, госпожа, мы уже выходим. Похоже, тебе опять повезло, Пьер. Сегодня мы больше не будем читать Цезаря.

— Третий этаж, восьмая комната. От лестницы налево.

– Отец Джо?

Она открыла турникет, а я направилась к лестнице. Нужную дверь нашла без труда. Постучала и услышала протяжное:

– М-м-м?

— Кто?

– А в Нью-Йорке будут какие-нибудь интересные приключения?

— Я, — не нашла я более подходящего ответа.

– Более чем достаточно, поскольку капитан сказал мне, что на пирсе нас ожидает огромная толпа встречающих. Мы остановимся в «Уолдорф-Астории» – одном из самых крупных и знаменитых отелей на свете. Через пять дней, с выступления твоей матери, откроется новый оперный театр, и она будет выступать в нём каждый вечер в течение недели. За это время мы, я думаю, сможем немного осмотреться, посетить достопримечательности, покататься на этих новых поездах. Я читал об этом в книге, которую купил в Гавре…

— Заходи.

Я пожала плечами, потянула за ручку и вошла. Комната была узкая и длинная, рассчитана на двоих. Всего тут было по паре: кроватей, столов, тумбочек и табуретов. Только холодильник одиноко громоздился у входной двери. Ему компании не досталось.

Смотри сюда, Пьер. Разве это не чудесный вид? Лайнеры и буксиры, линейные грузовые суда и чартерные грузовые суда, шхуны и гребные суда. И как это они все ухитряются разминуться? А вот и она, посмотри налево: сама Леди-с-факелом, статуя Свободы. Ах, Пьер, если бы ты только знал, сколько гадких людей, сбежавших из Старого Света, видели, как она возникает из тумана, и знали, что начинают новую жизнь. Их миллионы, включая мужчин и женщин из моей собственной страны, потому что после Великого Голода половина Ирландии переехала в Нью-Йорк – они забились в каюты четвертого класса и выходили на палубу морозным утром, чтобы увидеть, как город приближается к ним, и надеясь, что их пустят туда.

— Ты кто? — Парень, сидевший за столом, поставил кружку и отодвинулся. — Новенькая, что ли?

С тех пор многие из них расселились по стране, некоторые из них дошли даже до Калифорнии и создали новую нацию. Но многие по-прежнему живут в Нью-Йорке, в этом городе больше ирлано-американцев, чем в Дублине, Корки и Белфасте вместе взятом. Так что здесь я буду чувствовать себя как дома, мой мальчик. Наверное, я даже смогу выпить пинту хорошего ирландского портера, который уже не пил много лет.

Он был очень худым и длинным, а на макушке у него торчал забавный чубчик рыжих волос, уложенный на одну сторону.

Так что да, Нью-Йорк действительно станет для нас всех настоящим приключением, и кто знает, что случится с нами здесь? Господь знает, но Он нам не скажет. Так что мы сами должны это выяснить. А теперь пора нам пойти переодеться для торжественной встречи. Молодая Мэг останется с твоей мамой; а ты, пока мы будем добираться до отеля, держись ближе ко мне.

— Демид… — начала было я.

– ОК, отец Джо. Ведь так же говорят американцы. ОК. Я прочёл это в книге. Вы будете за мной приглядывать в Нью-Йорке?

— Так нет его, видишь же, — рявкнул парнишка.

– Конечно, мальчик. Разве я не всегда так делаю, когда твоего отца здесь нет? А теперь беги, надень лучший костюм и помни о хороших манерах.

— Я думала, рыжие должны помогать друг другу, — растянула я рот в улыбке.

— Слушай, если ты от него беременна или он у тебя денег занял, так я за соседа не в ответе. Когда появится — не знаю, хочешь — сиди жди, — он кивнул на кровать напротив.

8

— Ничего такого, — ответила я, потупив взгляд.

Сообщение Бернарда Смита

На кровать все-таки осторожно присела, сложила руки на коленях и попросила:

Портовый хроникёр, New York American, 29 ноября 1906

— Расскажи мне о нем.

— Что? — удивился парень.

Нам было предложено доказательство – если какие-либо доказательства вообще были нужны, – что большая бухта Нью-Йорка стала самым огромным магнитом в мире, притягивающим самые крупные, самые роскошные лайнеры на свете. Всего лишь десять лет назад всего лишь три роскошных лайнера курсировали по Северо-Атлантическому маршруту от Европы до Нового Света. Этот вояж был тяжёлым, и большинство путешественников предпочитало летние месяцы. Сегодня буксиры и лихтеры испортили выбор.

У Британской Inman Line сейчас выполняет регулярные рейсы City of Paris. Компания Cunard сравнялась со своими соперниками благодаря своим лайнерам Campania и Lucania, а компания White Star Line ответила лайнерами Majestic и Teutonic. Все эти британские компании сражаются за привилегию вывозить богачей и знаменитостей из Европы для ознакомления с гостеприимством нашего великого города.

Вчера настала очередь Générale Transatlantique из Гавра, Франция, отправить жемчужину своей короны, лайнер La Lorraine, сестру такого же роскошного корабля как La Savoir, чтобы она заняла своё истинное место на реке Гудзон. La Lorraine принесла нам не только пассажиров, представляющих собой сливки высшего общества Франции, но она доставила нам дополнительный и экстра специальный приз.

— Я Таня, а ты? — резко переключилась я, поняв, что разговор скоро зайдет в тупик.

Удивительно, что с самого утра, пока французский корабль ещё только огибал Батарею, экипажи и двуколки уже запрудили Canal Street и Morton Street, так как обитатели великосветских особняков стремились найти себе местечко, чтобы поприветствовать нашу гостью в истинно нью-йоркском стиле.

— Артем, — неуверенно произнес парень, будто имя свое вспомнил не сразу.

И кто же она была? Никто иная как Кристина, виконтесса де Шаньи, которую многие считают величайшей певицей-сопрано в мире. Только не говорите этого Нелли Мелба, которая должна прибыть через десять дней.

— Пива хочешь?

— Хочу, — опешил он. — А у тебя есть?

Пирс № 42 был весь разукрашен американскими флагами и флагами Триколора; в то время как всходило солнце и исчезал туман, взорам открывалась La Lorraine, вокруг которой суетились буксиры, помогая её торжественному подходу к пирсу на берегу Гудзона. Свободное место ценилось буквально на вес золота, потому что повсюду были ликующие толпы, в то время как La Lorraine приветствовала нас тремя звучными гудками противотуманной сирены, а более мелкие суда ответили ей в унисон. В начале пирса стоял помост, увешанный французскими флагами и Old Glory – флагом Соединённых Штатов Америки, – с которого мэр Джордж Б. МакКлеллан обратится к мадам де Шаньи с официальным приветствием в честь её прибытия в Нью-Йорк – всего лишь за пять дней до её торжественного выступления в новой Манхэттенской Опере.

— У меня нет, но я схожу.

У основания помоста колыхалось море сияющих цилиндров и дамских шляпок, так как половина нью-йоркского общества желала хоть краешком глаза узреть прибывшую звезду. С соседних пирсов докеры и портовые грузчики, которые, конечно, никогда не слышали об опере или сопрано, взобрались на подъёмники, чтобы удовлетворить своё любопытство. Прежде чем с La Lorraine сбросили причальный швартов, каждое мало-мальски пригодное для этого строение на пирсе было черно от заполнявших его крышу зрителей. Рабочие французской пароходной компании расстелили красный ковёр от помоста до сходней судна.

— Рыжие должны помогать друг другу? — усмехнулся он.

Таможенные служащие поспешили к сходням, чтобы выполнить все необходимые формальности для дивы и её спутников в её личной каюте, хотя мэр и прибыл на пирс в сопровождении виднейших представителей нью-йоркской полиции, пожаловавших туда с должной помпой. Он и представители Сити Холла и Таммани Холла, которые прибыли вместе с мэром, направились к помосту, в то время как полицейский оркестр играл «Звёздно-полосатый флаг». Все обнажили головы, а городские власти занимали свои места на помосте, глядя на сходни.

— Типа того, — ответила я и поднялась с кровати.

Что касается меня, то я не остался на первом этаже, где размещалась пресса, а расположился у окна на втором этаже товарного склада прямо на пирсе и отсюда я мог лучше обозревать всё происходящее, чтобы описать читателям American всё в лучшем виде.

Вахтерша удивилась моему вопросу, но все-таки подсказала, где ближайший магазинчик. Он находился в противоположном конце переулка. Я купила несколько банок пива и вернулась в восьмую комнату. Определила их в холодильник, одну протянула Артему, а вторую оставила себе.

— За знакомство, — предложила я, выдав свою самую лучшую улыбку.

На борту La Lorraine пассажиры первого класса стали покидать свои каюты и явно наслаждались величественным видом, но пока не сходили на берег, ожидая окончания этих церемоний. Я видел выглядывающие из нижних иллюминаторов лица пассажиров третьего и четвертого классов, которые пытались разглядеть, что же происходит.

— Ну рассказывай, что за проблема у тебя, — громко втягивая пиво, спросил парень.

Без нескольких минут десять на палубе La Lorraine загомонили, потому что стало видно, что показавшиеся на палубе капитан и старшие офицеры, окружив женскую фигурку, сопровождают её к бортам. После сердечных прощаний со своими французскими соотечественниками мадам де Шаньи начала свой спуск по трапу, чтобы впервые ступить на американскую землю. Там её уже ожидал мистер Оскар Хаммерштейн, владеющий и управляющий Манхэттенской Оперой, чья настойчивая целеустремлённость заставила виконтессу и Нелли Мелбу пересечь Атлантику, чтобы спеть для нас.

— Я с Демидом всего пару недель знакома, — легко соврала я. — Он о себе почти ничего не рассказывает, а впечатление производит противоречивое.

Старомодным жестом, какой уже нечасто увидишь в нашем современном обществе, он поклонился и поцеловал её протянутую руку. По пирсу пронёсся громкое «о-о-о!», и послышался свист портовых рабочих, сидящих на подъёмниках, но настроение царило скорее радостное, чем издевательское, и жест был встречен громом аплодисментов – они исходили от группы шёлковых цилиндров, собравшихся вокруг помоста.

— Есть такое, — усмехнулся Артем.

Вступив на красный ковёр, мадам де Шаньи повернулась и под руку с мистером Хаммерштейном последовала к помосту, причём проделала она это с тем поразительным изяществом, которое обеспечило бы ей пост мэра вместо МакКлеллана; она помахала и улыбнулась лучезарной улыбкой докерам, торчащим наверху портовых кранов и свешивающимся с них. Они ответили ей ещё более громким свистом, на этот раз восхищённым. Поскольку никто из них никогда не слышал, как она поёт, этот жест пришёлся как нельзя более к месту.

— Честно говоря, не хочется зря тратить время. Тем более мой бывший мне изменял и расставание у нас вышло болезненным. Не хочу повторения, понимаешь?

— Чего тут не понять, — понизив голос, ответил он.

Благодаря моему сильному биноклю я мог из окна хорошо разглядеть леди. В свои тридцать два года она была красивой, подтянутой и миниатюрной. Всем было известно, что поклонники оперы удивлялись, как это подобный голос мог быть оправлен в столь изящную хрупкую рамку. Несмотря на то, что температура воздуха на солнце едва достигала нуля градусов, она от шеи до лодыжек была затянута в плотно облегающее вверху бархатное пальто вино-красного цвета «Бургунди», отделанное у ворота мехом норки; тем же мехом были оторочены манжеты и подол, а на голове у неё была круглая казацкая шапочка-«кубанка», окаймлённая всё тем же мехом. Её волосы были собраны на затылке в красивый шиньон. Да, нью-йоркским модницам придётся поволноваться, когда эта леди будет прогуливаться по Peacock Alley.

— Не вынуждаю тебя на друга капать, просто прошу совета, — жалостливо пропела я.

За ней следовала её удивительно немногочисленная и несуетливая свита: её личная горничная и бывшая коллега мадмуазель Жири, двое секретарей, которые занимаются её корреспонденцией и организацией поездок, её сын Пьер, симпатичный мальчик лет двенадцати, вместе со своим учителем, ирландским священником в чёрной сутане и широкополой шляпе, тоже довольно молодо выглядящим, с открытой и приятной улыбкой.

— Какой он мне друг? — фыркнул он. — Просто сосед.

Леди взошла на помост, и мэр МакКлеллан по-американски пожал её руку и принялся за свои официальные приветствия, которые он уже через десять дней повторит для австралийки Нелли Мелба. Но если и были какие-то опасения, что мадам де Шаньи может не понять сказанного, то страхи вскоре рассеялись. Ей не потребовался перевод, и когда мэр закончил речь, она выступила вперёд и поблагодарила всех нас в самой любезной манере по-английски, с очаровательным французским акцентом.

— А учитесь на одном курсе?

— Да, на втором. Я учусь, а он просто стипендию получает.

Всё, что она говорила, и удивляло и льстило. После её слов благодарности мэру и городу она подтвердила, что её ангажемент будет длиться всего лишь неделю, и что она будет выступать в новой постановке в Манхэттенской Опере, и что это опера, совершенно новая, неизвестного американского композитора и ранее нигде не исполнялась.

— Из-за того, что детдомовский? — уточнила я.

Затем она раскрыла нам новые подробности. Действие оперы разворачивалось во время Гражданской войны, и опера называлась «Ангел Шилоха», речь в ней шла о борьбе между любовью и долгом, а действующими лицами были красавица-южанка и офицер-северянин, в которого она влюбилась. Мадам де Шаньи должна была исполнять партию Юджинии Деларю. Она добавила, что она читала либретто и видела партитуру в Париже, написанными от руки, и именно чистая красота произведения заставили её изменить её маршрут и пересечь Атлантику. Конечно, смысл её слов подразумевал, что деньги в её решении не играли никакой роли – явный укол в сторону Нелли Мелба.

— Выходит, ты знаешь?

Рабочие, сидящие на верхотуре вокруг пирса, во всё продолжение её речи хранили молчание, а потом радостно загалдели и засвистели, что выглядело бы невежливо, если бы не выражало так явно их восхищения. Она снова помахала им и направилась к лестнице, чтобы, спустившись вниз, сесть в поджидавший её экипаж.

— Да, он рассказал. Это меня вообще не смущает.

В этот самый момент в дотоле безупречно организованной и проходившей без сучка и задоринки церемонии произошли две вещи, которые явно не входили в первоначальный сценарий. Первая была весьма загадочной, и её свидетелями стали немногие, а вторая вызвала рёв одобрения.

— Ну и хорошо. Так-то у нас тут много ребят после детского дома. Некоторые даже вполне сносно учатся. Но не Демид.

— Он работает? — спросила я.

Пока она говорила, я по какой-то причине отвёл взгляд от помоста и увидел, что на крыше большого склада, находившегося как раз напротив меня, стоит странная фигура. Это был мужчина, который стоял неподвижно, уставившись вниз. На нём была широкополая шляпа и плащ, который струился вокруг него на ветру. В этой одинокой фигуре было нечто странное и смутно зловещее – в том, как он стоял высоко над нами и смотрел на леди из Франции, пока она говорила. Как он попал туда никем не замеченный? Что он делал? Почему он не был с остальной толпой?

— Демид бы и рад не работать, но хочется и поесть вкусно, и одеться нормально. На пособия не пошикуешь особо. А чтобы таких красоток, как ты, обхаживать, нужны средства.

Я навёл фокус своего бинокля на него. Наверное, он заметил отблеск на линзах, потому что внезапно поднял голову и уставился на меня. И тогда я увидел, что на нём была маска, и в течение нескольких секунд мне казалось, что он смотрит на меня с яростью через её прорези. Я услышал, как кричат несколько докеров, по-прежнему торчащих на холодной стали подъёмников, и увидел, как они показывают пальцами. Но к тому времени, как внизу стали поглядывать наверх, этот странный человек исчез с невозможной быстротой. Одну секунду он был там, а в следующую секунду горизонт стал абсолютно чист. Он исчез, словно его там никогда не было.

— А где он работает?

— Подолгу нигде не задерживается. Сейчас на автомойке, до того — на заправке. Ничего интересного.

Несколько секунд спустя после этого холодящего душу исчезновения неприятное впечатление было развеяно громом аплодисментов и смехом. Мадам де Шаньи появилась с обратной стороны подмостков и уже подходила к экипажу с ливрейными лакеями, приготовленному для неё мистером Хаммерштейном. Мэр и отцы города следовали за нею, и все увидели, что между их гостьей и экипажем, за красным ковром, растекалась грязная лужа тающего снега, явно оставшаяся после вчерашнего снегопада.

— А почему часто меняет место работы?

Крепкие мужские ботинки легко преодолели бы это препятствие, но изящные туфельки французской аристократки? Полиция Нью-Йорка стояла и в ужасе глазела на эту лужу, но ничего не предпринимала. Затем я увидел, как молодой человек перепрыгнул через барьер, отгораживающий прессу. На нём было собственное пальто, но через руку было перекинуто ещё что-то, что оказалось большим вечерним плащом. Он бросил его в грязную жижу между оперной звездой и открытой дверцей её экипажа. Леди улыбнулась лучезарной улыбкой, ступила на плащ и через две секунды была уже в своём экипаже, а кучер закрывал за ней дверцу.

— Кто ж его знает. Он и девушек часто меняет. Так что ты это… не надейся особо.

Молодой человек поднял свой мокрый испачканный грязью плащ и обменялся несколькими словами с лицом, выглядывающим из окошка экипажа, прежде чем экипаж отъехал. Мэр МакКлеллан похлопал молодого человека по спине, и я убедился, что это был мой собственный молодой коллега из моей газеты.

— Да, я так и думала, — опустила я взгляд и глотнула из банки.

Всё хорошо, как говорится, что хорошо кончается, и приветствия Нью-Йорком леди из Парижа прошли очень хорошо. Теперь её устроили в самом лучшем номере «Уолдорф-Астории», и её ждёт пять дней репетиций и забот о собственном голосе, прежде чем она, без сомнения с триумфом, дебютирует в Манхэттенской Опере 3 декабря.

— Найдешь себе нормального парня, с Демидом ловить нечего. Была тут у него одна, ходила, ходила, а потом перестала резко. Я у него спрашиваю: где девка-то твоя? А он мне: какая? Будто уже и не помнит, о ком я. Так и о тебе не вспомнит скоро.

А тем временем, как я подозреваю, один мой молодой коллега из нашей редакции будет объяснять всем и каждому, что дух сэра Уолтера Райли всё ещё жив.

— Что за девушка?

— Красотка вроде тебя, — проникновенно произнес Артем и перевел взгляд в окно.

9

— А что они тут делали? В смысле… — Я остановилась. — Ну, как общались?

Предложение Чолли Блума

— Не переживай, тут они ничего не делали, — рассмеялся он и расправил плечи. — Я бы не позволил. У нас договоренность: баб… девушек то есть, в комнату не водить.

Бар Луи, угол Пятой авеню и 28-й улицы, Нью-Йорк, 29 ноября 1906

— А куда же водить, если не в комнату? — растерялась я.

Я когда-нибудь говорил вам, ребята, что работа репортёра в Нью-Йорке – лучшая работа в мире? Я говорил? Ну, тогда извините меня, я снова это скажу. В любом случае, вам придётся меня извинить, потому что угощаю я. Барни, ещё по кружке пива всем.

— У него «Матиз» есть.

Напоминаю вам. У вас должен быть нюх, энергия, изобретательность, достигающая практически уровня гениальности, и именно поэтому я говорю, что эта работа самая лучшая. Ну вот возьмём то, что случилось вчера. Кто-нибудь из вас был вчера утром на 42-м пирсе? Вам следовало бы там быть. Что за зрелище, что за событие! Вы читали утренний выпуск American? Молодец, Гарри, по крайней мере, хоть кто-то читает здесь приличную газету, хотя ты и работаешь на Post…

— Ясно, — ответила я. — Как ту девушку зовут, помнишь?

— Нет, мы не знакомились.

Теперь следует вам сказать, что это было не моё задание. Наш портовой хроникёр был там, чтобы осветить все события. У меня на то утро ничего не было, и я решил, что всё равно пойду, и Боже, как же мне свезло! Конечно вы, ребята, наверняка провалялись бы всё утро в постели, но именно это я и подразумеваю под энергией; ты всё время должен быть где-то и быть готовым встретиться со счастливым случаем. Ну и встретился я с ним? О да!

— Но он ведь как-то к ней обращался?

Кто-то сказал мне, что французский лайнер Lorraine должен причалить к 42-му пирсу, и что на нём прибудет та самая французская певица, которую я никогда не слышал, но которая является большой шишкой в оперном мире. Мадам Кристина де Шаньи. Я в жизни никогда не был в Опере, но подумал: «Какого чёрта?» Она звезда, никто и близко к ней не может подойти, чтобы взять интервью, поэтому я решил всё равно пойти и посмотреть. Кроме того, когда я последний раз пытался помочь французику, я практически сорвал крупную сенсацию, и у меня всё бы прокатило, если бы наш редактор не был такой четырёхзвёздный шлемль. Я рассказывал вам об этом? О том странном случае в E.M. Tower? Так слушайте, дело стало принимать ещё более странный оборот. Разве я солгу? А муфтий у нас – мусульманин?

— Наверное, — пожал плечами Артем. — Они в коридоре тусили в основном. При мне и не разговаривали особо. Она то дверь приоткроет, его позовет. То он по звонку из комнаты выйдет. Я пойду в душевую, смотрю: стоят, разговаривают.

Я спустился к пирсу как раз после девяти часов. Lorraine быстро приближалась. У меня была куча времени: эта швартовка всегда долго длится. Так что я показал свой пропуск громилам и направился к месту размещения прессы. Правильно я туда пошёл. Очевидно, что это должно было стать крупным официальным приёмом. Здесь был мэр МакКлеллан, весь Таммани-Холл, а также огромная тьма народу. Я знал, что всё мероприятие будет освещено специальным портовым корреспондентом, я его заметил в одном из окон, из которого открывался наилучший вид.

— Это она? — Я показала фото Милы на экране своего смартфона Артему.

— Она… а откуда у тебя фотка?

Исполнили гимны, и эта французская дама спустилась на пирс, она махала рукой толпам, и им это очень нравилось. Затем последовали речи: сначала говорил мэр, потом дама, наконец она спустилась с помоста и направилась к экипажу. Тут возникла проблема. Между ней и её экипажем оказалась огромная лужа талого снега, а красная ковровая дорожка кончилась.

— Тоже видела его с ней однажды, потом нашла в соцсетях, — легко соврала я.

Вам следовало бы это видеть. У кучера дверь была открыта так же широко, как и рот у мэра. МакКлеллан и Оскар Хаммерштейн стояли по бокам и не знали, что им делать.

— Ну ты даже больше меня о ней знаешь, значит, — хохотнул он.

— Значит, о чем общались, ты не слышал. Ну а как это выглядело со стороны? Похоже на влюбленных?

В этот момент случилось нечто странное. Я почувствовал, как меня кто-то толкает и пихает сзади, и кто-то что-то накинул мне на руку, в тот момент покоящуюся на барьере. Кто бы это ни был, он исчез через секунду. Я не успел его увидеть. Но то, что он перекинул мне через руку, было старым оперным плащом, старомодным и изношенным, такую штуку обычно не возьмёшь с собой и не наденешь на себя в столь ранний час – если вообще наденешь.

— Не знаю, что и сказать. Чтоб они обжимались по углам, я не видел. Бывало, просто тихо что-то обсуждали. Как-то раз я вышел в коридор, а с лестницы их голоса. Громко спорили о чем-то, даже ругались. Ясно было, что он недоволен чем-то. Может, с другим замутила.

Потом я вспомнил, что когда я был маленьким, мне подарили книжку с цветными иллюстрациями под названием «Герои сквозь века». В нём был один парень по имени Райли – я думаю, что они назвали его в честь столицы Северной Каролины, – в любом случае, однажды он снял свой плащ и бросил его на лужу прямо перед королевой Елизаветой Английской, и после этого он никогда больше не оглядывался. Так что я подумал, что если это хорошо для Райли, то это сгодится и для сынка миссис Блум. Так что я перелез через барьер для прессы и кинул плащ на лужу прямо перед виконтессой. Ну, ей это понравилось. Она прошлась прямо по плащу и села в коляску. Я поднял мокрый плащ и увидел, как она улыбается мне прямо из открытого окошка. Так что я подумал: «Кто не рискует…», и подошёл к окошку.

— Расслышал что-нибудь? — с надеждой спросила я.

«Моя госпожа, – сказал я – именно так надо говорить с такими людьми, – все говорят, что у вас невозможно добиться частного интервью. Это правда?»

— Ну он там ей высказывал, что потерял доверие. Что-то такое. Я потому и подумал про измену.

— Ясно, — вздохнула я.

Именно это и требуется, парни, в такого рода играх: чутьё, шарм, ну и приятная внешность, конечно. Что вы имеете в виду, говоря, что я «ничего по еврейским меркам»? Я неотразим. В любом случае, она очень красивая дама и смотрит на меня с лёгкой улыбкой. Я знаю, что Хаммерштейн за моей спиной просто рычит. Но потом она прошептала: «Сегодня вечером в семь в моём номере», и подняла окошко. Ну вот, теперь у меня есть первое эксклюзивное частное интервью.

— Да ладно, не расстраивайся. — Артем встал и достал еще две банки пива из холодильника.

И пошёл ли я? Конечно же, я пошёл. Но подождите, здесь кроется нечто большее. Мэр сказал мне, чтобы я отнёс почистить пиджак в чистку за его счёт: в ту чистку, в которой чистятся все его вещи, а затем я вернулся в редакцию очень довольный собой. Там я встретил Берни Смита – нашего портового репортёра – и угадайте, что он мне сказал? Когда французская дива благодарила МакКлеллана за его приветствие, он посмотрел на крышу склада, находящегося напротив него, и что он там увидел? Мужчину, глядящего вниз, в одиночестве, похожего на ангела смерти. Прежде чем он продолжил, я сказал Берни: «Не продолжай! На нём был тёмный плащ прямо до подбородка, широкополая шляпа и что-то типа маски, закрывающей его лицо».

— У меня еще есть, — подала я голос.

У Берни отвалилась челюсть, и он спросил: «Откуда ты знаешь?»

— Короче, Таня, найди себе кого поприличнее. У этого семь пятниц на неделе. Хочет жить хорошо, а ничего для этого не делает. Да и детдомовское прошлое все-таки… — неуверенно добавил он.

Теперь-то я знаю, что всё произошедшее в башне не было галлюцинацией. В этом городе действительно живёт Призрак, не позволяющий никому увидеть своё лицо. Я хочу узнать, кто он такой, что он делает и почему так заинтересован в этой французской оперной певице. Когда-нибудь я эту историю предам гласности… Спасибо, Гарри, спасибо, твоё здоровье. Ну, и где я остановился? А, да, моё интервью с дивой из Парижской Оперы.

— А он знает своих родителей?

Без десяти семь я в своём лучшем костюме вошёл в «Уолдорф-Асторию» так, будто владел ею. Прямо вниз по Peacock Alley, прямо по направлению к конторке портье, прямо рядом с дамами из высшего общества, дефилирующими здесь, чтобы себя показать и народ посмотреть. Очень величественно.

— Его из роддома отдали сразу, насколько я знаю. Не то чтобы у бомжей забрали или что-то такое. В общем, с родителями он ни дня не провел.

Человек за конторкой осматривает меня с головы до ног с таким выражением, словно мне надо было зайти с заднего входа.

— Неужели ничего о них не знает? Не пытался найти?

«Да?» – спрашивает он.

— Да кому он сейчас нужен, здоровый мужик, если от него ребенком отказались?

«Номер виконтессы де Шаньи», – говорю я.

— Ну… просто, чтобы знать, кто его родные мама и папа.

«Её светлость не принимают», – отвечает он.

— Однажды мы с ним выпили крепко, за жизнь разговаривать стали. Это еще на первом курсе было. Демид и сказал, что сразу после того, как из детдома вышел, твердо решил узнать, почему его бросили.

«Передайте, что мистер Блум в другом плаще прибыл», – говорю я.

В этот момент меня слегка передернуло, и я сделала большой глоток из банки, чтобы скрыть свою реакцию. Я прекрасно понимала желание парня. Это тот вопрос, который задает себе каждый воспитанник детдома. Часто он остается без ответа и ложится на сердце рваной раной.

Через десять секунд разговора по телефону он уже раскланивается и настаивает на том, чтобы лично проводить меня наверх. Так уж случилось, что в фойе оказался коридорный с большой посылкой, перевязанной ленточкой, которому нужно было по тому же адресу, так что мы все поднялись на десятый этаж.

— Узнал? — понизив голос, спросила я.

— Видимо, — пожал плечами Артем и глотнул пива. — Он только сказал, что лучше бы не знал правды. Говорил, что легче предполагать, что твои родители наркоманы или в тюрьме, чем знать, что живут в достатке и с другими детьми.

Вы когда-нибудь раньше бывали в «Уолдорф-Астории», ребята? Ну, это нечто. Дверь нам открыла другая французская дама – личная горничная. Милая, симпатичная, с изящными ножками. Она впустила меня, забрала посылку и провела меня в гостиную. Так говорю вам: в этой гостиной можно было в бейсбол играть. Она огромна. Позолота, плюш, с гобеленами, с драпировками – похоже на дворец. Горничная говорит мне: «Мадам одевается к ужину, скоро она к вам выйдет. Пожалуйста, подождите здесь». Я уселся на стул у стены. В комнате никого не было, кроме мальчика, который кивнул мне, улыбнулся и сказал мне «Bonsoir» по-французски, поэтому я тоже ему улыбнулся и сказал: «Привет». Он продолжил читать свою книгу, а горничная, чьё имя, кажется, было Мэг, прочла карточку на посылке. Потом она сказала: «А, это для тебя, Пьер», и тогда я узнал мальчика. Это был сын мадам де Шаньи, я видел его раньше на пирсе, он спускался вместе со священником. Мальчик взял подарок и начал снимать с него обёрточную бумагу, а горничная прошла через открытую дверь в спальню. Я услышал, как они там вдвоём хихикают и говорят по-французски, поэтому я пока оглядел гостиную.

— Да, это больно, — согласилась я.

Повсюду были цветы: букеты от мэра, от Хаммерштейна, от Совета директоров Оперы, а также от других доброжелателей. Мальчик срывает ленточку и бумагу, и я вижу коробку, затем он открывает её и вынимает оттуда игрушку. Мне нечего делать, поэтому я и смотрю. Странноватая это была игрушка для мальчика двенадцати лет, которому вот-вот должно было исполниться тринадцать. Я ещё могу понять боксёрскую перчатку, но игрушечную обезьянку…

— Он тогда сказал, что впервые в жизни узнал, что такое настоящее унижение, хотя в детдоме всякое бывало. Больше он к этой теме никогда не возвращался.

— Артем, можешь сохранить наш разговор в тайне?

И очень странная это была обезьянка. Она сидит на стуле, её лапки вытянуты вперёд, а в лапках – цимбалы. Затем я понял: она механическая и сзади у неё ключик. А также выяснилось, что это что-то вроде музыкальной шкатулки, потому что мальчик завёл её, и она начала играть мелодию. Её лапки двигались взад и вперёд, словно она била в тарелки, пока мелодия лилась из неё. Я без труда узнал её: «Yankee Doodle Dandy».

— Легко. — Он закинул ногу на ногу и пожал плечами.

Мальчик проявляет интерес к шкатулке, поднимает и рассматривает со всех углов, стараясь понять, как она действует. Когда шкатулка замолкает, он снова её заводит, и музыка снова играет. Через некоторое время он начинает исследовать фигурку обезьяны с другой стороны, приподняв кусочек ткани и обнаружив что-то вроде панели. Затем он подходит ко мне и очень вежливо спрашивает по-английски: «У вас есть перочинный нож, месье?» Конечно, у меня есть. Карандаши в нашем ремесле должны быть остро заточенными. Поэтому я одалживаю ему свой ножик. Вместо того чтобы вскрыть фигурку, он использует ножик как отвёртку, чтобы вывинтить четыре маленьких винтика на задней стороне шкатулки. Теперь он разглядывает механизм внутри шкатулки. Мне кажется, что это самый лучший метод сломать игрушку, но мальчик просто очень пытливый и хочет знать, как работает эта штуковина. Что касается меня, то у меня проблемы даже с консервной открывалкой.

— Последняя просьба. У тебя есть его фотка? Можешь скинуть, а то мне как-то неловко было его фотографировать?

— Сейчас найду, — ухмыльнулся парень и принялся копаться в телефоне.

Через пару минут снимок был у меня. На нем Демид сидел на той самой кровати, где сейчас находилась я. Темные джинсы, черная футболка. Он был такой же долговязый, как и его сосед. Только волосы русые. Схожесть с Людмилой прослеживалась, но не была очевидной.

«Очень интересно», – говорит он и показывает то, что внутри шкатулки. Её содержимое представляется мне месивом из колёсиков, шестерёнок, звоночков, пружин и часового механизма. «Видите, поворот ключа оттягивает эту кольцеобразную пружинку как в часах, но гораздо сильнее». – «Правда?» – спрашиваю я, желая, чтобы он закрыл шкатулку, и она бы снова просто играла «Yankee Doodle», пока его мать не будет готова. Но нет.

— Спасибо тебе, — произнесла я, стоя у порога. — Думаю, теперь я знаю, что делать.

«Сила сжатой пружины передаётся механизмом шестерёнок к базовому диску. На этом диске есть диск поменьше с маленькими шпенёчками на поверхности».

— Беги, Таня, беги, — ответил он и рассмеялся.

Не то чтобы я последовала его совету, но из общежития удалиться поспешила. До дома я решила добираться пешком, несмотря на кашу из грязи и листьев под ногами.

«Ну и прекрасно, – говорю я, – но почему бы снова не собрать шкатулку?» Но он продолжает, целиком погрузившись в размышления, исследовать шкатулку. Наверное, этот парень разбирается и в двигателях автомобилей. «Когда этот диск со шпенёчками поворачивается, каждый шпенёчек слегка подталкивает вертикальную натянутую пружину, которая тем самым высвобождается и возвращается на место, при этом слегка задевая один из этих колокольчиков. У всех колокольчиков разное звучание, поэтому в правильной последовательности они рождают музыку. Вы когда-нибудь видели музыкальные колокольчики, месье?»

Утром меня разбудил звонок Селиванова.

Да, я видел музыкальные колокольчики. Двое-трое парней обычно стоят вряд позади длинной эстакады с различными колокольчиками. Они выбирают один из колокольчиков, звонят в него, а потом ставят на место. Если они правильно соблюдают последовательность, то получается музыка. «В теории это так же», – говорит Пьер.

— Спишь? — поинтересовался он.

«Прекрасно, – говорю, – но почему всё-таки не собрать это обратно?» Ну нет, он хочет исследовать дальше. Через несколько секунд он вытащил играющий диск и принялся его рассматривать. Размером примерно с серебряный доллар, с маленькими наклёпками по всей поверхности. «Смотрите, эта штука должна играть две мелодии. Каждая приходится на одну из сторон каждого диска». Теперь я точно убеждён, что эта музыкальная шкатулка никогда не будет играть снова.

— Бывает иногда, — отозвалась я, протяжно зевнув.

Он снова ставит диск назад – другой стороной. Затем проверяет лезвием ножа, чтобы всё встало на свои места, и закрывает панель. Затем он вновь заводит шкатулку, ставит на стол и делает шаг назад. Обезьянка начинает махать лапами и играть мелодию, но я её не знаю. Зато её знает кое-кто другой.

— Заеду за тобой через пятнадцать минут?

— Это еще зачем?

Из спальни раздаётся что-то вроде вскрика, и в дверях спальни появляется певица в кружевном халате, с распущенными волосами, и выглядит она прекрасно, за исключением выражения лица, напоминающего выражение лица человека, увидевшего очень большое и очень страшное привидение. Она потрясённо смотрит на продолжающую играть обезьянку, кидается через комнату, обнимает мальчика и прижимает его себе так, словно его собираются похитить.

— Поедем к Лысенко. Они ждут нас в девять.

— Сразу оба? — уточнила я.

«Что это такое?» – спрашивает она, явно страшно напуганная.

— Да, ты и я.

— Это я поняла, братья — оба?

«Игрушечная обезьянка, мэм», – отвечаю я, стараясь хоть как-то помочь.

— Ну да, — засомневался Селиванов. — А что, надо было их по одному допрашивать?

«Маскарад, – шепчет она. – Тринадцать лет назад. Должно быть он здесь».

— Не знаю, как надо, но надеюсь, что вдвоем они будут более разговорчивыми.

«Здесь никого нет кроме меня, мэм, и это не я принёс. Эту игрушку принесли в коробке как подарок. Её принёс коридорный». Горничная по имени Мэг отчаянно кивает головой, подтверждая все мои слова.

В пятнадцать минут я, само собой, не уложилась, но к назначенному времени мы все-таки успели. Встретиться договорились в холостяцкой квартире Матвея. Мы расположились в единственной комнате — очень просторной. Здесь уместилась и огромная кровать хозяина, и мягкая мебель, обитая серым велюром, и даже раскладушка. На ней, должно быть, спал Кирилл. Возможно, в их совместной с покойной женой квартире ему пока не по себе. Я его прекрасно понимала.

Мы с Антоном сели в кресла, а братья устроились напротив нас на диване. Выглядели они уже довольно бодро. Если не считать гипса во всю ногу у Матвея и повязки на голове Кирилла.

— Как вы себя чувствуете? — не удержалась я от дежурного вопроса.

— Терпимо, — поморщился Матвей. — Чем обязаны?

«Откуда эта вещь?» – спрашивает эта дама, так что я взял обезьянку, которая опять замолчала, и осмотрел её. Ничего. Затем я осмотрел обёрточную бумагу. Снова ничего. Так что я взял картонную коробку. На оборотной стороне была карточка. На ней было написано S.C.Toys, C.I. Здесь подключилась моя память. Около года назад, прошлым летом, я встречался с хорошенькой девушкой, официанткой в «Ломбарди» на Спринг-стрит. Как-то раз я повёз её на Кони-Айленд на целый день. Из всех развлечений мы предпочли Парк Аттракционов. И я вспомнил магазин игрушек, полный странных механических игрушек всех сортов. Там были солдатики, которые маршировали, барабанщики, бьющие в барабан, балетные танцоры, высоко задирающие ноги – всё, что могло быть сделано на основе часового механизма с пружиной, было в этом магазине.

— Речь пойдет о ваших родителях, — начал Селиванов, а братья переглянулись в недоумении. — Вы допускаете связь двух аварий, случившихся в вашей семье?