– Запоздавший гость?.. – Джереми покачал головой и рассмеялся. – Есть люди, чей метаболизм реагирует исключительно на десерт.

– Это Элинор, – шепнула ты мне одними губами и зна́ком показала, чтобы я открыл дверь, пока наша дочь ее не выломала.

В одно мгновение я выскочил в прихожую и отпер замок еще до того, как Элинор разобралась, какой из ключей к нему подходит. Волосы упали ей на лицо, и когда она неверным движением руки откинула их назад, я увидел расширенные зрачки и потекшую то ли от жары, то ли от слез тушь на щеках. Руки Элинор как-то странно подрагивали, дыхание было неглубоким и редким.

– Добрый вечер, Элинор… – Дверь в комнаты была закрыта, но я боялся, что в гостиной все равно могут что-то услышать. Во всяком случае твой голос до меня долетал, хотя я и догадался, что ты стараешься говорить как можно громче. Похоже, не меня одного заботило, как соблюсти приличия в непонятной ситуации.

– У нас ш-ш-то, гос-ти?.. – речь Элинор была медленной и невнятной.

Вместо ответа я схватил ее за руку повыше локтя, протащил по лестнице и втолкнул в спальню.

– Не хошеш-шь, ш-штобы меня видели твои, ик… дрзья? – Элинор с размаху опустилась на кровать и начала раздеваться.

Я растерялся. Смутился. Было бы намного лучше, если сейчас в комнате с Элинор оказалась ты, Мегс, но, с другой стороны, я не мог допустить, чтобы ты увидела дочь в таком состоянии.

– Ты что-то пила? Принимала? – прошипел я. Внутри меня все переворачивалось, и я подумал, что Элинор не может не слышать, как громко бьется мое сердце. Наверное, ни одна книга по педагогике, ни один учебник для родителей не способны подготовить человека к потрясению, которое он испытывает, когда видит собственного ребенка под кайфом. Взгляд мой упал на Джеффри – плюшевого медвежонка, которого я купил Элинор, когда ей было всего несколько дней от роду. Он опасно балансировал на краю книжной полки над самой ее головой, готовый рухнуть вниз вместе с последними шестнадцатью годами моей жизни.

– Это важно, Элинор, – проговорил я, стараясь держать себя в руках. – Скажи мне, что ты принимала?

– Не помню. Немного того, немного этого… – К этому времени Элинор разделась уже до белья, и я мысленно взмолился всем богам, чтобы на этом она остановилась. От ее одежды пахло дымом, и это навело меня на мысль. Подобрав джинсы, которые она бросила на пол, я быстро обшарил карманы в надежде найти более внятные ответы на свои вопросы. Но в карманах ничего не было. Ничего кроме смятой салфетки и нескольких мелких монет. Деньги, которые я дал ей на такси, явно пошли на запретные удовольствия.

– Ложись. Я не хочу, чтобы твоя мать видела тебя в таком состоянии.

Элинор потянула на себя покрывало, на котором сидела, запуталась в нем, и мне пришлось ей помочь. Шагнув вперед, я укутал ее одеялом и подоткнул со всех сторон, как делал когда-то.

Повернувшись к выходу, я потянулся к выключателю, чтобы погасить свет.

– Почему ты ничего мне не говоришь, папа?

– Что именно я должен сказать?

– Что тебе стыдно за меня.

Элинор всегда умела читать мои мысли.

Я услышал, как внизу открылась входная дверь. До меня донеслись голоса, звук воздушных поцелуев, радостные восклицания, слова прощания и благодарности: «Все было просто великолепно! Надо будет снова собраться всем вместе, и как можно скорее!»

– Мы поговорим об этом завтра. А сейчас – спи.

В тот вечер мы прибирались и мыли посуду молча. Я отлично понимал, какой вопрос тебе хочется мне задать, но ты молчала, понимая, что еще не готова узнать правду. Наконец мы легли, и ты плакала, пока не уснула, а я ничего не заподозрил пока, услышав ровное дыхание, не попытался вытащить ладонь у тебя из-под головы и не почувствовал, какой сырой и холодной стала твоя подушка.

Убедившись, что ты действительно спишь, я осторожно поднялся и, выбравшись в коридор, поднялся наверх к спальне Элинор. Столько лет прошло, а автономные светильники в форме маленьких звезд, которые мы установили на потолке в качестве наглядного пособия к моим шутливым астрономическим лекциям, все еще работали. Почему?.. Потому ли, что много лет назад многие вещи были более надежными, чем сейчас, или потому, что так хотела Элинор? Этот вопрос я невольно задал себе, когда заглянул в комнату и убедился, что она по-прежнему лежит на боку и дышит ровно и спокойно. Слава богу – дышит!..

Прокравшись внутрь, я опустился на пол, пристроив под себя декоративную подушечку, свалившуюся с кровати. Моя рука сама потянулась к руке Элинор, которая свесилась с матраса: крошечный ребенок, почти зародыш, с одной-единственной непослушной конечностью… Ее пальцы были холодными, влажными. Глядя на звезды на потолке, я пытался согреть своим теплом руку Элинор, которая шестнадцать лет назад сама словно звезда упала с неба прямо в наши подставленные ладони.

– Я не стыжусь тебя, Элинор. Никогда не стыдился, и никогда не буду… – прошептал я.

Но она меня не слышала.

11

Когда появился врач, был ранний вечер. Я как раз поднялся, чтобы размять затекшие ноги и заодно проверить, хватит ли у меня мелочи, чтобы совершить паломничество к торговому автомату. Уже много часов я ничего не ел, и в животе у меня урчало так громко, что на мгновение я даже позволил себе надеяться, что этот звук разбудит Мэгги (в последние годы она очень заботилась о том, чтобы я регулярно питался).

– Хорошо, что я вас застал, профессор. Мне сказали, что вы аккуратно навещаете вашу жену и проводите с ней много времени… – Доктор Сингх бросил взгляд на застеленную мятым одеялом раскладушку в углу, но ничего не прибавил.

– Сорок лет брака что-нибудь да значат, – пробормотал я и сразу почувствовал, что мои слова прозвучали, быть может, несколько более мрачно, чем мне хотелось.

– Разумеется. Не стану притворяться, будто понимаю, что это значит – прожить вместе столько лет, и все же… все же…

Еще бы ты понимал, чуть не сказал я, но подумал, что у постели тяжело больной жены указывать врачу на недостаток соответствующего опыта было бы неуместно.

Доктор Сингх, вероятно, почувствовал мое настроение.

– Прошу прощения, профессор, я, вероятно, неточно выразился. Я только хотел сказать, что ваша преданность супруге заслуживает всяческих, э-э… похвал. То, что вы не отходите от нее буквально ни на минуту, очень для нее важно!

Но я был слишком измотан, чтобы улыбнуться или отреагировать на комплимент каким-то иным способом. Я вовсе не хотел сердиться на врача и не собирался его оскорблять. Я вообще предпочитаю избегать конфликтов, однако грустная реальность состоит в том, что наши глубинные рефлексы все же иногда берут верх, и тогда напряженная ситуация возникает как бы сама собой, без какого-либо желания или намерения с нашей стороны. Полминуты моего мрачного сопения послужило прекрасной иллюстрацией к этому тезису.

Доктор Сингх первым прервал затянувшуюся паузу.

– Я вот что собирался сказать вам, профессор… Если помните, не далее, как сегодня утром мы с вами говорили о том, что в силу не вполне пока ясных причин состояние миссис Хоббс не улучшилось, точнее – не улучшилось настолько, насколько мы ожидали. Именно поэтому вы согласились, чтобы мы продержали ее в искусственной коме еще сорок восемь часов.

– И?..

– …И, прежде чем уйти сегодня домой, мне хотелось уточнить, когда вы сможете согласовать с нами другие варианты.

– Какие еще «другие варианты»?

– Давайте поговорим об этом завтра. В… в любое удобное для вас время.

– А сейчас? Мы можем поговорить об этом сейчас?

– Сейчас? Что ж, если вы так хотите… – он мельком бросил взгляд на часы. Еще один человек, который мчится наперегонки со временем.

– Да вы присядьте, профессор…

– Ничего, я постою. – Я скрестил на груди руки, непроизвольно заняв оборонительную позицию. От чего я оборонялся? От всего, чего я не знал или не мог понять. На тот момент мне было ясно только одно: если сейчас я сяду, то потом мне может не хватить сил подняться.

– Вам безусловно известно, что чем дольше ваша жена будет оставаться под действием вызывающих искусственную кому препаратов, тем выше вероятность повреждения головного мозга. Если она очнется, мы можем столкнуться с утратой некоторых важных функций центральной нервной системы…

«Если очнется»?!.. Я вздрогнул как от боли, и доктор Сингх проворно придвинул ко мне свободный стул. Я оперся руками на его спинку и сжал с такой силой, что пластик больно впился мне в ладонь.

– Может, все-таки присядете? – он показал на стул взмахом руки.

– Нет… нет… Пожалуйста, продолжайте.

– Иными словами, мы опасаемся держать вашу супругу в коме слишком долго. Но когда мы перестанем вводить соответствующие лекарства, на то, чтобы полностью прийти в сознание, ей может потребоваться несколько дней или даже недель. Вынужден также добавить, что в этом случае нет никаких гарантий благополучного исхода. Вот почему я настоятельно рекомендую вам в самое ближайшее время обратиться к одному из наших специалистов в области психологической поддержки, который подробно расскажет вам о том, какие у вас есть варианты в случае, если миссис Хоббс не проснется.

– Вы имеете в виду отключение аппаратов жизнеобеспечения?

Он кивнул.

– Да, такой вариант тоже не исключен. Вы с миссис Хоббс, вероятно, никогда не говорили о том, что́ предпочел бы каждый из вас, окажись вы или она в подобной ситуации?..

Он что, с луны свалился? Кто, находясь в здравом уме и твердой памяти, стал бы обсуждать подобные вещи вскоре после свадьбы? НПР [14], регистрация в качестве донора органов и прочее в том же духе – едва ли подходящая тема для романтических разговоров в постели. В спокойные и счастливые годы, когда мы прожили вместе уже лет пятнадцать или двадцать, я и без всяких обсуждений мог сказать, каких поступков ожидала от меня моя вторая половина. Ну а в последние шесть месяцев мы вообще не разговаривали и не обсуждали даже самые важные вопросы… Впрочем, об этом я старался не думать.

– Профессор?..

Я слишком долго молчал, и доктор Сингх потерял терпение. Ему в отличие от меня нужно было спешить, торопиться в другие места, где его ждали коллеги или пациенты. Но мне было плевать на них с высокой колокольни, и пусть меня назовут эгоистичной свиньей. Это у меня не было времени, и это на моих часах истекали последние минуты… и на часах Мэгги тоже. Кстати, о времени… Я посмотрел на свои наручные часы. Уже почти шесть вечера… Через четырнадцать, может быть – пятнадцать часов врач вернется. Успею ли я сказать Мэгги все, что собирался – все, что должен был сказать?.. Сложность предстоящей задачи заранее пугала меня, парализовала мои речевые центры, сковывала язык, но я понимал, что мешкать нельзя. Я должен использовать все отпущенное нам время, чтобы открыть Мэгги то, что холодной ледяной глыбой лежало у меня на душе и сердце.

– Я не хочу, чтобы Мегс отключали от приборов.

Доктор Сингх мягко кивнул.

– Я вас понимаю. И все же в некоторых случаях это наилучший из возможных вариантов.

– Я никогда не поступлю так со своей женой! Слышите, никогда!!! – с каждым словом мой голос звучал все громче, все пронзительнее. Гнев и отчаяние словно огнем жгли мне горло. И хотя я понимал, что эти чувства вызваны не одними только последними словами доктора, сдержаться я все равно не мог.

– Я всю жизнь работал, исправно платил налоги и жил по средствам. Мэгги сорок лет проработала в государственной службе здравоохранения. Я не позволю вам отключить приборы только для того, чтобы не испортить статистику или сэкономить бюджет. Я этого не сделаю, никогда!..

Я почти кричал. Меня колотило, руки дрожали крупной дрожью. Интересно, как скоро к доктору прибудет подкрепление – санитар или охранник, если в больнице сейчас есть свободные.

– Я ее не предам, слышите?!!

Доктор начал пятиться к двери. Я поискал глазами тревожную кнопку, но ее нигде не было. Кажется, на этот раз мне повезло…

– В общем подумайте как следует, профессор. – Доктор Сингх засунул средний и указательный пальцы в кармашек рубашки, которая была такой же свежей и безупречно отглаженной, как и в тот день, когда я увидел его впервые. Из кармашка появился на свет небольшой картонный прямоугольник – визитная карточка. Доктор Сингх положил ее на сиденье стоящего у двери стула.

– Не в интересах вашей жены слишком затягивать с решением. Завтра я загляну к вам вместе со специалистами, которые наблюдают миссис Хоббс. Мы все подробно обсудим и постараемся выработать решение, которое всех устроит. А пока… Если я понадоблюсь вам раньше, вы знаете где меня найти.

Убедившись, что он отошел достаточно далеко от дверей палаты, я подобрал визитку и поднес к глазам. На ней было написано: «Эмили Ф. Моррис. Старший специалист отдела по работе с родственниками». Швырнув картонный прямоугольник обратно на стул, я вернулся к Мэгги. «Времени почти не осталось, – стучало у меня в голове. – Сейчас главное – успеть. С остальным можно разобраться позже».



– Нет, Мегс, это была не поза. Я сказал врачу то, что думал на самом деле. Я не сдамся, не предам тебя, как никогда не предавал раньше. Даже с Элинор, даже в последние шесть месяцев… Мне очень жаль, если ты решила, будто я отступился от тебя – поверь, это не так! Я не предам своей семьи, не отрекусь от нее, даже если все петухи Британии охрипнут от крика. Надеюсь, и ты не отвернешься от меня, когда узнаешь, что случилось на самом деле и почему я… замолчал, почему перестал разговаривать с тобой. Пожалуйста, Мегс, пожалуйста – выслушай меня!



Есть такое выражение – ветер перемен. В тот вечер нас подхватил не ветер, а ураган. Думаю, ты согласишься, что год перед экзаменами и бессонные ночи после него были для нас не самыми легкими, однако это были только цветочки. После той памятной вечеринки ситуация изменилась к худшему, изменилась коренным образом. Теперь нам приходилось иметь дело с чем-то совершенно иным, но мы этого еще не понимали и изо всех сил старались удержать Элинор, словно она была воздушным змеем, попавшим в поток ледяного воздуха, несущегося со скоростью больше ста миль в час. Наши пальцы побелели от напряжения, сердца обливались кровью, но, как мы, не старались, она ускользала от нас, и мы ничего не могли с этим поделать.

На следующий день Элинор появилась из своей комнаты только под вечер. Правда, где-то после обеда я поднимался к ней со стаканом жидкого чая и подносом с кусочками жареного тоста, но она на мое появление не отреагировала и продолжала лежать неподвижно, отвернувшись к стене и подтянув колени к груди. У меня язык чесался спросить, как она себя чувствует, но еще больше мне хотелось узнать, что, черт побери, произошло вчера вечером. Помнит ли она хоть что-нибудь? Помнит ли она наш короткий разговор в прихожей?

Видя, что Элинор не двигается, я осторожно опустился на край кровати, стараясь чтобы матрас прогнулся подо мной не слишком сильно. Как и вчера, волосы падали Элинор на лицо, но одна красно-золотистая прядь лежала сзади на одеяле, в которое она закуталась, и я несколько раз провел кончиками пальцев по ее затылку, как делал, наверное, уже миллион раз. Когда Элинор была младенцем, этот жест помогал убаюкать ее, в детстве – утешить, но сейчас, едва почувствовав мое прикосновение, она резко отдернула голову.

В конце концов я отправился к себе в кабинет, но сосредоточиться ни на чем не мог. Что с ней, думал я снова и снова. Заболела? С кем-то поссорилась? Может, ей стыдно, что я видел ее в таком состоянии? Мысленно я перебирал десятки различных причин, но ни одна из них не могла бы вызвать столь глубокую и сильную реакцию. Ты как раз куда-то ушла, кажется – повидаться с Эди, и я остался один на один со своим недоумением и растерянностью.

И я отправился к себе в кабинет. Пока я посылал на верную гибель отряды пешек, а компьютер ставил мне мат за матом, мой мозг продолжал лихорадочно работать. Я уже почти решил еще раз попробовать поговорить с Элинор и пытался составить подходящую вступительную фразу, на которую она не смогла бы не отреагировать, но которая не заставила бы ее уйти в свое молчание еще глубже. Каждый раз, когда мне чудился скрип половиц наверху, мое сердце начинало биться быстрее. В конце концов Элинор действительно спустилась вниз, послышался шум спускаемой воды в туалете, потом наверху снова стукнула дверь спальни, и я ощутил острейшее déjà vu, которое в одно мгновение перенесло меня в прошлое – к самому началу наших с тобой отношений, когда я ощутил себя никудышным мужем. Сейчас мне показалось, что я потерпел полное фиаско и как отец.

Элинор снова вышла из своей спальни, когда ты уже легла спать. Я был в кухне, делал себе бутерброды с сыром и маринованными огурцами (ночной перекус), когда она словно привидение возникла на пороге. Свет из открытой дверцы холодильника обрисовал ее призрачную фигуру, и я обернулся, почти сразу сообразив, что это может быть единственная возможность поговорить с ней без помех.

– Как ты, Элинор?..

Сначала мне показалось – она не расслышала. Медленно шагнув к раковине, Элинор открыла кран, наполнила до краев стеклянный кувшинчик, который держала в руке, и тут же сделала несколько жадных глотков, отпивая лишнее.

– Элли?.. – Подойти к ней я не решился. – Как ты себя чувствуешь?

Лунный свет из окна блестел на стальной раковине, треугольником ложился на плитку пола, но Элинор оставалась в тени.

– Элли?!..

– Перестань.

– Перестать что?

– Перестань, прошу тебя.

Только после того, как она вышла из кухни, я понял, что Элинор даже не посмотрела в мою сторону.

Этот наш короткий разговор – даже не разговор, а просто обмен репликами, – снился мне до самого утра, повторяясь снова и снова словно звук с закольцованной магнитофонной ленты. И каждый раз я, вздрогнув, просыпался и ошалело таращился на светящийся циферблат будильника, удивляясь, как мало прошло времени и как далеко еще до рассвета. Стоило мне снова задремать, как мой взбудораженный ум тотчас возвращался к ее последней фразе. Дрогнул ли ее голос на самом деле? Звучала ли в нем нотка сожаления? Раскаяния?.. Я бы предпочел гнев, но… Что бы это ни было, никакого оптимизма я не испытывал. Оставалось только надеяться, что ты сумеешь добиться большего.

Утром я коротко рассказал тебе, что случилось. Никаких подробностей, никаких моих домыслов – одни голые факты. Дрожащие руки. Невнятная речь. Выражение шока на лице – шока, который, как я боялся, мог оказаться не просто потрясением, а чем-то бо́льшим. Мои догадки очень скоро подтвердились. На той же неделе, всего два или три дня спустя, я что-то искал в чулане под лестницей, когда сверху, из спальни Элинор, до меня донеслось слово «терапевт» (психотерапевт?), а затем обрывок фразы: «мы – члены одной семьи, вместе мы смогли бы…»

Кровь бросилась мне в лицо. Ты же знаешь, Мегс, я никогда не отличался умением говорить. Необходимость произносить длинные речи, убеждать, доказывать была для меня хуже горькой редьки, но ради Элинор я бы сделал все. Не было на свете таких жертв, которые мы не могли бы принести, лишь бы у нашей дочери все наладилось.

До начала занятий в шестом классе оставался еще примерно месяц, но Элинор почти перестала выходить из дома – и, соответственно, слишком поздно возвращаться. Я воспринял это с облегчением, хотя столь резкая перемена в ее поведении не могла меня не насторожить. Я не сомневался, что тем вечером произошло что-то серьезное, но мы по-прежнему терялись в догадках, не в силах дать исчерпывающий ответ на вопрос, что это могло быть. Мы испробовали все, что только могли, стараясь заставить ее открыться, не так ли, Мегс?.. Мы задавали «хитрые» вопросы, упрашивали, умоляли, мы пустили в ход даже подкуп и лесть – но тщетно. Что бы мы ни предпринимали, нам не удалось добиться ни малейшего отклика, и это было даже хуже, чем обычный шок, вызванный каким-то сильным переживанием. Не просто отупение, которое означало бы, что Элинор по крайней мере сопротивляется, а отсутствие всякой реакции вообще, словно какая-то неведомая тьма раздавила ее, расплющила, поглотила, уничтожила ту былую живость, любознательность и целеустремленность, которые составляли самую суть нашей Элинор.

Еще никогда я не чувствовал себя таким беспомощным, Мегс.

В шестой класс Элинор все-таки поступила, но, скорее, просто по инерции – потому что таков был первоначальный план. Для нее это была просто формальность – с тем же успехом она могла бы сидеть дома и дальше. В школе заметили неладное и посоветовали нам обратиться к штатному психологу-консультанту. Помимо этого, ты записала ее по крайней мере еще к двум врачам (во всяком случае, о двух я знал), но из этого так ничего и не вышло. Как только речь зашла о консультации со специалистом, к нам тотчас вернулась прежняя Элли, которая очень живо и убедительно упрашивала нас не заставлять ее идти к врачу. Почему мы тогда уступили, Мегс? Почему поддались на ее мольбы? Я-то всегда был тряпкой – «мягкосердечным», как ты говорила, щадя мое самолюбие, но ты… Это ты всегда была и каменным фундаментом, на котором стояла наша семья, и капитаном, твердой рукой веду́щим наш маленький корабль по намеченному курсу. Я, конечно, догадался, что ты с самого начала собиралась помочь Элли, не прибегая к посторонней (даже моей) помощи, но в какой-то момент должны же мы были понять, что это невозможно, что одним нам не справиться? Мы и поняли, но, к сожалению, слишком поздно.

Потом настали иные дни, когда возвращаясь домой, я видел в прихожей ее школьный рюкзачок, но не саму Элинор. Не было ее туфель и куртки, не было крошек на кухонном столе, которые она всегда оставляла, когда на скорую руку готовила себе перекусить. Пока Элинор словно раненый зверь в норе сидела в своей спальне, мы молились, чтобы она оттуда вышла. И вот она вышла, и теперь мы понятия не имели, куда она ходит по вечерам. Еще какое-то время спустя Элинор снова стала пропускать ужины. Мы оба были без ума от беспокойства, однако глядеть вдвоем из кухонного окна на улицу было, разумеется, бессмысленно: какой бы сильной ни была наша тревога, заставить Элинор материализоваться на пороге она не могла.

Однажды я отправился ее искать – просто для того, чтобы чем-нибудь себя занять. Сидеть без дела и нервничать было выше моих сил, поэтому я вышел из дома и стал обходить соседей. Я никого ни о чем не расспрашивал. Вопросы типа «Не видели ли вы нашу Элли?» казались слишком… окончательными. Задать такой вопрос было все равно что признать: она снова исчезла, заблудилась в неведомом мраке, а ведь тогда мы еще верили… или, по крайней мере, говорили друг другу, что рано или поздно Элинор отыщет дорогу домой, и мы вернемся к нормальному существованию, к нашей прежней счастливой жизни. Вот почему я искал не Элинор, а ее следы. Я очень сильно любил ее, Мегс, любил каждый ее ноготок, каждый волосок на ее рыжей головке. Именно на этом основании я вообразил, что сумею отыскать Элинор по запаху ее шампуня, по особым образом смятой салфетке, выпавшей из ее кармана. Да что там следы – мне хватило бы и простой догадки, легчайшего подозрения! Увы, столкнувшись с реальностью, я очень скоро убедился, что в свое время перечитал Агаты Кристи с ее гениальным Пуаро.

Не обнаружив никаких следов и не дождавшись подсказок от упорно молчавшей интуиции, я решил начать с Лугов, точнее – со скамеек на краю пастбища, где мы часто устраивали небольшой пикник на открытом воздухе. Я дважды прошел из конца в конец дорогу, где стояли заброшенные киоски и павильоны, и обыскал каждый из них. Под старой трибуной возле поля для крикета я спугнул какую-то компанию, сгрудившуюся вокруг самодельного кальяна. Осмотрел я и спортивные площадки. Прожектора на большинстве осветительных мачт были разбиты или не работали, и мне пришлось воспользоваться фонариком на мобильном телефоне, но Элли не было и там. В универмаге «Теско» я некоторое время бродил между стеллажами, все еще надеясь, что Элинор вдруг выскочит откуда-то из закоулка между «Крупами» и «Газированными напитками», но только вызвал подозрение у хмурого охранника.

Эти экспедиции повторялись все чаще, и домой я возвращался, едва не падая с ног от усталости. Иногда, если я бродил по окрестностям достаточно долго, Элинор успевала вернуться домой раньше меня, но бывало и так, что я приходил, а ее еще не было, и только под утро я слышал, как отворялась входная дверь. Я ждал этого возвращения, лежа без сна рядом с тобой, Мегс. Голова пульсировала от боли, распухшие ноги напоминали переваренные сардельки, готовые прорвать свою оболочку. Сколько еще я смогу выдержать, сколько еще буду продолжать свои бесполезные поиски? Иногда, измученный неизвестностью, я вставал, шел к себе в кабинет, включал компьютер и вызывал шахматный симулятор. Как-то раз, когда мои ноги болели особенно сильно, я попытался снять комнатные туфли и нечаянно задел локтем мышку. От моего неловкого движения включился «хранитель экрана» – фотография, сделанная на позапрошлом дне рождения Элинор.

На снимке, типичном «селфи», на девяносто процентов состоявшем из Элинор и на десять – из нас с тобой (примерно половина моего лица и столько же твоего), мы широко улыбались, словно заранее потешаясь над кошмарной композицией будущей фотографии. Фото и в самом деле не было шедевром, но сейчас мне хватило одного взгляда, чтобы понять: я буду продолжать поиски столько, сколько потребуется. Я не отступлюсь, не брошу Элинор на произвол судьбы.

И вот несколько недель спустя мне повезло: я-таки нашел, куда Элинор уходила по вечерам. Это было в Джерико, на берегу канала. Она сидела на берегу спиной ко мне, но я узнал Элли без труда: за последнее время я достаточно часто видел ее обращенную ко мне спину. Меньше всего мне хотелось, чтобы она меня заметила, поэтому дальше я двигался очень медленно, прячась за кустами. Впрочем, стояла поздняя осень, и я надеялся, что густые сумерки укроют меня, если она вдруг обернется.

Она не обернулась. И она была одна (впрочем, я не знал, стоит ли мне радоваться или, напротив, огорчаться). В руке Элинор держала пригоршню плоских галек, которые она рассеянно запускала параллельно воде между двумя стоящими на приколе баржами. В свое время я учил ее пускать «блинчики», и она справлялась с этим довольно неплохо, но сейчас гальки не летели, подпрыгивая и чуть касаясь поверхности, а с первого раза зарывались в воду и, чуть мерцая и качаясь, шли ко дну. Мне понадобилась вся моя воля, чтобы не подойти к ней сзади, и, приобняв за плечи и взяв за кисть, помочь выбрать правильный угол. Вместо этого я еще минуты две наблюдал за ее неудачными попытками, потом тихо повернулся и пошел домой.

Сначала я хотел устроить скандал. Не тогда, когда я обнаружил ее на берегу канала, а, так сказать, вообще… Мне хотелось быть МУЖЧИНОЙ – главой семьи, воспитателем, деспотичным отцом, которого полагается слушаться беспрекословно и который всегда добивается того, чтобы все было не абы как, а как полагается. И я пытался, много раз пытался, но мы-то с тобой хорошо знаем, Мегс, что я совсем не такой человек. Я просто не создан для того, чтобы править кем-либо железной рукой. Но что-то нужно было делать, и я испробовал все способы, какие только мог придумать, довольно быстро исчерпав те невеликие возможности, которые только имелись в моем арсенале. На протяжении месяцев, прошедших с ее драматического возвращения в самый разгар нашего вечера с друзьями, я задавал Элли самые невинные на первый взгляд вопросы, я намекал, строил догадки, произносил сочувственные слова и язвил, но ничего не помогало. Я искал потаенный смысл в ее молчании и в ее отрывистых репликах, которыми мы изредка обменивались, толковал на разные лады жесты и движения, пытался понять, что означает поднятие плеч и скорость, с которой она покидала кухню, гостиную, дом. Я старался изо всех сил – мы оба старались, Мегс, – но ни на йоту не приблизились к ответу на вопрос, что же произошло в тот роковой вечер, что так сильно изменило нашу Элинор. Очень трудно смириться с тем, что никакие твои усилия не приносят результата. А если дело касается твоего ребенка, смириться с этим просто невозможно.

– Ты ее нашел? – Не успел я войти, как ты уже задала мне этот вопрос.

– Нет. Наверное, сидит дома у какой-нибудь подруги. Мне жаль, Мегс.

– Она не ответила на мое сообщение. – Ты кусала губы и терзала зажатый в потных руках телефон.

– С ней все в порядке, не волнуйся.

– Откуда ты знаешь? – в твоих глазах вспыхнуло подозрение.

– Я этого не знаю, но думаю, что мы можем положиться на ее здравый смысл.

– Но ведь она еще ребенок! Наш ребенок, Фрэнк! И мы ее теряем.

Твои последние слова обожгли меня, словно пощечина. Я пытался что-то ответить, но не смог подобрать слова.

Пока я лихорадочно размышлял, ты отвернулась и, опустив ладони на подоконник, навалилась на него всей тяжестью.

– Ну-ну, Мегс… Успокойся.

Не без труда удалось мне оторвать тебя от подоконника и отвести к дивану.

– Она знает, что мы рядом, что она может на нас рассчитывать. И она знает, что мы ее любим… – говорил я на ходу, но мне почему-то казалось, что ты сомневаешься в моих словах так же сильно, как я сам.

– Знает ли?..

Я не ответил. Ничего, ничего я не мог сказать наверняка. Чувство глубокой неопределенности владело мной – столь глубокое, что я очень удивился, когда в начале второго года обучения в шестом классе Элинор, придя домой, неожиданно заговорила об университете. Ее будущее нас, разумеется, заботило, однако спрашивать дочь о ее планах мы боялись, она же никогда на эту тему не говорила. Даже сейчас Элинор не сказала ни слова ни о подготовительных курсах, ни о университетских городах и вообще ни о чем столь же определенном. То, что мы услышали в тот день, выглядело весьма расплывчато, неопределенно, почти абстрактно, но все равно это был какой-никакой прогресс, не так ли? Так, во всяком случае, я думал.

Как бы там ни было, Элинор все же отправила несколько заявлений. Вскоре начали приходить письма с ответами из приемных комиссий; насколько мы знали, положительных из них было как минимум два. В тот день, когда Элинор сообщила нам эсэмэской, что решила поступать в Манчестерский университет, мы решили это отметить. Не настоящий праздник, просто скромное семейное торжество: бутылка охлажденной кавы [15] плюс какой-нибудь десерт. Когда вечером мы вернулись домой, Элинор уже была в своей комнате – окна зашторены, свет погашен. Из-за двери не доносилось ни звука, и ближе к полуночи бутылка вернулась на свое старое место в дальнем пыльном углу винного погребка.

Скажи, Мегс, когда ты узнала, что Элинор поступает в университет, не испытала ли ты некоторого облегчения – облегчения от того, что мы можем, наконец, сбросить с плеч это бремя? Я так и не смог заставить себя задать тебе прямой вопрос, хотя ты, должно быть, догадалась, что я имел в виду, когда якобы в шутку сказал, что скоро наш дом снова будет в полном нашем распоряжении. Нет, я вовсе не собирался снимать с себя отцовские обязанности. На мой взгляд, одно только подобное предположение уже содержит в себе неразрешимое противоречие. Как можно признавать поражение, если это означает отречься от того, что стало частью тебя? Разрежьте мне грудь, и вы увидите имена «Мэгги» и «Элинор», вырезанные на костях, вытатуированные яркими красками на каждой артерии или органе. Нет, облегчение, которое я испытывал (да, испытывал, и я готов в этом признаться), означало лишь то, что я осознал свое родительское бессилие. После того, что случилось тем вечером (что бы это ни было), мы не сумели достучаться до Элинор, не смогли разобраться, что творится у нее в душе́, и теперь нам оставалось только надеяться, изо всех сил надеяться, что время действительно лечит и что в конце концов Элинор вернется к нам снова.

Особенно глубоко мне врезалось в память, с каким поистине беспримерным тщанием ты готовилась к отъезду Элинор в университет. После выпускных экзаменов в школе она отдалилась от нас еще больше, превратившись из дочери в квартирантку, в жиличку, и притом – не самую дружелюбную и общительную. Лето, когда ей исполнилось восемнадцать, выдалось погожее, солнечное, и все же Элинор, бывало, не выходила из спальни по целым дням. И пока я волновался, что она вообще может передумать поступать в университет, ты терпеливо паковала вещи в коробки и складывала их аккуратными штабелями в прихожей: отдельно постельное белье, отдельно книги и тетради, отдельно кухонная утварь и так далее.

Сама поездка в Манчестер оказалась по-настоящему мучительной. Думаю, ты ее не забыла, Мегс. После получаса беспрерывных расспросов, рада ли Элинор, волнуется ли, не забыла ли она что-нибудь важное (вопросов, оставшихся практически без ответа), меня, наконец, осенило, и я на полную громкость включил «Мэджик ФМ», стараясь заполнить музыкой отчужденную тишину. Когда же мы подъехали к общежитию, то поспешили заменить разговоры деловитой суетой, тасканием коробок и прочими мелочами, причем так увлеклись, что нам не пришло в голову как следует расспросить других первокурсников и их столь же озабоченных родителей. Наконец разгрузка была закончена, и мы непроизвольно построились «клином»: Элинор впереди, ты и я – чуть сзади, так что при взгляде сверху наша компания напоминала равнобедренный треугольник.

– Давай я постелю тебе постель. – Ты бодрилась, но я видел, как напряженно сжимаются твои губы.

– Нет, мам, не нужно. – По-прежнему стоя к нам спиной, Элинор наблюдала обратный исход родителей на парковку, но ты уже открывала пластиковую коробку с постельными принадлежностями.

– В самом деле, мам, зачем ты…

– Ну пожалуйста, дорогая! Мне будет гораздо спокойнее, если я буду знать, что твоя постель готова, и вечером ты сможешь сразу лечь. – И, достав из коробки сложенную простыню, ты рьяно принялась за дело.

– По крайней мере, тебе не нужно будет возиться с бельем, когда ты вернешься сюда после вечеринки для первокурсников, – пошутил я, поворачиваясь к Элинор, которая, стоя у окна, вытягивала из рукавов джемпера ниточки и накручивала на указательный палец, да так туго, что кожа между ними покраснела. Она явно нервничала, и я машинально положил ладонь ей на спину. Элинор отпрянула, и я мысленно порадовался тому, что ты была слишком занята (ты как раз расправляла покрывало) и ничего не заметила.

– Ну хватит, мам! Я серьезно! Вам пора ехать, – резко сказала Элинор.

– Но я успела надеть наволочку только на одну подушку!..

– Я все равно сплю только на одной.

Ты выронила вторую наволочку, и она упала кровать. Чье это сердце стучит так громко, твое или мое?

– В самом деле, Мэгги, нам пора. – Я смотрю на тебя, но ты глядишь на протертый серо-коричневый фабричный ковер, покрытый многочисленными пятнами – следами бесчисленных студенческих попоек. Не чинясь более, я увожу тебя прочь, боясь, что ты вот-вот заплачешь.

В эти мгновения я ненавидел Элинор. За жестокость. За то, что она с тобой делала. За то, что она изрубила тебя на кусочки и даже не попыталась соединить их заново. За то, что в считаные часы нанесла твоему сердцу больше ран, чем было дырок в чертовом дуршлаге, который – по твоему́ настоянию! – мы везли в Манчестер из самого Оксфорда. Нет, Мегс, мне не стыдно признаться в этой ненависти. Ты спросишь, что я за отец после этого?.. Самый обычный отец, который, словно лук тетивой, согнут любовью и который, вопреки всему, продолжает цепляться за почти перетершийся канат, который связывает его с единственным, любимым ребенком.

И я шагнул к Элинор. Никогда, никогда я не придавал особого значения физическим контактам и не стремился к ним, но сейчас я крепко пожал ей руку в надежде, что это побудит ее хотя бы обнять тебя на прощание. Редкий случай, но Элинор поняла, что от нее требуется.

– Спасибо, мам… За все это, – пробормотала она, неопределенным жестом обводя комнату.

По пути домой мы оба молчали. Я, впрочем, постоянно поглядывал на тебя, стараясь делать это как можно незаметнее. Ты сидела, низко наклонив голову, и смотрела то ли на сложенные на коленях руки, то ли на резиновый коврик на полу салона.

Когда я наконец остановил машину на нашей подъездной дорожке, уже давно стемнело. Воздух был по-октябрьски холодным, но ни ты, ни я не спешили поскорее войти в дом. Двигатель я заглушил, и вентилятор обогревателя, громыхнув в последний раз, выплюнул в салон порцию тепловатого, пыльного воздуха. Выпустив рычаг передач, я взял твою руку в свою.

– Мы сделали все что могли, Мегс. Теперь нам остается только ждать.

Молчание. Потом:

– Я не могу. Она – моя дочь, – твой голос дрожит.

– И моя тоже.

– Конечно, но… Я… я не знала, что будет так трудно, так тяжело.

Все годы, пока нас было только двое, и мы думали, что так будет всегда, я никогда не требовал от судьбы большего. Мы были счастливы, и я не хотел никаких перемен. Изменилось бы что-нибудь, если бы я тебе в этом признался? Если бы объяснил, что в моих планах не было места для третьего, для колыбельных, для родительских собраний, для первых бойфрендов – равно как и для отсутствия таковых?.. Не знаю, смог бы я рискнуть и выложить тебе все, что думал, не боясь, что ты бросишь меня и отправишься на поиски человека, которому все это будет интересно и нужно. Но сейчас, глядя как стремительно запотевают стекла нашей машины, я вдруг понял, что ты с самого начала едва ли думала о чем-то, кроме ребенка. Даже в самые первые, самые счастливые и беззаботные деньки нашей жизни вдвоем… Но одно дело, когда твоя мечта сбывается, и совсем другое, когда она превращается в кошмар.

– Уже поздно, Мегс. Пойдем домой, пока мы не замерзли окончательно. Я погрею нам вчерашний суп.

Тем вечером мы ели суп с бараниной из пиал, которые моя сестра подарила нам на свадьбу. Они были украшены серо-голубым восточным орнаментом, и на дне каждой была нарисована пара попугаев-неразлучников. Немного слащаво, согласен, но тебе они нравились, а мне нравилось, что они приносят тебе радость, частью которой я себя ощущал.

Прежде чем ставить пиалы на стол, я сполоснул их от пыли, скопившейся на фарфоре за восемнадцать лет. Пиал с неразлучниками у нас было только две.

12

После того как мы отвезли Элинор в Манчестер, мы очень долго – в течение нескольких недель – не получали от нее никаких известий. Я видел, не мог не видеть, как ты проверяешь свой мобильник: едва проснувшись утром, перед сном, а также в течение дня с интервалом не более четверти часа. Много раз я говорил тебе, что это в порядке вещей, что так и должно быть и что это – добрый знак. Как все студенты, Элинор заводит новых друзей, говорил я, пропускает лекции, теряет ключи и так далее. Все нормально, что тут волноваться?

Вот только мы оба знали – знали все два года, прошедших с того памятного нам обоим вечера, – что ничем нормальным здесь и не пахло. Два года Элинор держалась очень замкнуто, а когда нам удавалось вывести ее из этого состояния, вела себя как человек на грани срыва. Какого срыва? Какова его причина?.. Мы этого так и не узнали. В те дни я нередко ностальгировал о прошлом, представляя себе некий гибридный вариант Элинор: круглое младенческое личико на угловатом, неловком подростковом теле, и за каждым движением, за каждым взглядом – живой, пытливый ум, который питается неуемным природным любопытством, превращающимся в нечто большее, в могучую, не знающую преград силу… Но окончательного превращения так и не произошло, и теперь былое жизнелюбие и силы покидали Элинор – покидали буквально у нас на глазах, и мы ничего не могли с этим поделать.

Да, Мегс, каждое утро, едва проснувшись, я, как и ты, первым делом проверял свой телефон, но ни звонков, ни сообщений от нее не было. Не было. Я говорил тебе, мол, не надо постоянно слать ей эсэмэски, чтобы не беспокоить, не отвлекать от занятий, но истинная причина крылась в другом. Я боялся того, как ты можешь отреагировать, если она не ответит. Сам я, впрочем, время от времени посылал ей простые и незамысловатые сообщения типа «Как занятия?» или «Покупаешь ли ты свежие фрукты?», но, как и следовало ожидать, они оставались без ответа, и я к этому привык. Да и что тут можно было поделать? Не в полицию же звонить – мол, наша дочь-студентка не отвечает на СМС-сообщения… С другой стороны, одному Богу известно, что могла бы обнаружить полиция, если бы мы все-таки туда обратились. Впрочем, подобный поступок казался мне чересчур мелодраматичным, да и что конкретно мы могли сказать? «Мы беспокоимся за нашу восемнадцатилетнюю дочь, потому что она перестала поддерживать с нами связь»? Но ведь Элинор была уже взрослой, если не в наших глазах, то в глазах закона. В полиции нас бы просто высмеяли.

И мы продолжали бездействовать.

Ну а если быть честным до конца, Мегс, то… Иногда мне кажется, что на самом деле мы оба старались любыми способами укрыться от беспощадной правды, отдалить тот момент, когда мы оба с неизбежностью пришли бы к выводу, который теперь кажется очевидным: ты была абсолютно права, когда сказала, что мы теряем нашу дочь.

Незаметно подошел декабрь с неизбежной круговертью поздравительных открыток, дружеских вечеринок, праздничных хлопот, подарков. Среди всего прочего был и звонок от Эди, которая интересовалась, приедем ли мы трое к ней в гости, как в прошлом году. Не успела ты дать отбой, как я понял: кончено. Нам больше не удастся прятать головы в песок.

– Мне нужно узнать, приедет ли Элинор домой на Рождество, – сказала ты, все еще вертя в руках телефон-трубку.

– Конечно приедет. Обязательно приедет. Куда же она денется? – проговорил я преувеличенно-бодрым тоном, тщетно стараясь преодолеть крепнущие в моей душе сомнения.

Ты покачала головой.

– Фрэнк, ты должен к ней съездить.

– Я? Почему – я? Поедем вместе…

– Она не хочет меня видеть, Фрэнк. А ты… у тебя получится. Ты лучше меня знаешь, как с ней обращаться.

Твои слова заставили меня засомневаться еще больше. В последние два года я не мог воспринимать свои отцовские обязанности иначе как некое подобие игры в рулетку, когда с каждым поворотом колеса все больше теряешь контроль над конечным результатом. А теперь еще и это… Я ставил свои фишки поочередно то на доброжелательность, то на участие, то на запугивание, но ни одна из них так и не принесла мне желаемого выигрыша.

Я снова посмотрел на тебя. Для меня ты всегда была авторитетом, гранд-мастером, способным решить любую проблему, но сейчас тебя трясло так сильно, что ты едва удерживала телефон в руках. И все же даже теперь я не мог, не хотел верить, что ты, как и я, зашла в тупик и не знаешь, что делать. Тем не менее, именно ты, Мегс, – ты, а не я, – первой решила покончить с неизвестностью.

– Каникулы вот-вот начнутся, – сделал я последнюю попытку. – Меня она тоже не захочет видеть… – Получилось фальшиво, неискренне, но на большее меня не хватило.

– Пожалуйста, Фрэнк!.. – Ты бросила на меня взгляд, в котором читалось столь глубокое отчаяние, что мне стало ясно – никакого выбора у меня просто нет.

– Хорошо. – Я обнял тебя за талию. – Завтра. Я поеду завтра.

– Утром?..

– Утром.

На следующий день ты уехала в больницу еще до того, как я проснулся и позавтракал, но на кухонном столе я обнаружил твою записку. Ты написала ее на предназначенной для заметок линованной странице твоего красного хозяйственного ежедневника – чуть ниже списка покупок. В ней ты желала мне счастливого пути и просила отвезти Элинор кое-какие вещи, которые ты собрала для нее накануне. Вещи лежали в небольшой спортивной сумке в прихожей, и, собираясь на улицу, чтобы прогреть машину, я открыл молнию и заглянул внутрь. В сумке лежали шарф, вязаная шапочка, перчатки и – на самом дне – один из тех небольших портативных обогревателей, которые жрут электричества намного больше, чем отдают в виде тепла. На мгновение я представил себе, как тщательно ты выбираешь обогреватель такого размера, чтобы он помещался под столом, и чтобы Элинор могла греть на нем ноги, когда работает, и вдруг почувствовал себя смертельно усталым, хотя даже еще не вышел из дома.

По дороге в Манчестер я гнал изо всех сил, хаотично перестраиваясь с полосы на полосу (такую езду ты всегда терпеть не могла). Я даже не останавливался на заправках. Моя правая нога словно обретя собственную волю давила и давила на педаль газа, повинуясь тому внутреннему напряжению, которое я испытывал в родильной палате в тот день, когда Элинор появилась на свет. Вся разница заключалась в том, что на этот раз я имел еще меньшее представление о том, чего мне следует ожидать, к чему готовиться.

Остановившись на парковке у общежития, я попытался вспомнить, где находится окно ее комнаты. Увы, почти везде занавески были плотно закрыты, и мне было трудно отличить одно окно от другого. Потом мне пришло в голову, что, если я буду слишком долго таращиться на окна общежития первокурсниц, меня могут принять за Любопытного Тома-извращенца, поэтому я поскорее двинулся к входной двери. Она была открыта: похоже, еще накануне вечером кто-то из припозднившихся гуляк подпер ее коробкой из-под пива «Карлинг», в которой – вот уж поистине странно! – оставалось еще две неоткрытых жестянки. В вестибюле, картаво воркуя, бродили голуби и, дергая шеями, выклевывали какие-то крошки из складок сбившегося коврового покрытия. Слава богу, что ты всего этого не видела. Нет, Мегс, я действительно был рад, что ты не поехала со мной тогда.

На стене я обнаружил список проживающих в общежитии студентов: напротив каждого имени стоял номер комнаты. Пробежав взглядом список, я с облегчением увидел, что Элинор все еще в нем числится – ее комната имела номер 43. Поднявшись по лестнице (я побоялся воспользоваться лифтом, опасаясь, что обнаружу в кабине все тех же голубей), я ненадолго остановился на площадке четвертого этажа, чтобы перевести дух. На моих часах было начало двенадцатого, но коридор общежития выглядел каким-то безжизненным. Из комнат тоже не доносилось ни звука. Ничего, подумалось мне, я могу и подождать. Неизвестно только, чего я дождусь и дождусь ли?..

Поборов минутную нерешительность, я подошел к двери сорок третьей комнаты и постучал – постучал довольно громко, чтобы за дверью сразу поняли: это стучит не абы кто, а человек, у которого есть право здесь находиться. Кроме того, я надеялся, что мой стук разбудит Элинор, если она спит. И действительно, спустя несколько секунд я услышал пронзительный скрип матрасных пружин и скрежет ключа, поворачивавшегося в замке с внутренней стороны. Дверь отворилась, и я увидел на пороге юную девушку с всклокоченными волосами и темными кругами под глазами (такими же, как у Элинор), которая уставилась на меня затуманенным взглядом.

– Вы кто? – проговорила она с акцентом, определить который я затруднялся.

– То же самое я хотел спросить у вас, мисс.

Она мгновенно ощетинилась, и я понял свою ошибку. Скандал был мне ни к чему. Напротив, мне нужна была помощь, нужна информация.

– Прошу прощения, я приехал без предупреждения, так что… Мне нужна Элинор, Элинор Хоббс. Я ее отец. Она ведь здесь живет, правда?.. Внизу я видел список, там сказано, что она живет именно в этой комнате. Вы ее знаете?

– Да, знаю. Но́ра жила здесь до меня, но сейчас она переехала. Нашла квартиру или что-то в этом роде. Теперь это моя комната. – Ее гласные звуки были очень короткими, словно она их проглатывала. Эстонка? Румынка?.. Как бы там ни было, ее курьезное произношение не могло ввести меня в заблуждение – девушке хотелось, чтобы я поскорее ушел.

– А… как давно вы здесь живете? В этой комнате, я имею в виду? – Как бы невзначай я поставил ногу на порог, чтобы она не могла закрыть дверь. Сейчас мне было крайне важно получить хоть какие-нибудь сведения об Элинор.

– Уже три недели. Мы с Но́рой были в одном потоке. Она знала, что мне нужно дешевое жилье, вот и предложила свою комнату. Мы договорились, что я начну платить за нее с нового года, когда начнется очередной семестр.

Но́ра?.. Это что еще за новости, подумал я. И, кстати, почему Элинор не сочла нужным поставить нас в известность, что мы оплачиваем общежитие для ее однокурсницы, которая так и не удосужилась назвать мне свое имя.

– Послушайте, мне нужно уходить. Лекции…

– Да-да, конечно. Я понимаю… – Я постарался собраться. – Послушайте, вы не подскажете мне, где можно найти Элинор? Где она сейчас живет? Я специально приехал из Оксфорда, чтобы с ней повидаться, но… – Я улыбнулся, старясь показать девушке, что у меня срочное дело, но, боюсь, в выражении моего лица слишком отчетливо читались отчаяние и растерянность. И страх.

– Я не видела ее уже некоторое время, но знаю, что многие наши студенты снимают квартиры или комнаты на Мосс-Сайде [16]. Там дешево… – добавила она после небольшого раздумья.

– Большое спасибо, мисс. Огромное вам спасибо, – сказал я, и она, теряя терпение, попыталась закрыть дверь, но я не убирал ногу. – Дайте мне знать, если узнаете о ней что-то еще, – быстро проговорил я и, порывшись в кармане, выхватил оттуда смятую квитанцию из прачечной. – У вас есть чем записать?..

Картинно закатив глаза, девушка повернулась, чтобы отыскать ручку или карандаш. Когда она вернулась, я нацарапал на обратной стороне квитанции свое имя и телефон и вложил в узкую протянутую руку. Когда мой большой палец коснулся ее ладони, я чуть помешкал, чтобы она яснее ощутила мой страх и мою тревогу. Мне просто необходимо было разделить их с кем-нибудь, чтобы хоть немного уменьшить – чтобы хоть немного перевести дух. В последнее время я чувствовал стеснение в груди, мне постоянно не хватало воздуха и хотелось вздохнуть как можно глубже. Когда-то я мог дышать без всякого труда, но это было до Элинор. Да и многое другое, что я умел раньше, умел до, я тоже разучился делать.

– Позвоните мне. Пожалуйста!.. – я убрал ногу, дверь тут же захлопнулась, и я с трудом превозмог желание привалиться к ней, чтобы не рухнуть на пол. Где же она? Где Элинор?.. Я тронул пальцем экран телефона, и на нем высветились уведомления о полученных сообщениях, но все они были от коллег по работе. От тебя – ничего. На мгновение я представил тебя в хирургии: твои руки движутся, выполняя привычную работу, но твой ум бесконечно далек от молодых пациенток, нуждающихся в послеродовом уходе. Ты думаешь о своем собственном ребенке, который оказался в десятках миль от дома, и сражаешься с постоянным желанием позвонить, послать эсэмэску, просто крикнуть, чтобы я во что бы то ни стало привез ее обратно.

Вернувшись в машину, я ненадолго задумался над тем, что мне делать дальше. Можно было попробовать навести справки в университете – в отделе, который занимается расселением студентов. Ведь должны же они следить за подобными вещами? Но даже если так, простит ли меня Элинор за то, что я привлек к своим поискам администрацию? Все еще сражаясь со своей совестью, я «погуглил» Мосс-Сайд и… озабоченно присвистнул. Похоже, мне предстояло искать не просто иголку в стоге сена, а иголку, которая не хочет быть найденной, да и стог был мне совершенно незнаком.

У меня не было ни одной путеводной ниточки, поэтому я решил просто довериться спутниковому навигатору. Вскоре я был уже в Мосс-Сайде. Район оказался гораздо многолюднее, чем я ожидал. Вот молодая мать с усилием катит коляску с младенцем вверх по холму, а еще двое малышей ковыляют следом – и едва не попадают под колеса инвалидного электроскутера, движущегося в противоположном направлении. А вот подпирает стену группа подростков – худых, мосластых, нескладных; они то пялятся в свои телефоны, то разглядывают оживленный перекресток, который я только что миновал.

Остановившись у тротуара за перекрестком, я выхожу, запираю дверцу и иду к ним.

– Прошу прощения, можно тебя кое о чем спросить? – обращаюсь я к мальчишке, который стоит немного в стороне от товарищей. Парень так поглощен чем-то, что происходит на экране его телефона, что не сразу поднимает голову.

– Чего?.. А в чем дело-то?..

Он намного моложе, чем мне казалось. На лбу пламенеет россыпь алых прыщей, верхняя губа покрыта нежным сероватым пушком. Его товарищи начинают коситься в мою сторону, и я чувствую себя реликтом Викторианской эпохи, перенесенным машиной времени в наши дни.

– Дело в том, что я разыскиваю свою дочь… – проговорил я и сразу почувствовал, как глупо это звучит, но подросток отреагировал так, словно я сказал самую обычную вещь.

– А фотография у вас есть? Может, Бенни ее знает? – Остальные подростки, хихикая, подошли ближе, и один из них – возможно, тот самый Бенни – довольно сильно ткнул моего собеседника кулаком в спину.

Нашарив в кармане рубашки телефон, я отыскал папку с фотографиями. Совершенно неожиданно мне пришло в голову, что свежих фото Элинор у меня нет – большинству снимков было уже больше года. Пролистав фотографии, на которых были запечатлены наша свежеотремонтированная лаборатория, ты в садовом центре среди кактусов, а также несколько наших с тобой довольно скверных селфи, я, наконец, нашел фото Элинор. Лицо у нее было недовольным – ей не особенно хотелось сниматься без косметики, в пижаме и с наполовину пустым бокалом «Мимозы» в руке. Судя по дате, я сфотографировал ее в прошлое Рождество. Сейчас, мельком глянув на снимок, я поразился, какой уязвимой она выглядит: маленькая девочка, отягощенная множеством взрослых проблем, которые морщинками залегли у нее под глазами.

Я развернул телефон так, чтобы снимок был хорошо виден, мысленно приготовившись к шквалу насмешливых замечаний. Но подростки то ли были хорошо воспитаны, то ли просто предпочли смолчать.

– Нет, никогда ее не видел, – сказал Бенни, и подростки, собравшиеся было вокруг нас, снова отошли к стене.

– Все равно спасибо, – пробормотал я в удаляющуюся спину Бенни, пряча телефон обратно в карман на груди. Так, думалось мне, хоть какая-то частица Элинор будет рядом со мной – в безопасности.

Вернувшись в машину, я медленно поехал дальше по улице, заглядывая в окна, где занавески были отдернуты или вовсе отсутствовали. Мысленно я представлял, как я раздаю прохожим листовки с описанием Элинор и оставляю свое имя и номер телефона во всех местных лавочках, но потом отказался от этой мысли. Вряд ли было уместно затевать общественную кампанию по поискам пропавшей девушки, которая пропала только из нашей с тобой жизни.

Доехав до вершины холма, я остановился возле небольшого углового магазинчика. Товаров на полках оказалось на удивление мало, а то, что там все-таки лежало, было задвинуто как можно глубже, что производило какое-то пост-апокалиптическое впечатление. Взяв две бутылки газированной минеральной воды, я понес их к кассе, гадая, сколько времени они здесь пролежали.

Пожилой мужчина за кассой поднялся, чтобы меня обслужить, и я услышал, как громко щелкнул его коленный сустав.

– Шестьдесят пенсов, пожалуйста.

Я положил деньги на прилавок рядом с кассой и одновременно достал из кармана телефон.

– Позвольте задать вам один вопрос… – не дожидаясь ответа, я продолжал: – Не знаете ли вы эту девушку? Ее зовут Элинор, Элли или Но́ра… Она – моя дочь, но в последние несколько месяцев мы… потеряли с ней связь. – Довольно мрачное заявление, подумал я мимоходом, и это при том, что я сознательно преуменьшил серьезность положения.

– Дайте-ка взглянуть… – Продавец снова сел и, достав из-за витрины с сигаретами очки в проволочной оправе, нацепил их на нос. Очки были сильно погнуты, поэтому, когда продавец наклонился над фотографией, ему пришлось придерживать их кончиком пальца. Смотрел он очень внимательно, и я почувствовал, что мое сердце забилось чаще. Я был совершенно уверен, что он узнал Элинор.

– Да, я ее видел, – подтвердил он мою догадку.

Я сглотнул и почувствовал, как мой распухший язык моментально прилип к пересохшему после почти бессонной ночи нёбу.

– Здесь?

– Она иногда заходит сюда за сигаретами, пивом или макаронами. Я думаю, она живет где-то неподалеку.

– Она приходила сюда одна?

– Чаще одна, но иногда – с другой девушкой.

Я не знал, что еще спросить, но заканчивать разговор мне не хотелось – я боялся оборвать единственную ниточку, которая могла привести меня к Элинор. Только потянув за эту ниточку, я мог найти ее достаточно быстро.

Пока я размышлял, колокольчик над входной дверью звякнул. Появился новый покупатель, и я понял, что мое время истекает. Продавец тоже это почувствовал и, упираясь локтем на прилавок с жевательной резинкой, наклонился вперед.

– Я тоже отец и очень хорошо вас понимаю, – проговорил он. – Я знаю, что испытывают родители, когда их дети покидают родное гнездо… – Свободной рукой продавец пошарил под прилавком и достал потрепанный блокнот формата А5 с привязанным к нему карандашом. Открыв блокнот на заложенной странице, он принялся водить пальцем по своим записям.

– Как, вы говорите, ее фамилия?

– Хоббс. – Я надеялся, что Элинор не отреклась от своей фамилии, как она отреклась от данного при рождении имени.

– Мне не следовало бы этого делать… – бормотал продавец. – Но мы – родители, и мы за них беспокоимся. Вот что значит быть отцом: беспокойство, беспокойство, беспокойство с утра до вечера!..

Я слабо улыбнулся. Новый покупатель уже выбрал товар и встал позади меня.

– Вот она – Нора Хоббс. У нее открыт кредит.

В первое мгновение я был удивлен. Что это за торговец, который открывает кредит студентам? Впрочем, вслух я ничего говорить не стал. На самом деле я был рад, что продавец позволил Элинор покупать сигареты и пиво в кредит.

– Вот, запишите адрес. Не могу поручиться, что адрес настоящий или что она до сих пор там живет, но попробовать стоит.

Подавив желание крепко обнять этого пожилого мужчину с больными коленями, я сфотографировал адрес.

– Огромное вам спасибо. Черт, даже не могу выразить, как я вам благодарен!

Продавец протянул мне шоколадный батончик.

– За счет заведения. И… удачи, сэр.

Сверившись с навигатором, я убедился, что нужный дом был, к счастью, недалеко. Название улицы – Альбемарле-стрит – звучало величественно, почти шикарно, но выглядела она довольно убого. Переполненные мусорные баки стояли по несколько штук вместе, у большинства крышки были открыты. Некоторые лежали на боку, рассыпав свое содержимое по мостовой; мне они напомнили группу пьянчуг, возвращающихся домой после весело проведенного вечера. Мусор был навален и у подъездов домов: рваные матрасы, телевизоры с треснувшими экранами, микроволновки с напрочь оторванными шнурами и зияющими дырами в пластиковых корпусах. Разглядывая их, я старался не думать о том, какая нужна была сила, чтобы проломить прочную пластмассу.

Номер 174 оказался последним в ряду тесно поставленных стандартных домов, тянувшихся вдоль всей улицы. Лужайка перед фасадом давно нуждалась в стрижке; там, где не прижился мох, трава вымахала высокая, но и она не могла скрыть разбросанные тут и там жестянки из-под пива и сидра, а также бесчисленные пакеты из-под чипсов. Я даже подумал, что лужайка перед домом Элинор могла бы рассказать о ее пищевых пристрастиях куда больше, чем те немногие – по пальцам пересчитать – обеды и ужины в нашем доме, в которых она соизволила принять участие в течение нескольких последних месяцев.

Краем глаза я заметил, как качнулась занавеска на втором этаже, и мои мысли приняли иное направление. Элли… что я ей скажу? Я настолько сосредоточился на том, чтобы ее отыскать, что даже не подумал о том, как с ней разговаривать, какие аргументы лучше привести. Сто пятьдесят миль, которые я проехал, были слишком большим расстоянием, чтобы ограничиться приглашением разделить с нами пересушенную рождественскую индейку, да посмеяться над напечатанными на бумажках незамысловатыми шуточками, которые находят в хлопушках вместе с грошовыми сувенирами и бумажными коронами. Внезапно я подумал о том, что оставил обогреватель в багажнике.

– Папа?!..

Это прозвучало не как приветствие, а как обвинение. Я сделал несколько шагов к крыльцу и увидел, что Элинор не сняла дверную цепочку. Похоже, здесь мне не предложат даже выпить чаю перед обратной дорогой.

– Привет, Элли! Как твои дела? – Я приблизился еще не несколько дюймов – очень медленно, чтобы ей не пришло в голову захлопнуть дверь перед самым моим носом.

– Как ты меня нашел?! – Она, несомненно, была застигнута врасплох моим неожиданным появлением, но помимо удивления в ее глазах проглядывало еще что-то. Что это было?.. Досада? Раздражение? Страх?.. Но прежде, чем я успел это понять, Элинор опустила руки, пряча ладони в рукавах растянутого мешковатого свитера, и я подумал, что видел этот жест уже тысячи раз. В детстве Элинор делала так, когда замерзала, слишком долго простояв на автобусной остановке. В подростковом возрасте она прятала ладони в рукава, когда начинала нервничать или пыталась скрыть недовольство.

– Ну знаешь, не зря же я профессор! – проговорил я как можно беззаботнее, но уже через мгновение мне стало ясно, что я выбрал не самый подходящий момент для шуток. Элинор выглядела какой-то рассеянной и держалась отстраненно, почти официально. Тем не менее, нужно было как-то продолжать разговор, и я сказал:

– Мама передала тебе кое-какие вещи. Они у меня в машине. Я сейчас их принесу…

Не успел я договорить, как Элинор протестующее закачала головой.

– Нет. Не надо. Я сама выйду.

Дверь со щелчком захлопнулась, послышался лязг дверной цепочки, бряканье ключей – а еще мне показалось, что с верхнего этажа ее кто-то окликнул. Через минуту дверь снова отворилась, и Элинор вышла на крыльцо. Пальто она не надела, но я удержался и ничего не сказал. Вместо этого я предложил ей свой шарф и буквально вспыхнул от удовольствия, когда она обмотала его вокруг шеи. Впервые за очень, очень долгий срок я вновь почувствовал себя отцом. Человеком, который дарит заботу. Человеком, которого собственный ребенок воспринимает не как досадную помеху, а как добрую силу, которая оберегает его от неприятностей. Хорошо, если так… Быть может, еще не поздно вернуть то, что связывало нас когда-то.

Я шел медленно, пытаясь хоть немного продлить наше путешествие до автомобиля. Да я готов был босиком идти хоть на край света, лишь бы как можно дольше побыть с Элинор.

– Как твои успехи? Как учеба?

– В общем и целом – нормально. – Она по-прежнему избегала встречаться со мной взглядом. Опустив глаза, Элинор пристально разглядывала свои вытянувшиеся на коленях брюки от тренировочного костюма. Насколько я помнил, такие спортивные костюмы были популярны в девяностые, но сейчас мода на них вернулась – вот только цены взлетели до небес.

– А ты, значит, теперь живешь здесь? – Я очень старался, чтобы в моем голосе прозвучало не осуждение, а похвала ее инициативе.

– Да, здесь мне больше нравится. К тому же я живу не одна – у нас тут целая компания. Это мои друзья, и из других университетов тоже есть. – Она сказала это очень негромко, к тому же ее голос подрагивал, словно каждое слово ей стоило большого труда.

– Что ж, Элли, это просто замечательно. Рад за тебя. У меня на первом курсе друзей вообще не было… – Чувствуя надвигающееся молчание, я поспешно добавил: – Значит, первый семестр почти позади, правда?

Элинор кивнула. Она была не глупа и сразу догадалась, к чему я клоню.

– Надеюсь, ты приедешь на Рождество?.. – (Мы как раз дошли до машины и остановились.) – Мама будет очень рада тебя видеть, и Эди тоже. И я… – Я стоял, заслоняя спиной водительскую дверь, словно боясь, что Элинор прыгнет за руль и умчится от меня куда-то очень далеко. Правда, водительских прав у нее не было, но в данном случае никакого значения это не имело.

– Посмотрим… – Элинор, наклонив голову, продолжала разглядывать свои тренировочные брюки. Рыжие спутанные волосы – кое-где виднелись не расчесанные до конца узлы – полностью скрывали ее лицо, и я не мог рассмотреть его как следует, и все же мне показалось, что она как-то уменьшилась, съежилась, став похожей на ребенка, который тайком от родителей переоделся во взрослое платье.

– Элинор… – я взял ее за подбородок и заставил приподнять голову. Мне казалось, она состроит гримасу и отдернется, как наутро после того злосчастного вечера. И не только наутро, но и каждый раз, когда я пытался вызвать у нее хоть какую-то реакцию. Но ничего не произошло. Элинор не шевельнулась, и все же в этом кратком прикосновении мне почудилось что-то обнадеживающее. Она не оттолкнула меня, и мне захотелось обнять ее и прижать к себе, чтобы больше никогда, никогда не с ней не расставаться. Не знаю, почудилось ли мне, или это было на самом деле, но в какое-то мгновение Элинор, казалось, сама была готова броситься мне на шею, прижаться, сказать какие-то слова… В то же время я отчетливо видел, как она изо всех сил старается не поддаться своему подсознательному порыву, в чем бы он ни заключался.

И я отступил. Я слишком боялся испытывать судьбу, которая сегодня и без того была ко мне слишком благосклонна. Элинор чуть приподняла голову, и я увидел ее глаза. Они казались огромными из-за выступивших слез, но она быстрым движением отерла их рукавом свитера. При этом рукав на мгновение задрался, мелькнуло худое, белое запястье, и я с ужасом увидел на нем несколько багрово-синих перекрещивающихся шрамов, среди которых часто-часто пульсировала набухшая вена.

Перехватив мой взгляд, Элинор быстрым движением одернула рукава, но я словно ребенок, ожидающий повторения удивительного фокуса, еще некоторое время глазел на их обмахрившиеся края. Что, черт побери, это было?!..

– Тебе пора. – Мягкость, нежность, которые я слышал в ее голосе всего мгновение назад, куда-то исчезли. Элинор резко выпрямилась, продолжая прятать руки в рукава. Пальцы, которыми она их удерживала, были так крепко сжаты, что я отчетливо представил себе, как ее ногти с каждой секундой все глубже впиваются в ладонь.

– Элли…

– Пожалуйста, папа, уезжай…

Еще только одно, Мегс… Элинор не задержалась больше ни на секунду – даже для того, чтобы помахать мне вслед. Я еще раздумывал, что ей ответить, а она уже повернулась и торопливо зашагала обратно к дому. Ни поцелуя на прощание, ни короткого взгляда через плечо. Ты сама знаешь: мелочи ранят больше всего. Крошечная заноза впивается так глубоко в плоть, что вытащить ее нет никакой возможности.

Когда пришли слезы, я проехал по шоссе уже пару миль. Остановившись у первой же заправки, я схватил бумажную сумку с гостинцами и зашвырнул ее в ближайший мусорный бак. Из сумки вывалилась вилка обогревателя, а его пластиковый корпус, ударившись о металлическое дно контейнера, громко треснул. Я так и не отдал твои подарки Элинор, но мне уже было ясно, что исправить ситуацию не смогут ни теплый жилет, ни наши приезды, ни другие проявления нашей любви и терпения. Элинор нуждалась в большем. Она нуждалась в помощи, вот только такую помощь родители оказать не в силах.

И тут меня словно ударило. Я вдруг понял, что могу ее потерять – потерять ту частицу своей души, о существовании которой не подозревал. Ту, которую я даже не надеялся когда-либо иметь. Я могу потерять тот крошечный комок живых клеток – твоих и моих – который наполнил смыслом мою жизнь.

В приступе отчаянной решимости я достал телефон, открыл поисковик и скрюченными от холода пальцами набрал на клавиатуре «самоповреждение» [17]. Боюсь, что одну-две буквы я все-таки пропустил, однако, несмотря на это, первым в результатах поиска оказался сайт Государственной службы здравоохранения. Наскоро просмотрев нужный раздел, я скопировал ссылку в поле для СМС-сообщений и ввел телефон Элинор – вручную, так как боялся, что мое письмо может автоматом попасть к тебе. Внизу я написал: «Пожалуйста, Элинор!..» и нажал кнопку «Отправить».

Да, Мегс, я знаю, что должен был все тебе рассказать – все, что я видел, что чувствовал, но у меня просто не было слов. А если бы и были, вряд ли это изменило бы хоть что-нибудь к лучшему, вряд ли принесло бы хоть какую-то пользу. В конце концов, я должен был защищать и тебя тоже.

А для этого одних слов недостаточно.

13

Меня разбудило прикосновение чьих-то сильных пальцев к плечу.

– Вы задремали, Фрэнк… – сказала Дейзи и, шагнув назад, склонилась над Мэгги, чтобы сменить ей капельницу в левой руке.

– Черт!.. Который час?

– Семь утра.

– Черт!!!

– Не корите себя, Фрэнк. Это… это дело нелегкое. И утомительное. Вы провели с миссис Мэгги три ночи, и вам необходимо было отдохнуть, но… Я подумала, вам понадобится время, чтобы… чтобы прийти в себя к приходу доктора Сингха.

Значит, Дейзи знает… Наверное уже вся больница слышала про идиота, который надеется неизвестно на что.

– Он вам сказал?..

– Гм-гм… – прогудела Дейзи почти не разжимая губ. Мне этот неопределенный звук не говорил ничего, кроме одного: она не хочет говорить на эту тему. Впрочем, ответ на свой невысказанный вопрос я читал в том, как старательно она избегала встречаться со мной взглядом.

– Сколько у меня времени до… до его прихода?

– Обычно он начинает обход в девять, но я могу попытаться немного его задержать.

– Спасибо, Дейзи.

– Не за что.

Я, однако, сомневался, что за оставшиеся два с небольшим часа мой мозг сумеет вобрать и усвоить все, что на меня свалилось. Наклонившись вперед, я с силой потер лицо ладонями, потом провел пальцами по своим редеющим волосам, которые, слава богу, отступили пока только на висках, да и то не слишком заметно. Два часа… Через два часа придет врач, и мне придется решать судьбу Мэгги.

– Эта история, Фрэнк… та, которую вы ей рассказываете… Вы должны обязательно ее закончить. Можете что-то сократить, но закончить нужно обязательно! Вы поняли? – немного выждав, Дейзи убедилась, что я сижу прямо и не собираюсь снова засыпать, и только потом вышла.

Я заставил себя подняться, немного помахал руками, покрутил головой. Два часа – вот все, что у нас осталось, Мегс. Мы прожили вместе целую жизнь, и нам казалось – у нас впереди вечность, но теперь от нее остался жалкий обрывок. Ну почему, почему я так и не сумел выложить тебе все?..

В полутьме я наткнулся на твердый край койки и чуть слышно выругался. Даже сейчас, четыре дня спустя, я так и не свыкся с мыслью, что Мэгги не спит и не проснется от малейшего шума или прикосновения.

– Похоже, Мегс, времени у нас и впрямь осталось всего ничего… – Я попытался засмеяться, но мой смешок прозвучал слишком мрачно. – Мы с тобой еще никогда не говорили ни о чем подобном и даже не представляли, что все может обернуться именно так… – Я жестом показал на гудящие, попискивающие, перемигивающиеся приборы, на канистры с дезинфицирующими составами вдоль стен. Впрочем, даже если бы мы это предусмотрели, это ничего бы не изменило… наверное не изменило.