– Сколько вы прожили вместе?

— Хорошо. Но как вписывается во все это вторая жертва? Как Джеймс Корделл оказался в этой компании? Во-первых, он мужчина, а она — женщина. Кроме того, в обоих случаях не было сексуального насилия. До этой женщины даже пальцем не дотронулись.

– Сорок лет с небольшим.

— Ни то, ни другое не имеет значения, — быстро сказал Терри, так как ждал этого вопроса. Всю дорогу, пока Локридж вез его из гавани сюда, в Управление, он напряженно думал в поисках ответов на предполагаемые вопросы Уинстон.

– Вот это да! – Ее глаза широко раскрылись, и я увидел на белка́х тончайшую красную сеточку лопнувших сосудов. На мгновение мне вдруг очень захотелось посоветовать ей как следует выспаться. Ничего удивительного – Дейзи была примерно того же возраста, что и Элинор.

– И вы никогда не расставались?

Я покачал головой.

— Если я прав, — произнес Маккалеб, — то это преступление подпадает под модель, которую в Бюро называют «убийства ради доказательства силы». По сути, преступник совершает такого рода преступления, потому что они сходят ему с рук. Потому что его не могут поймать. Таким образом он утирает нос властям и обществу, которое ввергает в состояние шока. Он перекладывает проблемы, возникшие в определенной сфере его жизни, — это может быть работа, самооценка, женщины, очень часто — зависимость от матери, все, что угодно, — на плечи полиции. На плечи следователей. Ударяя их в самое больное место, он получает ту «подпитку» своей пониженной самооценки, какая ему требуется. Из нее он черпает нужную ему духовную силу. Это может быть и сексуальная сила, даже если в совершенном, видимом преступлении не наблюдается очевидных сексуальных, физических проявлений насилия. Помнишь Кодового Убийцу, который орудовал здесь не так давно? Или Берковича, Сына Убийцы-Сэма в Нью-Йорке?

– Нет. Правда, несколько раз мне приходилось ездить на разные международные конференции, но не дольше, чем на месяц. А все остальное время…

— Конечно помню.

– Что ж, я, пожалуй, пойду. – Дейзи широко улыбнулась, сверкнув зубами, и я впервые заметил, что ее верхний резец чуть-чуть налезает на соседний. – А вы молодец, Фрэнк. Продолжайте в том же духе. – И она покатила к двери свою чуть дребезжащую тележку.

– Разве ее нужно так часто обтирать? – удивился я.

— У обоих преступников одна и та же типология. Ни в одном из совершенных ими преступлений не было намека на изнасилование, но все строилось вокруг секса. Вспомни Берковича. Он убивал как мужчин, так и женщин и исчезал. А много позже возвращался на место преступления и мастурбировал. Мы предположили, что Кодовый Убийца действует по той же схеме, но, даже если мы были правы, камеры слежения пропустили этот момент. Короче, Джей, единственное, что я хочу сказать, — мотив преступления не всегда лежит на поверхности, он может быть иного рода. Это не просто маньяки, которые иногда вырезают свое имя на коже жертв.

– Вы прекрасно меня поняли, Фрэнк. Не знаю, быть может, раньше вы и не отличались красноречием, но сейчас вам нужно постараться. Ради нее, ради вашей второй половинки, с которой вы прожили больше сорока лет. Я уверена – миссис Мэгги очень хотела бы послушать, что́ вам больше всего запомнилось из вашей жизни.

Маккалеб внимательно наблюдал за Уинстон, как бы просто размышляя вслух, говоря вовсе не для нее. Однако, похоже, Уинстон понимала его теоретические выкладки.

Дверь тихонько щелкнула, закрываясь за ней, и мы с Мэгги снова остались одни. И, как и прежде, я почувствовал, что в моей груди ворочаются страх и облегчение.

— Но дело этим не кончается, — продолжил Терри. — Есть и другая особенность. Убийца всегда старается попасть в камеру.

– Так на чем мы остановились, Мегс?.. – Я снова взял ее за руку и стер большим пальцем капельку воды, блестевшую в ямке между ее средним и указательным пальцами. – На том, как нас стало трое. На Элинор. Она вошла в нашу жизнь и изменила ее сильнее, чем мне представлялось возможным…



Только подержав дочь на руках, я наконец понял, почему мне было так страшно. Раньше я даже самому себе был не в силах признаться в том, что боюсь. И все те девять месяцев, пока длилась твоя беременность, мое волнение, моя радость и ожидание были отравлены страхом, который я каждый день испытывал с момента пробуждения и до отхода ко сну. Я любил тебя так сильно, что сомневался, найдется ли в моем сердце уголок для кого-то еще. Я был потрясен, растерян и изнемогал под грузом новых чувств. В бочку, которая полна до краев, нельзя добавить даже одну каплю воды. Что бы ты сказала, если бы выяснилось, что я просто не в состоянии полюбить нашу дочь, потому что моя душа слишком полна тобой? Но вот Элинор появилась. Она еще не могла ничего сказать или сделать, чтобы заслужить мою любовь, но этого и не требовалось. Мое сердце без труда вместило ее, потому что она была твоим продолжением.

— Он хочет, чтобы мы видели его действия? — спросила Джей.

Когда мы перевезли ее домой, я быстро пришел в себя. Особенно мне помогли ночные бдения, когда весь мир, за исключением ночника в форме совы в углу детской, был погружен во тьму. Я часто брал Элинор из кроватки и шел с ней в свой кабинет в глубине квартиры. Там у окна, я давал ей любительские уроки астрономии. Довольно скоро мы выучили Пояс Ориона и ковш Большой Медведицы, который неизменно заставлял Элинор смеяться или замирать от восторга.

Маккалеб снова кивнул.

Когда она немного подросла, мы стали вместе выходить с ней по вечерам на улицу. Элинор сидела в идиотском рюкзаке-кенгурушке, который прислала нам моя сестра, и ее головка слегка покачивалась у твоей груди, пока мы шагали к Лугам [10]. Там мы проводили минут по двадцать-тридцать, показывая девочке то пасущихся на траве пони, то посверкивавшие сквозь балюстраду моста огни велосипедных фар. Обычно Элинор не проявляла никаких эмоций, если не считать недовольства, вызванного слишком холодным воздухом, но как только на темное небо высыпа́ли звезды, она принималась тыкать в них коротким, пухлым пальчиком, и это наполняло гордостью мое отцовское сердце. Элинор оказалась весьма сообразительной и, что казалось мне еще важнее, любознательной и восприимчивой. В ней было очень много от тебя, Мегс.

Ни на что другое я бы не согласился.

— И я уверен, что это новый поворот в изучении подобных преступлений. Камера наблюдения такому убийце просто необходима, до такой степени ему хочется, чтобы все, что он совершает, было документально зафиксировано, чтобы все это видели и испытывали жуткое восхищение. Разумеется, камера увеличивает опасность риска, но тем она и хороша, потому что, как считает преступник, откровенная запись убийства во много раз преумножает его жестокую силу. Такая вот «фига в кармане» обществу. Но для того чтобы создать подходящую ситуацию, что он делает? Мне кажется, он просто подбирает подходящую цель — добычу, — а затем наблюдает за ней какое-то время, пока не изучит привычное времяпровождение будущей жертвы, места, где она регулярно бывает — и где имеется камера наблюдения. Например, банкомат или магазин. Камера ему необходима. Он уже разговаривает с ней, подмигивает, как старой знакомой. Но камера — это ниточка к тебе, к следователю. И обращается он к тебе, импровизирует, так сказать.

В конце концов мы добирались до узкой калитки-вертушки, ведущей к выходу с Порт-Мидоу. К этому времени Элинор почти всегда спала, и мне казалось – вернулись старые добрые деньки, когда нас было только двое. У калитки я всегда останавливался, чтобы поцеловать тебя, а ты в свою очередь привставала на цыпочки, отчаянно скрипя резиновыми сапогами-веллингтонами. Да, все снова было как прежде, но лучше, потому что в кенгурушке у тебя на груди сладко посапывала еще одна причина быть счастливыми. Прежде чем закрыть калитку за собой, мы по очереди целовали Элинор в головку – в то место, где из-под чепчика выбивались тонкие, рыжие волосики. Наша дочь была с нами, она была здорова и довольна, и это придавало нашей жизни новое измерение. Все теперь казалось более выпуклым, ярким и целым, и я снова мог дышать полной грудью.

— Тогда, может быть, преступник выбирает не жертву, а камеру? — предположила Джей. — Возможно, жертва сама по себе ему вообще не важна. Ему нужна только камера. Как Берковичу. Тому было без разницы, в кого стрелять, — главное, чтобы это видели слуги государства.

Только одно беспокоило меня. Я хорошо видел, как сказалось на тебе материнство. Особенно это было заметно в первые недели. Я беспокоился за тебя на протяжении всей беременности, и это было в порядке вещей, однако и после родов тревога не оставляла меня. Нет, ежедневные трудности, с которыми сталкиваются все матери, не сделали тебя ленивой или небрежной, но… просто я слишком хорошо тебя знал. Ты прекрасно справлялась со всеми делами, но никакие твои успехи не могли справиться с твоей неколебимой уверенностью, что мы, родители, ежеминутно балансируем на грани грандиозной катастрофы. Иногда, когда Элинор слишком долго плакала и никак не успокаивалась, я почти физически ощущал исходящие от тебя волны паники. Что мы делаем не так? А вдруг у нее что-то серьезное? А вдруг..? Мы немало вынесли, прежде чем стали родителями, и тут внезапно выяснилось, что мы очень смутно представляем, как на самом деле нужно растить ребенка. Если Элинор плакала, ты впадала в подобие ступора и не осмеливалась даже пошевелиться, пока она не успокаивалась, а успокаивалась она порой только спустя шесть или даже семь часов.

— Да, но Беркович не был любителем сувениров.

В конце концов мне удалось привлечь на помощь Эди, и мрак начал понемногу рассеиваться. Как-то раз ты с почти прежней самонадеянностью заявила, что не вернешься на работу в клинику по крайней мере до тех пор, пока Элинор не пойдет в школу. Было это месяцев через девять после ее рождения, поэтому твои слова заставили меня почесать в затылке. Как раз незадолго до этого я получил новую работу в университете, и, хотя там платили больше, мы отнюдь не роскошествовали. Как нам выкручиваться, если ты не будешь ничего зарабатывать?.. Этого я не знал.

— Ты имеешь в виду, вроде этой сережки?

Пока я мысленно перекидывал костяшки на воображаемых счетах, пытаясь прикинуть наши будущие расходы, ты без умолку тарахтела, что, дескать, тебе необходимо проводить с дочерью как можно больше времени и т. д. и т. п. Быть может, это была своеобразная психологическая компенсация за годы ожидания, несбывшихся надежд, сомнений? Не могу сказать, вопросов задавать я не стал. Кроме того, в твоем голосе звучали такое глубокое волнение и восторг, что я поспешил согласиться с твоим планом, не успев даже подсчитать, можем ли мы себе такое позволить.

К счастью, денег нам хватило, хотя и едва-едва. Я всегда любил свою работу – запутанные загадки природы, внезапные интеллектуальные прорывы, маленькие открытия и новые знания, сполна вознаграждавшие меня за долгий и упорный труд. Но теперь я жил, в основном, ради вечеров и выходных, которые я мог провести дома. В те первые годы Элинор росла не по дням, а по часам, и наблюдать за этим было все равно что просматривать детскую книжку-кинеограф: по отдельности все страницы вроде одинаковы, но если перелистывать их быстро-быстро, сразу становится заметно, как быстро летит время. Мне же хотелось рассмотреть и запомнить каждую картину.

— Ну да. Понимаешь, «сувенир» делает преступление адресным. Думаю, что все-таки выбирали жертв, а не наоборот.

В те времена самыми лучшими моментами моей жизни были те, когда я возвращался домой – к вам. Элинор, одетая в пижамку, сидела у тебя на коленях или – когда стала постарше – на разделочном столике, и доверчиво прислонялась рыжей пламенеющей головкой к твоей груди. Ты же, захлебываясь от восторга, демонстрировала мне ее последние достижения: раскрашенный булыжник, который можно было использовать как пресс-папье, или коллаж-аппликацию, все еще липкую от клея. Если же я почему-то задерживался, то, едва успев снять пальто, тут же мчался в детскую, где Элинор – все еще теплая после ванны – лежала в кроватке, дожидаясь вечерней сказки.

Боюсь, что твой голос ее чем-то не устраивал, поэтому ты обычно изгонялась в кресло-качалку, а на коленях у тебя лежали плюшевые медведи и зайцы, выброшенные из кроватки, чтобы освободить место для меня. Мне всегда было очень трудно сказать Элинор «нет», поэтому мне приходилось прочитывать некоторые сказки и истории по два или три раза, прежде чем она начинала задремывать. Если мое «художественное чтение» оказывалось скучным, ты тоже засыпала, поэтому, прежде чем поставить книжку на полку, я успевал насладиться видом сразу двух спящих красавиц. Никогда, никогда я не понимал толком, что я такого сделал, что мне так повезло!

— Терри, ты выстроил свою схему до мельчайших деталей, так?

Теперь я отчетливо вижу, что каждый наш вечер строился по определенному образцу, по шаблону, который никогда не менялся. Нас бы описать в качестве примера в какой-нибудь книге для молодых хозяек или учебнике для молодых родителей… Вечерняя процедура была у нас отработана и доведена до совершенства, и я думаю – это была целиком заслуга Элинор, которая оказалась чрезвычайно чувствительна к любым переменам. Стоило изменить хоть какую-то мелочь, и у нее тотчас падало настроение. Ну а если я задерживался на работе хотя бы на десять минут, она сразу же ковыляла к окну и смотрела на улицу, причем ее личико было искажено гримасой самого искреннего горя. В результате мне приходилось читать ей одни и те же сказки, садиться строго на одно и то же место на кровати и так далее. В те времена, впрочем, я был уверен, что все маленькие дети – такие же педанты и консерваторы. Да и то сказать, никакого опыта у меня не было, и мне не на что было опереться.

— Не совсем. Например, я не знаю, как убийца выбирает будущую жертву и почему. Но я размышляю об этом. Всю дорогу голову ломал. Нам потребовалось полтора часа, чтобы доехать от гавани до тебя, везде пробки.

Теперь, оглядываясь назад, я порой думаю: может, это и был первый звоночек, первый признак того, что Элинор была не так уж беззаботна и счастлива, как ей следовало быть? Но тогда на фоне нашего общего семейного счастья, это казалось пустяком, мелочью, на которую можно не обращать внимания по крайней мере до тех пор, пока Элинор не пойдет в школу.

— «Нам»? — удивилась Джей.

Элинор родилась в августе, и в классе ей суждено было быть самой младшей. И все же, когда я увидел, как она, одетая в школьную форму, спускается по ступенькам крыльца – белые гольфы до колен, кожа над резинкой все еще пухлая и в ямочках – у меня защемило сердце. Элинор казалась очень маленькой и ранимой, и мне с трудом верилось, что она действительно готова идти в школу. В руках у меня был фотоаппарат, и я сделал несколько снимков. В глубине души мне очень хотелось, чтобы кнопка спуска на фотоаппарате могла остановить время – чтобы Элинор осталась такой навсегда.

Мне и сейчас часто этого хочется.

— Да, у меня личный водитель. Я пока водить не могу.

Тот первый день я бы не назвал удачным, да и ты, я думаю, тоже. Элинор шла между нами, ты держала ее за левую руку, я – за правую, удивляясь про себя, с какой силой эта крошечная ручка сжимала мои пальцы. Расставание на школьном пороге стало серьезной травмой и для Элинор, и для нас. Я уверен, Мегс, ты до сих пор помнишь, как она плакала! Каждый ее горестный всхлип буквально разрывал наши сердца на клочки. «Не уходите! Не бросайте меня здесь!» – снова и снова повторяла она осипшим от слез голосом. В конце концов учительнице все же удалось ее увести, но горькие рыдания Элинор словно закольцованная запись звучали у меня в ушах в течение всех тех часов, пока в университете я читал свои лекции студентам.

Джей ничего на это не сказала, а Маккалеб пожалел, что упомянул о водителе, поскольку таким образом признался в своей физической слабости.

Когда она освоилась в школе? Сейчас мне очень хочется сказать – никогда, но это будет не совсем правильно. Когда глядишь в прошлое сквозь призму настоящего, многие события видятся искаженными, не такими, как на самом деле. Думаю, Элинор адаптировалась к новой обстановке, когда у нее появились подруги (на это, впрочем, ушло довольно много времени). В первое время учителя постоянно твердили нам о задержке социализации, что в переводе на нормальный человеческий язык означало, что пока остальные дети сбивались в стаи, Элинор сидела на игровой площадке одна и читала. Есть ли у нее подобные проблемы дома? С кем она там общается? С нами, с кем же еще! Мы пытались объяснить, что дети наших друзей намного старше Элинор, и что до́ма она ведет себя совершенно иначе, что она общительна и активна, но каждый раз ответом нам служили все те же скептические взгляды, все то же недоверчивое покачивание головой.

— Нам придется начинать все сначала, — сказал Терри. — Ведь мы были убеждены, что жертвы пострадали случайно. Мы думали, что выбирались места, а не люди, но, очевидно, все наоборот. Выбирали жертву, добычу. Конкретного человека. Его выслеживали, к нему подбирались. Нам нужна общая база, на которой все это основывалось. Должна быть какая-то линия пересечения всех преступлений, между ними есть какая-то связь. Личные отношения, совпадения или по месту, или по времени — нечто, что привязывает всех убитых к нашему Неизвестному или друг к другу. Мы выясним.

Уинстон резко перебила его.

Но в конце концов все устроилось. Примерно в конце второй четверти в классе появилась новенькая. Кэти – крошечная девочка, росточком всего-то около трех футов – стала нашей спасительницей. Ее семья приехала в Оксфорд из Америки, что в какой-то мере объясняет, почему она потянулась к другому молчаливому изгою. В течение считанных дней Кэти и Элинор стали буквально не разлей вода, и мы смогли вздохнуть с облегчением. Претензии учителей прекратились, поскольку ничего другого, кроме запоздалой социализации, они предъявить не могли. В классе Элинор была лучшей. Что с того, что общение с одноклассниками давалось ей с трудом? Дома она была мягкой, внимательной, думающей, и нам ничего другого и не нужно было. Правда, Элинор по-прежнему оставалась на редкость восприимчивой, чуткой к любым переменам в окружающей обстановке, но мы утешали себя тем, что это просто такой период, а если нет, то со временем эта ее особенность вполне может стать одной из черт по-настоящему сильного характера. В конце концов, Элинор еще не было и пяти, и у нее было достаточно времени, чтобы обрести уверенность, научиться общаться… да мало ли что еще!

— Подожди-ка, стоп, стоп.

После того, как Элинор пошла в школу, а ты вернулась на работу, мы трое проводили вместе совсем мало времени. Неудивительно поэтому, что выходные и праздничные дни стали значить для нас куда больше, чем раньше. Я помню, с каким воодушевлением мы планировали нашу первую совместную поездку за границу. Даже сейчас, стоит мне закрыть глаза, я словно наяву, вижу как ты, вернувшись вечером с работы, перебираешь рекламные брошюры и путеводители. Держа в одной руке бокал с вином, ты с таким энтузиазмом показываешь мне расписания рейсов, списки отелей и съемных квартир, что я, заразившись твоим восторгом, готов лететь куда угодно и когда угодно.

В конце концов мы остановились на Португалии. Конечно, в феврале там не самый лучший отдых, однако мы тогда только что купили собственный дом, и не могли позволить себе дорогой тур. Да и расписание школьных каникул оставляло нам не слишком большую свободу маневра. В общем, решение было принято.

Маккалеб замолчал, чувствуя, что его, что называется, «понесло».

Мы понимали, разумеется, что на жару можно не расчитывать, и все же одежда, которую мы взяли с собой, оказалась чересчур легкой. Погода, которая стояла на португальском побережье, была отнюдь не теплой и солнечной, как обещал департамент туризма Альгарве, а больше напоминала дождливую зиму где-нибудь в Уэльсе. В день, когда мы приехали, за окнами отеля хлестал настоящий ливень, и ты в отчаянии рвала на себе волосы, не зная, как быть с одеждой для Элли, которая была еще слишком мала, чтобы ей подошло что-то из твоего гардероба. Где достать шерстяные колготки? Где купить теплый анорак вместо тонких, как целлофан, накидок от дождя? Я, в отличие от тебя, переживал не так сильно, поскольку меня интересовали не столько экскурсии и прогулки, сколько возможность побыть с вами, а чем заниматься – смотреть до отупения мультики или резаться в «Подбери карту» – было не так уж важно. И после непродолжительных уговоров и лести с моей стороны именно этим мы в основном занимались, так что в конце концов мне даже приснилось, будто я сумел вытащить заветную карту «возьми четыре». Из номера мы почти не выходили, и скажу откровенно, когда вы обе сидели на диване напротив меня, я чувствовал себя абсолютно счастливым человеком.

— А что было взято у Джеймса Корделла в качестве «сувенира»? Может, ты хочешь сказать, что таким знаком были деньги, которые он брал из банкомата?

Это чистая правда, Мегс.

Вечером накануне отъезда домой мы решили поужинать в ресторане. Стоит ли говорить, что все, кто там был, мгновенно подпали под чары нашей Элинор? Нам даже предложили стол у дверей, где почти не дуло и можно было любоваться тем, как солнце опускается в океан. К концу ужина ты немного захмелела, выпив больше половины бутылки розового вина, и блаженно жмурилась, притоптывая под столом ногами в такт доносившейся с пляжа музыке.

— Я пока не знаю, что взял убийца, но это были не деньги. Это была часть показного ограбления, «шоу». Деньги — это не символическое приобретение. И потом, он сам взял их из банкомата, а не отобрал у Корделла.

– Пойдем, Фрэнк, – внезапно сказала ты и взяла меня за руку. – Потанцуй со мной.

— Тогда тебе не кажется, что ты наступаешь на свои же грабли?

Я бросил взгляд на Элинор, но она была так поглощена своей книжкой, что даже не подняла головы.

— Нет. Я абсолютно уверен, что он что-то забрал, — решительно заявил Маккалеб.

– Ты действительно хочешь… Ну ладно, только один танец, хорошо? – Я повернулся к дочери. – Элли…

Она посмотрела на меня, прижав пальчиком строчку в книге.

— Тогда мы увидели бы это. На видео записано все.

– Мы с мамой хотим потанцевать. Пойдешь с нами?

Элинор отрицательно покачала головой.

— Никто ничего не заметил в деле Глории Торрес. А там тоже все было записано.

– Тогда посиди здесь, никуда не уходи, – сказала ты, но она уже снова уткнулась в книгу.

Импровизированная танцплощадка на пляже располагалась совсем недалеко, но танцующих на ней было куда больше, чем казалось из ресторана. Тем не менее зовущий ритм, вино и песок сделали свое дело: мы втиснулись в разгоряченную толпу, и я обнял тебя за талию. Примерно через три музыкальных номера мы решили, что на сегодня, пожалуй, хватит. Час был уже поздний, а завтра нам предстояло вставать очень рано, чтобы успеть на самолет.

Уинстон заерзала на своем стуле.

Последние несколько ярдов до ресторана я нес тебя на закорках. Нам было очень весело, и мы покатывались со смеху, потому что я очень потешно мотал головой, пытаясь уберечься от песка, летевшего с твоих старых туфель, которые болтались прямо перед моим носом (прежде чем оседлать меня, ты сбросила их с ног и держала в руках).

— Тогда я не знаю. Все это напоминает мне — ты позволишь задать тебе один вопрос? Только не воспринимай это близко к сердцу. Тебе не кажется, что все, о чем ты мне так долго толкуешь, сильно смахивает на то, чем ты занимался в Бюро?

Но вот мы вернулись к своему столику, и ты сползла с моей спины на пол, шаркнув босыми пятками по каменной плитке.

Книжка Элинор лежала на месте, но ее самой не было.

— По-твоему, я преувеличиваю? Ну вроде как мне не терпится вернуться к вещам привычным, и вот я придумал такую версию? — Маккалеб смотрел в глаза Джей.

– Где же она? – растерянно спросила ты, роняя туфли.

– Не знаю. Может, в туалет пошла?

Она пожала плечами, не зная, что ответить.

Посетители, сидевшие поблизости, оторвались от своих тарелок и повернулись в нашу сторону.

– Ты проверь туалет и расспроси персонал. Я буду здесь, может быть, кто-то видел, куда она пошла.

— Нет, Джей, в этом нет нужды. Просто именно так все и обстоит. И тут ничего не поделаешь. Конечно, сережка может означает нечто иное. А может и совсем ничего. Но если я хоть что-то понял в этой жизни, то мой вывод верный. Я хорошо знаю таких людей — я говорю про убийц. Я знаю, как они думают и как действуют. Я всем существом это знаю, Джей. Зло я чую нутром, понимаешь? И оно где-то тут, рядом.

Ты убежала, а я попытался расспросить туристов, сидевших за столиком рядом и за столиком позади, но и те, и другие оказались немцами, и мне с моими зачаточными познаниями в этом языке так и не удалось ничего выяснить. Впрочем, в таких случаях страх бывает хорошим помощником, перед ним не устоит никакой языковой барьер. Должно быть, мой страх – или мое отчаяние – были слишком ясно написаны у меня лице, и эти приятные люди попытались успокоить меня, как могли, но тут примчалась ты.

– Ее нет в туалете! Официанты говорят – они думали, что Элинор с нами.

Уинстон как-то странно посмотрела на него, и Терри решил, что, может, не стоило так выворачиваться наизнанку, чтобы рассеять ее сомнения.

Во рту у меня мгновенно пересохло, язык не ворочался.

– Черт! Черт!! Что нам делать, Фрэнк?

Еще никогда я не видел тебя такой испуганной. Мне захотелось взять тебя на руки, прижать к себе, успокоить, может быть, даже укачать, как качают младенца, сказать, чтобы ты не волновалась и что все будет хорошо. Вот только ни я, ни ты не были в этом уверены, не так ли?..

— Например, грузовик Корделла. «Шеви-сабербан» на видео не попал. Вы автомобиль хорошо осмотрели? В отчете я об этом не нашел ни строчки, — развел руками Терри.

– Она не могла уйти далеко, – проговорил я с трудом. – Давай для начала немного успокоимся и подумаем, как нам лучше поступить… Вот что, давай разделимся. Ты ступай к киоскам, расспроси продавцов, вдруг кто-нибудь ее видел, а я проверю берег.

И тут меня словно ударило. Берег. Вода. Элинор могла упасть в воду. Что, если она утонула?

— Конечно. Но до грузовика никто и не дотрагивался. Открытый бумажник валялся на сиденье, а Корделл взял только кредитку для банкомата. Если бы тот, кто стрелял, подходил к грузовику, он забрал бы и бумажник. Но когда мы увидели его на сиденье, мы больше ничего проверять не стали.

– Часы у тебя с собой?

Ты кивнула.

Глубоко вздохнув, Маккалеб покачал головой, бросив в сторону:

– Значит, давай встретимся здесь через четверть часа. Если за это время ни ты, ни я ее не найдем, тогда… тогда будем звонить в полицию.

— Ты все еще смотришь на преступление как на ограбление. Решение не досматривать грузовик было бы правильным, если бы речь действительно шла об ограблении. А если это не так, тогда преступник мог влезть в машину и забрать предмет личного характера — вроде бумажника.

Мои последние слова прозвучали столь мрачно, что я снова почувствовал под ложечкой холодный, тяжелый камень. За всю свою жизнь я ни разу не обращался в полицию. Почти пятьдесят лет я жил мирной жизнью законопослушного гражданина, и вот теперь… Воображение тут же нарисовало мне фотографию Элинор на экране телевизора в одной из программ криминальных новостей, которые показывают совсем поздно, и сердце у меня дрогнуло, а в затылок словно вонзился раскаленный гвоздь.

Я обыскивал побережье со рвением, которое сразу бросается в глаза во всех репортажах, в которых речь идет об исчезновении ребенка. Торопливо продвигаясь все вперед и вперед, я, однако, не забывал обследовать пляж в поисках хоть каких-нибудь следов. Вот только в телерепортажах обычно показывают длинную цепь добровольцев с фонарями и собаками, а не обезумевшего от страха отца, который мечется от ложбинки к ложбинке, от валуна к валуну, сопровождаемый лишь горсткой туристов, которые никак не могут за ним угнаться. То и дело мне казалось, будто я вижу впереди рыжие кудряшки Элинор, но это было только мое воображение. Так часто бывает, когда желаешь чего-то столь страстно, что оно начинает тебе мерещиться, манить из-за каждого угла.

— А если не бумажник, то что?

Своим дальним концом пляж упирался в группу скал и огромных – каждый больше меня – валунов. Дальше них Элинор зайти не могла, но только при условии, что она была одна. Если же нет… Но об этом варианте даже думать мне было невыносимо. На мгновение я остановился, и тут слева от меня в берег ударила гигантская волна – ударила, загремела, на несколько блаженных секунд почти заглушив пронзительный вопль моей собственной паники.

– Фрэнк! Фрэнк!!!

— Пока не знаю, — пожал плечами Терри. — Нечто. Корделл часто ездил на своем грузовичке. Весь день колесил вдоль акведука. Машина была его вторым домом. Так что там могло быть много разных вещей личного характера, одну из которых забрал убийца. Ну я не знаю: фотографии, брелочки, свисающие с зеркала дальнего вида, может быть, путевые заметки. Ты сама можешь продолжить. А где сейчас машина Корделла? Порадуй меня и скажи, что ее, по крайней мере, еще не конфисковали.

Я обернулся и увидел тебя и Элинор.

– Папочка! – Элли выпустила твою руку и бросилась ко мне. Никогда еще я не чувствовал такого облегчения. Словно петля, все туже затягивавшаяся у меня на шее, вдруг порвалась, и в легкие хлынул поток живительного воздуха.

— Исключено. Мы передали грузовик жене Корделла через два дня после убийства.

Даже в темноте я понял, что она плакала, потому что, когда я упал на колени, и мы обнялись, ее тело было слишком горячим, а на щеках, которые я целовал как безумный, чувствовался привкус соли. Какое-то время спустя Элинор начала ежиться и вырываться – ветер не успокаивался и было довольно холодно, к тому же мы подошли слишком близко к линии прибоя, и нас то и дело обдавало солеными брызгами, но я не мог, просто не мог ее отпустить. Только не после того, как столкнулся с худшим в своей жизни кошмаром.

— Значит, машину могли давно вычистить изнутри и продать? — с досадой спросил Маккалеб.

— Нет, ее не продали. Последний раз, когда я говорила с женой Корделла — недели две тому назад, — она сказала что, мол, не знает, как ей быть с грузовичком. Для нее это слишком громоздкая машина, и, в любом случае, у нее связаны с «шеви» лишь горькие воспоминания. Она употребила не эти слова буквально, но ты меня понимаешь, — вздохнула Джей.

Стоя над нами, ты лепетала что-то о том, как Элинор отправилась нас искать и заблудилась, и как ты нашла ее за киоском с музыкальными кассетами, где за ней присматривала продавщица.

Маккалеб вдруг заволновался:

– Хорошо, хорошо. Все хорошо… – шептал я.

Даже не знаю, кого из нас я утешал.

— Ну так давай поедем к Корделлу и посмотрим, там ли еще «сабербан» или нет. Мы переговорим с его женой и выясним, что забрали из машины, а что нет.

— Если что-то забрали. — И Джей вдруг замолчала, нахмурившись.

10

И Маккалеб понял, что предстоит Уинстон. Она уже получила нагоняй от капитана, который был свидетелем провала сеанса гипноза и неудачи с Болотовым. А теперь снова этот Маккалеб вовлекает ее во что-то крайне подозрительное — значит, Уинстон легко поддается влиянию аутсайдера. Нет, она не поедет осматривать какой-то грузовичок с Маккалебом, вооружившись лишь его новой теорией, пока не будет твердо уверена, что все четко складывается в картинку. Но Терри знал, что так быть не может. Так никогда не бывает.

За последние несколько месяцев я не раз мысленно возвращался к этим минутам на берегу. Ветер швырял мне в глаза песок, промозглая сырость забиралась под одежду, брюки промокли, кожу на щеках щипало от слез – моих и Элинор. Потерять ребенка – страшный сон любого отца. Я погрузился в него наяву, и он едва не захлестнул меня с головой. И тебя тоже, Мегс, я знаю. Одна только Элинор, хоть и была напугана, но, скорее, нашей чересчур бурной реакцией. Родители обязаны не терять головы, оставаться спокойными, сильными, надежными, даже если мир готов вот-вот рухнуть, не так ли? Но мы с тобой не могли даже притвориться спокойными, и Элинор впервые увидела нас такими, какими мы были на самом деле – обычными, слабыми людьми, которые так же подвержены страху, как и она сама.

— Так что ты намерена делать? — спросил он. — Похоже, что я отправлюсь туда один? Или ты поедешь со мной?

Нашей первой реакцией было поскорее все забыть, вернуться к нормальному существованию, сделать вид, будто ничего особенного не произошло. Будто вообще ничего не произошло. На следующее утро мы сели на наш рейс. Спустя несколько часов были уже дома, ели спагетти с соусом болоньез, который ты приготовила на ужин. Еще через день Элинор пошла в школу, а мы остались дома, мысленно приготовившись к неприятностям. К плохим новостям. Мы даже хотели известить о случившемся школьную администрацию, чтобы они на всякий случай тоже были готовы, но потом я тебя отговорил. Ни к чему было подавать учителям еще один повод усомниться в нашей родительской компетентности. Но дни шли за днями и – ничего.

Терри вдруг пришло в голову, что он впервые в жизни формально не обременен ни рутинными заботами, ни мыслями о том, как лучше подойти к начальству или коллегам, — словом, ничем посторонним. На самом деле ему было глубоко все равно, поедет с ним Уинстон или он отправится с Бадди. Похоже, и Джей ощущала то же самое.

На первый взгляд, можно было подумать, что мы легко отделались. И все же глубинные тектонические пласты нашей семейной жизни чуть заметно сдвинулись, и я понял, что на самом деле она устроена гораздо сложнее, чем мне до сих пор казалось. Теперь, когда мы вместе ходили в супермаркет, Элинор почти не обнаруживала желания оставить нас и отправиться исследовать полки самостоятельно. Кроме того, со второго полугодия она стала посещать после школьных занятий художественный кружок, и, если я заходил за ней хотя бы на пять минут позже обычного, Элинор принималась с таким остервенением грызть ноготь на большом пальце, что из-под кожи проступали крошечные капельки крови. Если же мы отправлялись гулять, она не отходила от меня ни на шаг и сжимала мою руку чуть сильнее, чем раньше. Иногда, правда, я был почти уверен, что все это мне просто кажется, да и ты в первый же день по пути в школу поговорила с ней о том, что произошло в Португалии, а Элинор ответила, что все в порядке. Что ж, быть может, она и вправду так считала.

— Нет, я не поеду, — ответила она. — Вопрос в том, для чего собираешься ехать ты. Ты — единственный, кого здесь не должно быть на пушечный выстрел. После сеанса гипноза Хитченс был просто зол.

Но, как говорится, никто не умер, значит и волноваться нечего. Это была любимая поговорка моей матери, и я несколько раз пытался применить ее к нам, к нашей ситуации, но с Элинор эта простая формула не работала. Она всегда так боялась нас огорчить, правда, Мегс?.. Совсем еще кроха, она так старательно прятала свою боль и страх, чтобы никогда, ни при каких обстоятельствах нас не коснулась даже их тень. Мы и раньше сталкивались с чем-то подобным: разбитая коленка, о которой Элинор «позабыла» упомянуть, ссора с одноклассницей, о которой мы случайно узнали от кого-то из родителей и так далее. Но после Португалии?.. После того как она убедилась, что была для нас всем? После того как поняла: все, что причиняет ей страдание, нас буквально убивает? Для любого ребенка, а в особенности для такого сверхвосприимчивого как Элинор, это очень нелегкое бремя. Оно и не каждому взрослому по плечу.

— Вот что я скажу тебе, Джей. На все это мне наплевать. Меня волнует одно — найти этого монстра. Так и знай. Ты просто дай мне несколько дней. К тебе я приеду, только имея на руках что-то. Я поеду в пустыню. Буду говорить с женой Корделла, осмотрю машину. Я буду искать, а ты отправляйся к капитану, как положено. Если я ничего не привезу, я же сам своей теорией и наемся досыта. Ты отпустишь меня на все четыре стороны, и я никогда больше тебя не побеспокою.

Между тем неделя летела за неделей, проходили месяцы… Воспоминания о неудачных каникулах понемногу стирались в памяти, тускнели, и сознавать это было очень приятно. День ото дня мы возвращались к нормальной жизни, в которой по-прежнему было много больших и маленьких радостей. Не стану отрицать, мне очень нравилось смотреть, как растет и взрослеет моя дочь. После своего восьмого дня рождения Элли начала очень быстро вытягиваться и вскоре почти догнала тебя. Единственное, чего я побаивался, так это того, как бы она не стала проявлять раньше времени слишком большую самостоятельность, отдаляться… Нет, вы с ней всегда были очень близки, так что в основном я беспокоился за себя. Быть может, то, что я скажу сейчас, прозвучит слишком мелодраматично, но мне не хотелось, чтобы теперь, когда Элинор стала старше, она отбросила меня как что-то ненужное – как одну из тех игрушек, из которых она выросла или разлюбила, и которые томились в небрежении в глубине ее платяного шкафа. И я поклялся себе сделать все, что только будет в моих силах, чтобы сохранить нашу связь – связь между отцом и дочерью – как можно дольше.

— Слушай, Терри, но это не совсем…

Ей было уже лет девять, когда в классе делали какой-то исследовательский проект о бабочках. Элинор была очарована. Она рисовала бабочек, читала о них все, что могла достать, и даже упросила нас купить ей пижаму с узором из ярких мотыльков. Школа планировала организовать экскурсию в Ботанический сад на соответствующую выставку, но когда я предложил Элинор сходить туда заранее – только вдвоем – она мгновенно поймала меня на слове.

— Ты все отлично понимаешь. У тебя заседания в суде, на тебе висят другие дела. И не хватает только, чтобы какое-то старое дело пересматривали, переворачивая все вверх дном. Как будто я сам не крутился во всем этом. Возможно, мой сегодняшний приход сюда несколько преждевременный. Надо было просто съездить к вдове и все узнать. Но так как это твое расследование, а ты всегда обращалась со мной по-человечески, я просто был обязан рассказать все сначала тебе. И поскольку теперь ты даешь мне время и свое благословение, я уж буду действовать так, как привык. И если что-то появится, я дам тебе знать.

– Элли, иди скорее сюда, смотри, какая красота!..

В павильоне было тихо, как в хорошей библиотеке, окна заклеены глянцевыми плакатами с надписью «Соблюдайте тишину!», поэтому Элинор переходила с места на место с преувеличенной осторожностью, которая казалась мне немного комичной.

Уинстон сидела молча довольно долго, а потом махнула рукой и сказала:

– Ой, правда! А как она называется?

— Желаю удачи, Терри. Действуй.

– Это парусник, он же кавалер. – В природе я видел эту бабочку только раз в жизни на каком-то семейном торжестве в Норфолке, когда мне было примерно столько же лет, сколько Элинор. Уже тогда они были редкостью, что уж говорить о сегодняшних временах.

– Действительно очень красивая… красивый. – Элинор подошла так близко, что я почувствовал на руке тепло ее дыхания.

– На, сфотографируй его. – Я протянул ей свой фотоаппарат.

Взгляд Элинор сделался внимательным, сосредоточенным. Высунув от усердия язык, она навела объектив на трепещущие перед ней бледно-лимонные с черными, словно выведенными тушью узорами, крылья. Вспышку я отключил, звук затвора тоже. Элинор успела сделать с полдюжины снимков, не потревожив крылатого красавца, но возвращая фотоаппарат мне, она громогласно чихнула. Парусника точно ветром сдуло, а половина посетителей выставки с возмущением уставилась на нас.

20

Элинор посмотрела на меня. Глаза ее распахнулись во всю ширь при одной мысли, что я сейчас буду ее ругать, а я… я больше не могу. Схватив Элинор за руку, я потащил ее за собой к пожарному выходу. Оказавшись снаружи, мы хохотали до тех пор, пока у нас не разболелись животы.

Мне всегда очень нравились сосредоточенность, целеустремленность, энергия моей дочери. После бабочек Элинор столь же увлеченно и самозабвенно занималась каким-то другим проектом, потом – еще одним. Но как бы глубоко она ни погружалась в очередную тему, в ней все равно чувствовались и легкость, и жизнерадостность. Я заметил это, когда мы помирали со смеха на скамье возле павильона с бабочками, а другие посетители проходили мимо нас, недоумевая, что же такого смешного мы увидели. Впоследствии это не раз проявлялось в десятках ее остроумных и тонких замечаний, которые Элли отпускала за ужином или сидя перед телевизором. Это ощущалось даже в том, как точно она копировала твой голос, твои интонации, когда ты ворчала на меня за то, что я опять оставил на кровати свое мокрое после душа полотенце.

Локридж и Маккалеб поехали от Уиттьера по переходящим друг в друга скоростным трассам, пока не добрались до шоссе Антилопьей долины. Оно в конце концов привело их в самую северную часть округа. Почти всю дорогу Локридж вел машину одной рукой, другой прижимая к губам губную гармошку и выдувая из нее различные мелодии. Нельзя сказать, что Маккалебу было от этого уютнее, но, по крайней мере, это избавляло от необходимости вести бессмысленную и бестолковую беседу.

Увы, в школе жизнерадостность и остроумие ценятся не слишком высоко. Во всяком случае, оценок за них не ставят. Когда Элинор перешла в школу второй ступени, мы оба буквально извелись, но совсем не потому, что боялись столкнуться с теми же проблемами, что и в первом классе. Дело было во все том же беспокойстве, которое мы ощущали каждый раз, когда нашей дочери приходилось отправляться в какое-то место, где нам трудно было до нее дотянуться. Да, конечно кому-то может показаться, будто мы над ней тряслись, но, полагаю, это было не совсем так. Мы никогда не держали ее под стеклянным колпаком, но, с другой стороны, не стремились закалить ее характер, оставляя наедине с трудностями. Быть может, мы просто надеялись, что со временем Элинор станет менее уязвимой.

Когда они миновали Васкез Рокс, Маккалеб, оглядев местность, показал пальцем в место, где было найдено женское тело, которое в конечном итоге привело к их знакомству с Джей Уинстон. Изрезанный тектоническими породами склон был прекрасен в полуденном свете дня. Косые лучи солнца били по выступам скалы, из-за чего глубокие расщелины казались еще темнее и мрачнее. Склон выглядел впечатляюще и одновременно излучал опасность. Возможно, из-за этого Лютер Хэтч перенес свою жертву именно сюда, подумал Терри.

К нашему удивлению, смена обстановки далась ей сравнительно легко. Кроме того, Кэти и другие подруги Элинор оказались в том же классе, хотя у меня и сложилось впечатление, что на новом месте их компания не стала больше. В первом отзыве классного руководителя говорилось, что Элинор недостаточно активна на уроках и в работе над групповыми проектами, а также испытывает трудности в общении с одноклассниками. В заключительных строках речь шла о том, что она нет-нет да и устроит себе что-то вроде передышки (рядом на полях была нарисована небольшая улыбающаяся рожица). Это они подметили довольно верно и, передавая мне отзыв, ты улыбалась несколько кривоватой улыбкой.

— Ты здесь давно не бывал, в Васкез Рокс? — спросил Бадди, положив губную гармошку на колени.

Со временем Элинор стала допоздна засиживаться над домашним заданием – особенно если у нее что-то не получалось. Склонившись над тетрадками, она сосредоточенно грызла кончик шариковой ручки. Иногда пластмасса с хрустом ломалась, отчего ее губы постоянно были испачканы синей пастой. Ни разу я не слышал от нее слов вроде «Ну еще десять минут!» или «Вот только допишу страничку!». Элинор не признавала компромиссов и могла просидеть за уроками до утра, а ведь тогда ей было всего одиннадцать, от силы – двенадцать. Сейчас может показаться странным, почему мы не употребили власть и не прекратили это, но ведь занималась-то она не пустяками, а уроками. А уроки – это ведь важно, да? Ну а если быть откровенным до конца, все дело было, вероятно, в том, что мы просто не умели сказать Элинор «нет».

— Да-а, давненько, — ответил Терри.

Тогда я восхищался ее упорством и силой воли – в самом деле восхищался. Я только не мог понять, откуда в ней этот упрямый огонь. Откуда, Мегс?.. Вряд ли от нас, что бы ты там ни думала, особенно в последние годы. Может, это свойство в той или иной степени проявляется у каждого, кто был единственным ребенком в семье? Ведь тот, кто постоянно находится в центре пристального родительского внимания, которое, словно луч лазера, направлено на тебя и только на тебя, волей-неволей начинает и вести себя соответственно. Впрочем, это, пожалуй, слишком простое объяснение, но другого у меня не было. Если мы с тобой и знали что-то о собственной дочери, так это то, что ей неизменно удавалось уклониться от ответов на наши «хитрые» вопросы. Сейчас мне все сильнее кажется, что эта свирепая целеустремленность была частью ее самой и что коренилась она в полной неспособности смириться с любой, даже самой маленькой неудачей, с любым поражением. И если это действительно было так, нам следовало хотя бы попытаться как-то ее сдерживать. Увы, прозрение, как всегда, пришло слишком поздно.

— Отличное местечко. Его назвали в честь знаменитого мексиканского преступника, который около ста лет назад скрывался в этих расщелинах после ограбления банка или чего другого. Тут места такие, что спрятаться можно запросто и тебя ни за что не найдут. Как того мексиканца, почему и легенду о нем сложили.

Мне всегда казалось забавным, что другим родителям в классе приходилось тратить огромные усилия, чтобы заставить своих детей делать домашнее задание, тогда как нам, напротив, приходилось идти на самые разные ухищрения, чтобы отвлечь Элли от учебников. Тот велосипед, который мы подарили ей на тринадцатилетие, был в этом смысле гениальным ходом с нашей стороны. В то лето мы втроем каждые выходные отправлялись на велопрогулку к Лугам и ехали по дорожке бок о бок, пока какой-нибудь затянутый в лайкру пижон, мчащийся нам навстречу, не вынуждал нас перестроиться.

Маккалеб хмыкнул. Ему понравилась эта сказка. В особенности то, что она, как и все легенды, так кардинально отличалась от его историй, связанных с этими местами, историй с кровью, убийством, мертвыми телами. Эти истории для легенд не годились. И героических личностей в них тоже не было.

В пабе я заказывал нам какие-нибудь прохладительные напитки. До сих пор, Мегс, я словно наяву вижу, как Элли, такая же обаятельная и жизнерадостная, как ты, гоняет соломинкой в бокале оплывшие ледяные кубики, увлеченно рассказывая нам какую-нибудь занимательную школьную историю. Не очень-то она походила на необщительную, замкнутую, стеснительную девочку, о которой шла речь в отзывах классной! Можно было подумать, что мы вырастили двух разных Элинор – одну для дома, а другую для мира за его стенами.

Порой я замечал, что ты внимательно за ней наблюдаешь, и в моей памяти мгновенно оживал тот день, когда ты сказала мне о своей беременности. Тогда я не хотел, чтобы это как-то изменило нас, наши отношения. Я твердил себе, что этого не будет. И знаешь что, Мегс?.. Ты даже не представляешь, как я рад, что ошибся! Пока мы сидели в кафе, ты гладила ногой под столом мою лодыжку, точно следуя перипетиям рассказа Элинор, и я чувствовал, что появление дочери сблизило нас, сделало более внимательными друг к другу, научило чуткости и состраданию. Она объединяла нас, как не могла объединить ни одна вещь в мире, а ничего другого я не хотел.

Они ехали на хорошей скорости перед самым наступлением часа пик, и сразу после пяти, в момент, когда словно весь колесный транспорт ринулся на выходные за город, въехали в Ланкастер. Какое-то время они кружили в районе под названием «Цветок пустыни», отыскивая дом, который совсем недавно был собственностью Джеймса Корделла.

Иногда по вечерам, когда ты ложилась спать, а я еще проверял студенческие работы или дремал в кресле рядом с установленным в патио обогревателем, Элинор надевала тапочки и выходила ко мне. Ты их помнишь – эти маленькие мохнатые мокасинчики, которые ты купила на какое-то давнее Рождество и которые пылились в шкафу, как давно вышедшие из моды, пока Элинор не обнаружила их и не превратила в удобную домашнюю обувь?

Пустынных мест вокруг было полно, а вот цветов пустыни, да и домов, соответствующих этому названию, Маккалеб видел всего-то ничего. Район был построен на земле сухой и плоской, а большинство дней в году еще раскаленной, как большая сковорода. Почти все дома были построены в испанском стиле — с красными полукруглыми крышами, «арочными» окнами и дверьми в передней части строения. Подобных зданий, разбросанных по Антилопьей долине, можно было насчитать десятки. Они были большими и довольно привлекательными. В основном их покупали семьи, бегущие от дороговизны, преступности и перенаселенности Лос-Анджелеса.

Один из таких вечеров запомнился мне лучше остальных.

– Привет, Элинор. О, спасибо… Спасибо огромное, это очень кстати, – сказал я, когда она поставила на облезлый садовый столик рядом со мной чашку горячего чая. Вытянув руку, я придвинул ей второе кресло с продавленным сиденьем, на которое набросил свою домашнюю тужурку, чтобы прикрыть торчащие сквозь обивку пружины. – Сегодня прекрасный вечер, Элли. Посиди со мной немного, ладно?

Поместья «Цветы пустыни» предлагались покупателям в трех вариантах планировки. Соответственно, пока они кружили по этому месту, Маккалеб обратил внимание, что примерно каждый третий дом был копией уже увиденного им строения. А иногда такие «двойняшки» стояли бок о бок. Почему-то это напомнило Терри однотипные кварталы в долине Сан-Фернандо.

Час был уже достаточно поздний, и на небо вы́сыпали первые звезды. По давней привычке я чуть было не начал показывать их Элинор, но что-то меня удержало. Вместо этого я отпил чая – Элли умела заваривать прекрасный чай – и стал ждать, пока она заговорит.

– Ты никогда не задумывался, почему мы такие, а не другие?..

Сама мысль о том, каково было бы жить в одном из таких домов, подействовала на Терри удручающе. И не потому, что дома были плохи сами по себе. Но представить, что океан плещется бог знает на каком расстоянии отсюда и что он лишен возможности видеть постоянно меняющееся море, словно обновлявшее что-то в тебе самом, было для Маккалеба нереально. Он прекрасно знал, что в таком месте, как это, он долго просто не выдержит. Он очень быстро увянет и усохнет, и ветер унесет его отсюда, как перекати-поле, что им часто встречалось на дорогах.

Я посмотрел на нее. Элинор уже исполнилось четырнадцать, и в ней было пять футов и десять дюймов роста – сплошные локти, колени, углы. В байковой теплой пижаме, которая не поспела за ее очередным рывком вверх, Элли казалась совсем юной и очень трогательной: так бывает, когда человек убежден, что он уже взрослый, хотя на самом деле он еще ребенок. На мгновение мне захотелось посадить ее к себе на колени, обнять покрепче и убаюкать, как в младенчестве.

— Вот он, — прервал вдруг молчание Бадди, показывая пальцем на номер на почтовом ящике.

Вместо этого я откашлялся.

Маккалеб кивнул, и они въехали во двор. Маккалеб сразу заметил белый «Шеви-сабербан», который видел на кассете с записью сцены преступления. Сейчас грузовичок стоял на подъездной дорожке под баскетбольным кольцом. Чуть дальше был виден открытый гараж, в котором у одной стены был припаркован крытый прицеп, а у другой стоял верстак с инструментами и были свалены велосипеды, какие-то коробки и прочий ненужный хлам.

– Хороший вопрос. Может быть, даже лучший из возможных. Но ответить на него не просто…

– А все-таки, па?.. В чем, по-твоему, дело – в наследственности, в воспитании? Или главную роль играет случай?

У задней стены гаража снаружи стояла доска для серфинга. Она была старая и растрескавшаяся, что дало Маккалебу повод предположить, что, вероятно, когда-то Джеймс Корделл отлично знал, что такое океанские волны.

Элинор хочется получить ответ как можно скорее. Она всегда была такой – даже в раннем детстве, но сейчас это особенно заметно по тому, как она нетерпеливо подалась вперед в своем кресле, как повернулась ко мне всем корпусом. Под глазами у нее темнеют два полумесяца тончайшей кожи, которую словно гусиная кожа покрывают крошечные красноватые по́ры – то ли свидетельство гормональной перестройки, то ли результат упорных размышлений над сложнейшими вопросами мироздания.

— Я не могу сказать, как долго буду отсутствовать, — сказал он Бадди.

– И в том, и в другом, и в третьем, – отвечаю я после непродолжительного размышления. Меньше всего мне хочется спешить – во всех отношениях. Безусловно, каждый человек наследует вполне определенный набор генов, но некоторые из них могут никак не проявиться в течение всей жизни. И да, человека можно научить вести себя так или иначе. Роль случая я бы тоже не стал недооценивать, хотя на лекциях, которые я читаю в университете, я обычно стараюсь обойти этот момент. Это считается, гм-м… не совсем научным, но мне нравится считать, что случай в человеческой жизни – это только проявление некоей предопределенности. Судьбы, если хочешь…

— Тут жарковато становится. Может, разрешишь пойти с тобой? Я буду нем как рыба.

– Ага… – Элли кивнула и, снова откинувшись на спинку кресла, отрегулировала рычаг наклона таким образом, что ее лицо оказалось обращено к звездному небу. Что-то из того, что я только что сказал, определенно заставило ее задуматься.

Мы еще долго сидели молча; мне даже показалось, что прошел целый час, хотя, возможно, пауза длилась всего минут десять или около того.

— Слушай, Бад, здесь внизу немного прохладнее, а если жара станет совсем нестерпимой, включи кондиционер. Или съезди куда-нибудь поблизости. Где-нибудь, наверное, продают лимонад.

– То есть, не исключено, что жизнь человека может неожиданно измениться? – проговорила она вдруг.

– Да, пожалуй…

Мне очень хочется спросить, почему, собственно, она об этом задумалась, но, прежде чем я успел открыть рот, Элинор встала со своего кресла и шагнула ко мне, чтобы я мог поцеловать ее в лоб на сон грядущий. Это был наш ритуал. Я поступал так каждый вечер, с тех пор как она появилась на свет.

Маккалеб выбрался из машины прежде, чем Бад успел что-нибудь ответить. Ему вовсе не хотелось приглашать Локриджа присутствовать при разговоре, словно зрителя в театр. Поднимаясь вверх по подъездной дорожке, Терри еще раз взглянул на грузовичок Корделла. В кузове было полным-полно инструментов, даже сиденья были завалены всякой ерундой. Маккалеб занервничал. Удача может ему улыбнуться. В целом машина выглядела так, как будто к ней вообще не подходили с того момента, как водворили сюда.

Они всегда остаются для нас детьми, не так ли, Мегс? Как бы они ни выросли, какими бы умными ни стали, чего бы ни достигли, для нас они остаются просто детьми.

Вдову Джеймса Корделла звали Амелия. Терри узнал это из отчета. Женщина, открывшая входную дверь под аркой, хотя Маккалеб еще только шел по дорожке, вероятно, и была Амелия, решил Терри. Ведь Джей Уинстон обещала позвонить ей и предупредить о приезде Маккалеба.

Я так никогда и не узнал, что́ стояло за всеми этими вопросами. Был ли это обычный подростковый страх или нечто большее? Теперь, после всего, что случилось, я снова и снова возвращаюсь к тому давнему разговору, вспоминаю каждое слово, каждый жест и даже каждую паузу в поисках указания или намека на то, что произойдет через несколько лет. Я потратил, наверное, сотни часов, разбирая тот вечер во всех подробностях, но так и не пришел ни к чему определенному. И даже если бы пришел, это ничего бы мне не дало, ничего не изменило. В последние месяцы мне стало ясно, пожалуй, лишь одно: какая-то часть души Элинор всегда обитала в далеких, сумрачных лугах, куда нам не было хода. Жаль, что мы этого не понимали и не научили нашу дочь жить и выживать в тех диких джунглях и долинах, куда она рано или поздно должна была от нас уйти.

Первые признаки неблагополучия мы начали замечать только после того, как Элинор исполнилось пятнадцать. Год оказался весьма насыщенным: тут тебе и экзамены, и шестой класс [11], и необходимость выбирать специализацию и вообще «думать о будущем», как постоянно талдычили школьные учителя, доводя до белого каления и учеников, и родителей. На все это наложилась размолвка Элинор с Кэти и еще одной девочкой, о чем я, впрочем, узнал не от нее самой, а от тебя и, скорее всего, – через много времени после того, как неприятный инцидент был полностью исчерпан и надежно похоронен в памяти непосредственных участниц. К началу летнего триместра [12] я уже боялся лишний раз рот раскрыть, если Элинор была поблизости. В эту пору достаточно было самой малости, чтобы удостоиться ее гневного взгляда. Порой Элинор и вовсе переставала с нами разговаривать, и это показное недоверие было хуже всего.

— Миссис Корделл?

Мы, естественно, объясняли ее раздражительность непомерными нагрузками: помимо собственно школьных занятий, Элинор ежедневно просиживала за рабочим столом по шесть-семь часов. Тут кто угодно станет нервным и раздражительным. Скорей бы уж остались позади эти дурацкие экзамены, думали мы. А уж тогда мы обязательно придумаем что-нибудь такое, что поможет Элли сбросить напряжение и выпустить пар. В тот год мы с тобой только и говорили о том, как нам быть и что предпринять, чтобы наша дочь могла справиться с тревогой, стрессом, утомлением и прочими проблемами.

– Обещаю, что когда экзамены будут позади, тебя ждет самое долгое и самое приятное лето в твоей жизни, – сказала ты Элинор как-то за ужином, пока та гоняла по тарелке жареный картофель, разрезая его ножом на мелкие кубики. Тогда мы не знали, что и для нас грядущее лето станет невероятно долгим.

— Да.

Но вот экзамены остались позади, и… и все изменилось. В течение нескольких последующих недель мы почти не видели нашу Элинор. Все последние месяцы нам приходилось буквально упрашивать ее отдохнуть, но тут она вдруг сама решила как следует расслабиться, причем без какой-либо оглядки на нас. Не зря говорится: будь осторожен в своих желаниях, они ведь могут и сбыться! Нам Элинор сообщила только одно: экзамены сданы успешно, и теперь она намерена «оттянуться», как она выразилась. Что ж, это, по крайней мере, было правдой. Что же до остального… Добиться от Элинор хоть каких-то подробностей оказалось труднее, чем выжать воду из камня. Мы понятия не имели, с кем и где она проводит время, и как именно она «оттягивается». Раньше Элинор ничего от нас не скрывала, теперь же она лишь изредка снисходила до того, чтобы перекинуться с нами парой ничего не значащих фраз. Мы, разумеется, попытались получить информацию из других источников, но это были жалкие крохи, которые ничуть не проясняли общей картины.

— Меня зовут Терри Маккалеб. Следователь Уинстон говорила вам, что я приеду?

Началось все с того, что Элинор несколько раз не явилась к ужину. Ничего страшного по большому счету, однако вскоре она начала возвращаться домой далеко за полночь. Лето в тот год было засушливое и жаркое (я отлично помню, какое возмущение вызвал у соседей запрет на полив из шланга, хотя сады или теплицы были не у всех), но по вечерам мы с тобой не могли заснуть вовсе не из-за жары. Обливаясь потом, мы лежали на влажных, скомканных простынях и, прислушиваясь к каждому звуку, ждали, что вот сейчас щелкнет замок входной двери, скрипнет половица, и хотя бы на сегодня наши мучения закончатся.

— Да, она звонила.

Разумеется, можно было отправить Элинор текстовое сообщение, но наши эсэмэски неизменно оставались без ответа.

Когда тебя ждать?

— Я в неподходящее время приехал?

Перезвони срочно.

Твоя мама очень волнуется.

— Вы думаете, у меня осталось какое-то «подходящее время»?

И так далее… К утру мы оба были настолько измучены, что не могли даже думать о том, чтобы поговорить с ней серьезно, может быть, даже как-то наказать. Именно тогда мы начали осознавать, что это такое – поздний ребенок. Когда Элинор только появилась на свет, детям наших друзей, оставивших нас далеко позади в родительском бизнесе, было уже лет по десять-пятнадцать, и нам было нелегко найти для нее товарищей по играм. Чаще всего наша дочь видела людей взрослых или почти взрослых, почти не общаясь с ровесниками, но тогда это не казалось нам серьезной проблемой.

Но не успели мы и глазом моргнуть, как Элинор вступила в подростковый возраст. В этот период мы особенно остро нуждались в сочувствии, понимании и других проявлениях родительской солидарности со стороны тех, кто когда-то сталкивался с аналогичными проблемами – капризами, упрямством, резкими сменами настроения. Помнишь, Мегс, как нам было приятно, когда кто-то из друзей со вздохом признавался, что в свое время тоже не мог заставить свое буйное чадо ложиться спать в одно и то же время. Подобные речи проливались на наши души подобно целебному бальзаму!..

— Извините. Иногда я плохо выражаю свои мысли. Я хотел спросить, у вас есть время, чтобы поговорить со мной?

Между тем усталость, накопленная бессонными ночами, не давала нам даже выработать общую стратегию поведения. Когда я предлагал хотя бы побеседовать с Элинор, ты советовала просто проявить терпение: в конце концов, у нее каникулы, говорила ты, все подростки ведут себя так и так далее. И наоборот: когда от беспокойства ты начинала выходить из себя (Нет, ты обязана сказать нам, где ты! Ты даже не представляешь, как мы волнуемся!), я советовал не горячиться, взять себя в руки, быть с ней помягче. Мы не хотели рисковать, мы боялись, что она оттолкнет нас навсегда, не так ли, Мегс?.. Вот почему мы ночами напролет лежали без сна, снова и снова повторяя нашу новую мантру, передавая ее друг другу как ингалятор: «Ничего не попишешь, трудный возраст».

Амелия была невысокого роста, с русыми волосами и мелкими чертами лица. Нос у нее был покрасневшим: то ли от простуды, то ли оттого, что она плакала. Видимо, звонок Уинстон выбил ее из колеи, решил Терри.

Сейчас, впрочем, мне кажется, что нам надо было думать не о «трудном возрасте» Элинор, а о том, что он рано или поздно закончится, и у нас начнутся настоящие проблемы. Но тогда… Тогда я просто не мог понять, что происходит, и куда подевалась наша дочь – сердечная, отзывчивая девочка, которую мы окружали нежностью и заботой. У меня в голове не укладывалось, что та же самая Элинор, которая когда-то могла потратить целый день, чтобы нарисовать мне открытку на День отца (маленький шедевр в стиле «палка, палка, огуречик»), теперь глядит на меня, как на постороннего человека, который с какого-то перепуга решил, будто имеет право вторгаться в ее жизнь. Если это и был подростковый бунт, то он настолько не вязался с тем, что́ мы знали о нашей дочери, что я просто терялся. «Это не моя жизнь, это не моя дочь!» – вот что я думал, Мегс, когда Элинор, сердито топая башмаками, выскакивала за дверь, чтобы снова вернуться уже под утро. Она больше не сидела со мной в патио, не задавала сложных вопросов, а я, когда у меня затекали ноги, по-прежнему не решался положить их на сиденье второго кресла.

Во всем остальном, впрочем, наша жизнь текла более или менее в рамках. В августе, незадолго до шестнадцатилетия Элинор, одну из моих статей опубликовали в «Нейчер» [13], и ты решила устроить в мою честь небольшой торжественный ужин. Небольшой, да… Мне пришлось даже снести с чердака несколько старых стульев, чтобы усадить всех коллег из университета и из лаборатории. После нескольких тостов речь неизбежно зашла о детях, но мы с тобой были к этому готовы и разыграли нашу маленькую пьеску как по нотам.

Жена Корделла кивком пригласила его войти, ведя за собой в чистенькую гостиную, где она опустилась на софу, а Маккалебу предложила стул напротив. На столике для кофе, стоявшем между ними, лежала коробка с бумажными салфетками. Из телевизора, из другой комнаты, доносились звуки, напоминавшие бормотание мультипликационных героев.

– А где же юная Элинор? – спросил у тебя наш завотделом Джереми и потянулся за очередной порцией плова.

– Бродит где-то с друзьями. Вы и сами знаете, какие они в этом возрасте. – Свет в гостиной был неярким, но я все равно увидел, как ты покраснела и уткнулась взглядом в свою пустую тарелку.

— Ваш напарник ждет вас в машине? — спросила Амелия.

– Наши тоже были такими. Мы никогда не знали, где они болтаются. – Джереми усмехнулся и повернулся к жене. – Правда, Анна?.. Честное слово, я почти рад, что они наконец-то покинули родительское гнездышко.

— Нет, это мой шофер.

– Я бы на вашем месте не слишком беспокоилась, – кивнула Анна, занося руку над той частью стола, где были составлены бокалы и разложены разливательные ложки. – Когда наши мальчики были подростками… Можете мне поверить, Мэгги: если бы мне платили по фунту каждый раз, когда мне хотелось сбросить с себя это ярмо, я бы уже давно могла не работать.

Остальные гости, явно прислушиваясь, как по команде прервали разговоры друг с другом. Короткая тишина, предварявшая твой ответ, показалась мне оглушительной.

– Ну я бы не сказала, что положение настолько критическое, – сказала ты, деликатно вытирая пальцы салфеткой, но твой взгляд, устремленный на меня, молил о помощи.

Я поднялся и стал наполнять опустевшие бокалы.

— Может, он зайдет в дом? На улице еще слишком жарко.

– Что такое юность, как не период биологической лабильности и агрессивности, не так ли?..

Моя шутка вызвала у гостей взрыв смеха, и только ты, похоже, решила, что насчет «агрессивности» я хватил через край, однако наверняка я сказать не мог: ты смотрела в стол, избегая встречаться с гостями взглядом.

— Нет, спасибо. В машине ему удобнее.

– И все же мне кажется, юностью надо наслаждаться пока можешь, – изрек Джереми, осушивший несколько лишних бокалов мерло. – Но понять это можно только когда состаришься. Мне уже немало лет и… ни тебе лабильности, ни агрессивности. Теплые тапочки, плед, диван… Не очень-то приятно сознавать, что стоишь одной ногой в могиле. – Он залпом опрокинул еще бокал и как раз собирался добавить что-то еще, но тут со стороны входной двери послышался тупой удар.

– Запоздавший гость?.. – Джереми покачал головой и рассмеялся. – Есть люди, чей метаболизм реагирует исключительно на десерт.

— Вы частный детектив?

– Это Элинор, – шепнула ты мне одними губами и зна́ком показала, чтобы я открыл дверь, пока наша дочь ее не выломала.

В одно мгновение я выскочил в прихожую и отпер замок еще до того, как Элинор разобралась, какой из ключей к нему подходит. Волосы упали ей на лицо, и когда она неверным движением руки откинула их назад, я увидел расширенные зрачки и потекшую то ли от жары, то ли от слез тушь на щеках. Руки Элинор как-то странно подрагивали, дыхание было неглубоким и редким.

— Формально — нет. Я друг семьи той женщины, которую убили в районе Канога-Парк. Я не знаю, что вам рассказала следователь Уинстон, но раньше я работал в ФБР, так что некоторый опыт работы в таких делах у меня имеется. Управление шерифа и Управление полиции Лос-Анджелеса не особенно продвинулось в этом деле за последние недели. Так что я пытаюсь наверстать упущенное.

– Добрый вечер, Элинор… – Дверь в комнаты была закрыта, но я боялся, что в гостиной все равно могут что-то услышать. Во всяком случае твой голос до меня долетал, хотя я и догадался, что ты стараешься говорить как можно громче. Похоже, не меня одного заботило, как соблюсти приличия в непонятной ситуации.

– У нас ш-ш-то, гос-ти?.. – речь Элинор была медленной и невнятной.

Амелия с пониманием кивнула.

Вместо ответа я схватил ее за руку повыше локтя, протащил по лестнице и втолкнул в спальню.

– Не хошеш-шь, ш-штобы меня видели твои, ик… дрзья? – Элинор с размаху опустилась на кровать и начала раздеваться.

— Во-первых, позвольте мне принести свои соболезнования по поводу того, что случилось с вашим мужем, — произнес Маккалеб.

Я растерялся. Смутился. Было бы намного лучше, если сейчас в комнате с Элинор оказалась ты, Мегс, но, с другой стороны, я не мог допустить, чтобы ты увидела дочь в таком состоянии.

Лицо жены Корделла сморщилось, словно она вот-вот расплачется.

– Ты что-то пила? Принимала? – прошипел я. Внутри меня все переворачивалось, и я подумал, что Элинор не может не слышать, как громко бьется мое сердце. Наверное, ни одна книга по педагогике, ни один учебник для родителей не способны подготовить человека к потрясению, которое он испытывает, когда видит собственного ребенка под кайфом. Взгляд мой упал на Джеффри – плюшевого медвежонка, которого я купил Элинор, когда ей было всего несколько дней от роду. Он опасно балансировал на краю книжной полки над самой ее головой, готовый рухнуть вниз вместе с последними шестнадцатью годами моей жизни.

– Это важно, Элинор, – проговорил я, стараясь держать себя в руках. – Скажи мне, что ты принимала?

— Я знаю, — быстро заговорил Маккалеб, — что сочувствие чужого человека — это капля в море. Но я правда искренне вам сочувствую. Из того, что я прочел в деле, я понял, что Джеймс был хорошим человеком.

– Не помню. Немного того, немного этого… – К этому времени Элинор разделась уже до белья, и я мысленно взмолился всем богам, чтобы на этом она остановилась. От ее одежды пахло дымом, и это навело меня на мысль. Подобрав джинсы, которые она бросила на пол, я быстро обшарил карманы в надежде найти более внятные ответы на свои вопросы. Но в карманах ничего не было. Ничего кроме смятой салфетки и нескольких мелких монет. Деньги, которые я дал ей на такси, явно пошли на запретные удовольствия.

Неожиданно Амелия улыбнулась и сказала:

– Ложись. Я не хочу, чтобы твоя мать видела тебя в таком состоянии.

Элинор потянула на себя покрывало, на котором сидела, запуталась в нем, и мне пришлось ей помочь. Шагнув вперед, я укутал ее одеялом и подоткнул со всех сторон, как делал когда-то.

— Спасибо. Забавно слышать, как вы назвали его Джеймсом. Все звали его или Джим, или Джимми. Но вы правы, он был хорошим человеком.

Повернувшись к выходу, я потянулся к выключателю, чтобы погасить свет.

– Почему ты ничего мне не говоришь, папа?

Терри улыбнулся ей в ответ.

– Что именно я должен сказать?

– Что тебе стыдно за меня.

— А на какие вопросы я должна ответить, мистер Маккалеб? Я ведь на самом деле не знаю, что произошло. Это меня и смутило в звонке Джей.

Элинор всегда умела читать мои мысли.

Я услышал, как внизу открылась входная дверь. До меня донеслись голоса, звук воздушных поцелуев, радостные восклицания, слова прощания и благодарности: «Все было просто великолепно! Надо будет снова собраться всем вместе, и как можно скорее!»

— Ну, начнем вот с этого. — Терри полез в свою сумку и вытащил из нее снимок Глории, сделанный «полароидом», тот, что Грасиэла вручила ему в самый первый визит. Терри протянул снимок Амелии.

– Мы поговорим об этом завтра. А сейчас – спи.

В тот вечер мы прибирались и мыли посуду молча. Я отлично понимал, какой вопрос тебе хочется мне задать, но ты молчала, понимая, что еще не готова узнать правду. Наконец мы легли, и ты плакала, пока не уснула, а я ничего не заподозрил пока, услышав ровное дыхание, не попытался вытащить ладонь у тебя из-под головы и не почувствовал, какой сырой и холодной стала твоя подушка.

— Посмотрите, пожалуйста, внимательно и скажите, знакома ли вам эта женщина, возможно, ваш муж откуда-то знал ее?

Убедившись, что ты действительно спишь, я осторожно поднялся и, выбравшись в коридор, поднялся наверх к спальне Элинор. Столько лет прошло, а автономные светильники в форме маленьких звезд, которые мы установили на потолке в качестве наглядного пособия к моим шутливым астрономическим лекциям, все еще работали. Почему?.. Потому ли, что много лет назад многие вещи были более надежными, чем сейчас, или потому, что так хотела Элинор? Этот вопрос я невольно задал себе, когда заглянул в комнату и убедился, что она по-прежнему лежит на боку и дышит ровно и спокойно. Слава богу – дышит!..

Амелия взяла фотографию и стала пристально ее изучать; лицо ее было очень серьезным. Через некоторое время она отрицательно покачала головой.

Прокравшись внутрь, я опустился на пол, пристроив под себя декоративную подушечку, свалившуюся с кровати. Моя рука сама потянулась к руке Элинор, которая свесилась с матраса: крошечный ребенок, почти зародыш, с одной-единственной непослушной конечностью… Ее пальцы были холодными, влажными. Глядя на звезды на потолке, я пытался согреть своим теплом руку Элинор, которая шестнадцать лет назад сама словно звезда упала с неба прямо в наши подставленные ладони.

– Я не стыжусь тебя, Элинор. Никогда не стыдился, и никогда не буду… – прошептал я.

— Нет. Я так не думаю. Это та самая бедняжка, которую…

Но она меня не слышала.

— Да, она была второй жертвой нападения.

11

— А это ее сынишка?

Когда появился врач, был ранний вечер. Я как раз поднялся, чтобы размять затекшие ноги и заодно проверить, хватит ли у меня мелочи, чтобы совершить паломничество к торговому автомату. Уже много часов я ничего не ел, и в животе у меня урчало так громко, что на мгновение я даже позволил себе надеяться, что этот звук разбудит Мэгги (в последние годы она очень заботилась о том, чтобы я регулярно питался).

– Хорошо, что я вас застал, профессор. Мне сказали, что вы аккуратно навещаете вашу жену и проводите с ней много времени… – Доктор Сингх бросил взгляд на застеленную мятым одеялом раскладушку в углу, но ничего не прибавил.

— Да.

– Сорок лет брака что-нибудь да значат, – пробормотал я и сразу почувствовал, что мои слова прозвучали, быть может, несколько более мрачно, чем мне хотелось.

– Разумеется. Не стану притворяться, будто понимаю, что это значит – прожить вместе столько лет, и все же… все же…