Я опустила подзорную трубу и увидела его невооруженным глазом. Он стоял на расстоянии в четверть мили, смотрел на меня, но был слишком далеко, и я не могла рассмотреть что-то еще. Он определенно понятия не имел, что я разглядываю его. На этот раз у меня не было ни малейшего сомнения. В башне не горел свет, и никто не мог знать, что я не сплю.

Взяв подзорную трубу, я осторожно подняла ее. Он все еще был там, и его глаза смотрели прямо в мои, словно он стоял в нескольких футах от меня. Словно находился в одной комнате со мной. И это привело меня в ужас.

Может, он стоит, глядя на башню все двадцать четыре часа в сутки в надежде увидеть, как я выглядываю из окна? Но это маловероятно.

Он тем временем скрылся в доме Мэлихоуп. Там было темно.

Я схожу с ума? Или он?

Я стала подыскивать слова, характеризующие Годденов. Чума Годденов. Убийство Годденов. Загадка Годденов. Наступление Годденов.

Хаос Годденов.

15

Подготовка к свадьбе шла своим чередом. Алекс был счастлив с летучими мышами. Мэл – днем и ночью – одержим Гамлетом. Тамсин была без ума от Дюка, а Мэтти – от Кита. Кит, казалось, отвечал Мэтти взаимностью. Мама шила, а папа занимался каждодневными делами. Все было скучно и предсказуемо, за понедельником следовал вторник.

А затем Кит стал каким-то скрытным.

Если бы вы начертили график их отношений, то увидели бы, что страсть Мэтти продолжала идти вверх, подобно валовому национальному продукту Индии, в то время как Кит затормозил, как Китай, и демонстрировал все признаки спада в предстоящем отчетном периоде.

Можно даже сказать, что он начал постепенно охладевать к Мэтти.

Мэтти проводила утро, пытаясь найти Кита, у нее это не получалось, и она возвращалась домой примерить пять различных нарядов, каждый из которых был не хуже предыдущего, но никакой из них не был достаточно хорош для того, чтобы компенсировать пустоту, вызванную отсутствием Кита. Выбрав наконец что-то, она уделяла полчаса своим волосам – расчесывала их и стягивала в конский хвост, который казался вполне обычным, но на самом деле таковым не являлся. Потом ей приходило в голову, что шорты – совсем не то, потом она обращала свое внимание на обувь и врывалась в кухню в кроссовках, выбегала оттуда, возвращалась в шлепанцах, затем босая, в балетках, снова в шлепанцах, и так до бесконечности, словно обувь была ключом к сердцу Кита, и если она сообразит, что именно надеть, он будет любить ее так, как любил на прошлой неделе.

Вот только он не играл в эти игры. Однажды он не пришел ни на обед, ни на ужин. Головная боль, сказала Хоуп. Бедный мальчик. И Мэтти казалась не просто разочарованной, но опустошенной и серой, словно ее ударили.

На следующий день у него были дела. А потом он читал всю ночь и потому проспал весь день.

Следующим вечером, когда Кит наконец объявился, Мэтти избегала его и села между Алексом и Мэлом. Но это не сработало, поскольку она не справилась со своим озадаченным, обиженным взглядом, говорившим почему-ты-сторонишься-меня? и я-подорву-твою-уверенность-в-твоих-инстинктах. И этот взгляд выдавал в ней девушку, сомневающуюся в том, что она видит собственными глазами.

Иногда я ловила его взгляд на себе и испытывала кратковременный триумф. Он устал он нее, как я и предвидела. И мне оставалось только ждать. Чем больше Мэтти волновалась, тем равнодушнее становился к ней Кит, «забывал», что они должны встретиться, опаздывал на свидания и ходил на долгие прогулки с Мэлом («С Мэлом? Но почему он не пошел со мной?») или же приглашал кого-то еще, кого-то, кто не понимал, что его используют, скажем Алекса. А потом, когда Мэтти начала так сердиться и расстраиваться, что могла перестать обращать внимание на самовлюбленного, игнорирующего ее ублюдка, он представал перед ней с роковой улыбкой на губах, горящими глазами и низким голосом, обнимал за талию, утыкался носом в шею и вопрошал: «И где ты была?» – хотя прекрасно знал, где она была, и распинался на тему, скольких трудов ему стоило отыскать ее.

И Мэтти начинала придумывать ему оправдания: «Если бы у тебя была такая мать, то как бы складывались твои отношения с людьми?» и «Можешь не верить мне, но он странным образом невинен в отношениях с женщинами». В это действительно трудно было поверить, потому что Кит обладал многими самыми разными качествами, но невинность явно не входила в их число. «Он не похож на других мальчиков, – говорила Мэтти. – Он живет в воображаемом мире». Или – язвительно – мне или Алексу: «Ты не в состоянии понять такого чувствительного человека, как Кит».

– Ты спросила его, почему он не пришел ужинать прошлым вечером?

Мэтти отвела глаза:

– Нет.

– Почему?

– Я не могла.

– Почему не могла?

– Не могла, и все. И вообще, никто о нас не должен ничего знать.

Каждой живой душе в радиусе пятидесяти миль было все про них известно.

– Почему это?

– А разве неочевидно?

Я с минуту подумала и сказала:

– Нет.

Но она лишь покачала головой и ушла, а я осталась, озадаченная тем, что всего за несколько недель Мэтти превратилась в человека, не способного спросить Кита, почему он не пришел куда-то, хотя и обещал.

С другой стороны, я обнаружила, что его внимание направлено теперь на меня. Ничего конкретного, никаких обжиманий в чулане или поцелуев на лестнице. Но, подняв глаза, я ловила его обращенный на меня взгляд, и если я что-то тихо говорила, он один умудрялся расслышать мои слова и издавал короткий смешок.

Он словно говорил: Я знаю, что ты рядом. И мне интересно.

И, кроме того, был Хьюго, как всегда погруженный в себя, ни с кем не разговаривающий, вроде как здесь и в то же самое время не здесь. Наша с ним прогулка не способствовала возникновению дружбы, но между нами все-таки установилась некая связь, и на этом фундаменте можно было строить дальнейшие отношения.

Как-то раз он появился в доме днем, когда мне было особо нечего делать, и поначалу просто стоял, как привидение.

Ну что ж, старина Хьюго, не упусти своего шанса. Для начала будет достаточно и «Здравствуй!»

– Здравствуй! – сказал он свое коронное слово, блестяще начав разговор.

– Привет! – Ответа не последовало, и я сделала еще одну попытку:

– Что-то случилось?

– Твоя мама хочет, чтобы кто-нибудь нарвал к ужину фенхеля.

Кто угодно другой добавил бы: «Не хочешь мне помочь?» – но только не Хьюго, и я почувствовала несоразмерное случаю раздражение. Я молчала и ждала. Молчание, казалось, установилось на веки вечные.

– Не хочешь мне помочь? – наконец сподобился выговорить он.

– Конечно. – Я словно наградила собаку за то, что она выполнила команду «Сидеть!».

Хьюго вышел из дома, не удосужившись подождать меня, и я тяжело вздохнула. Мы пошли через низину, он впереди, на боку у него болталась холщовая сумка с ножницами. Прилив кончился, потому мы без труда нашли то, что требовалось, но мои древние шлепанцы вязли в грязи, и с каждым шагом их резиновые ремешки выдергивались из подошв. Наконец я сдалась и разулась.

Притянув к себе большую ветку фенхеля, я ждала, что Хьюго срежет ее.

– Отпусти! – разъярился он. – Нельзя вырывать растение с корнем!

Я знала это, но ножницы-то были у него.

– Ну так дай мне сумку, – миролюбиво попросила я.

Он с отвращением покачал головой, сел на корточки и начал аккуратно срезать стебли.

– Если вырвать растение с корнем, оно больше не вырастет.

– Фенхель растет здесь, сколько я себя помню. А что вообще о нем знаешь ты?

Он посмотрел на меня:

– Калифорния не на Луне. У нас тоже растут всякие растения.

– Извини, что недооценила тебя.

Хьюго фыркнул:

– Не в первый раз. – И мы опять принялись за дело.

Он молчал, то и дело подавая мне сумку, и я укладывала в нее стебли. Работа была нетрудной. Я нашла относительно сухое место и села. Какое-то время мы оба молчали.

– Ты в порядке? – спросил он, не глядя на меня.

Я моргнула. С какой стати он спрашивает об этом?

– А почему я могу быть не в порядке?

– По многим причинам.

– Например?

Он сел, надел ножницы на палец и начал крутить их. На меня он не смотрел, только на ножницы.

– Ну так почему?

– Нипочему. Просто будь осторожна.

Было ясно, что он говорит о Ките. Но я была осторожна. И в любом случае знала о Ките кое-что такое, чего у Хьюго не было возможности узнать. Я знала, как он ведет себя с Мэтти, что он относится к ней несерьезно. Это знали все.

И я знала также, как он смотрит на меня.

16

После того как Кит еще двое суток избегал Мэтти, он появился за завтраком с Гомезом и Мэлом, сел напротив нее и улыбнулся своей фирменной улыбкой. Мэтти дернулась, словно он ее ударил, и я поняла, что под ее ногами, словно кровь, растеклась холодная неуверенность.

Но Кит только начал.

Он медленно, как разминающийся гимнаст, шутил и обхаживал ее. То устанавливал зрительный контакт, то нарушал его, снова привлекал ее взгляд и удерживал, становился на минуту серьезен, смеялся, светился. Под столом тоже что-то происходило. Щеки Мэтти медленно приобрели свой обычный цвет, и она начала забывать о горе последних дней. Я видела, как она расслабляется и успокаивается, раз он снова принадлежит ей.

Что-то вроде этого.

Но в ее глазах оставалась тень сомнения. Я хорошо знала этот ее взгляд: Может, я все это выдумала? И он был ненавистен мне – так жалко она выглядела.

Никто из взрослых не замечал, что происходит, потому что Кит не хотел этого. В присутствии других людей он уделял Мэтти ровно столько внимания, сколько требовалось, чтобы его манипуляции оставались их маленьким секретом. И если эти три слова не вызывают у вас содрогания, значит, вы реагируете на них неправильно.

Они договорились, что после завтрака пойдут гулять, и Кит предложил поставить на берегу палатку Малколма, а Мэтти слушала его с готовностью спаниеля – ведь у них опять все было замечательно.

Мама присоединилась к нам, когда мы пили кофе, и, казалось, была довольна, что за столом царит теплая атмосфера. Они с папой полагали, будто Мэтти и Кит все еще узнают друг друга и ведут себя как влюбленные в старые добрые времена – может, иногда держатся за руки во время прогулок по берегу моря или разговаривают по ночам. На самом-то деле они заходили гораздо дальше, но только если Кит был в подходящем для того настроении. Или когда было так темно, что он мог закрыть глаза и представить, будто на месте Мэтти находится кто-то другой.

Вопрос заключался в том, а кто именно.

Пришел Хьюго и пристроился на конце противоположной скамьи, подобно животному, готовому в любой момент спастись бегством. Я попыталась поймать его взгляд, но он избегал этого, и мне захотелось швырнуть в него вилку. И почему только это волновало меня?

Наконец Мэл встал и сказал, что пойдет и купит газету и не хочет ли кто пойти с ним, но Мэтти и Кит даже не услышали его слов. Мэл провел рукой между ними, словно проверял, не ослепли ли они. Но они не обратили на это внимания.

Хьюго сказал:

– Я пойду, – и вышел из комнаты вслед за Мэлом. Мы впервые увидели, что он стремится к общению.

Я тоже встала, чтобы уйти, но меня остановил умоляющий взгляд папиных больших глаз – такие взгляды бывают только у детенышей панд.

– У Тамсин сегодня соревнования, и я обещал, что помогу ей.

– Прекрасно! – сказала я, будучи в скверном настроении. – Желаю весело провести время.

– Ну пожалуйста! – взмолился он. – Пожалуйста, пошли со мной. Ты же знаешь, я совершенно не умею обращаться с лошадьми.

Он выглядел таким несчастным, и я, разумеется, знала, как надо подыгрывать родителям, чтобы они не чувствовали себя нелюбимыми, хотя, к моему стыду, обычно мне это безразлично. Я вздохнула и пошла с ним к машине.

– Какой прекрасный день! – Он хотел начать разговор, но эти слова не сработали, потому что: а) погода меня не интересовала, б) я была так озадачена поведением Годденов, что начало дня казалось мне совершенно дерьмовым. И погода не была исключением.

– О чем задумалась?

Я опять вздохнула и посмотрела в папино открытое лицо.

– Ни о чем, – ответила я, не желая огорчать его интригами подросткового мира. – Просто вспоминаю, а знаю ли я хоть что-то о подготовке лошадей к соревнованиям.

– Для Тамсин важно, что мы будем рядом, сама знаешь.

Да, я это знала. Во время соревнований она начинала винить во всем других людей, паниковать, бояться, что копыта ее пони недостаточно блестят, а грива заплетена как-то неправильно, и разражалась слезами. Не знаю, почему у меня такие вот сестры. Готова поспорить, папа тоже не знает этого. Ни он, ни мама не склонны к нарциссизму.

Мы въехали во двор, и там был зиллиард пони, за которыми ухаживал зиллиард девочек. Пахло лошадиным навозом, жиром из вагончика, где готовили гамбургеры, а за этими запахами чувствовалась вонь беспокойства и волнения. Вот где все начинается, подумала я: анорексия, самобичевание, стремление все контролировать. Мой пони не так хорош, как тот пони. Мы опрокинули барьер. Нужно еще больше работать. Ездить быстрее. Прыгать выше. Нужно вырасти и выйти замуж за банкира, чтобы он оплачивал мое увлечение.

На тренировочной арене было множество детей банкиров, и мне стало немного страшно за Тэм и Дюка. Дюк был грязно-орехового цвета и уже далеко не молод, но когда мы нашли их, оказалось, что он весь из себя глянцевый и готов к бою, его грива и хвост прекрасно заплетены, седло прямо-таки сияет, а Тэм в безупречно белом костюме и черных сапогах выглядит хоть куда.

– Ты великолепна, моя хорошая, – сказал папа и поцеловал ее, и это стало ошибкой с его стороны – она только что убрала волосы под сетку и испугалась, что папа сдвинет ее набок.

– Помогите мне с номером, – сказала она сквозь стиснутые зубы, и папа аккуратно привязал поверх ее куртки нагрудник с номером. Пока он делал это, я держала голову Дюка, а потом пожелала Тэм удачи. Мне хотелось, чтобы она победила – ради Дюка – и не стала бы настаивать на новой блестящей лошадке. И какое-то мгновение я испытывала ностальгию по старым добрым временам, когда все мы ездили на одном и том же пони с дурным характером, не желавшим выполнять наши команды. И грядущее представление показалось неправильным, безрадостным и каким-то жестоким по отношению к пони.

Мы ждали Тамсин у тренировочной арены, и когда выкрикнули ее номер, папа схватился за ограждение и бросил мне взгляд – поехали!

Дюк знал свое дело, и когда Тэм немного ошиблась, приближаясь к препятствию, он самостоятельно удлинил шаг, так что сестра даже не заметила своей ошибки. Я все думала, что она забудет, в каком порядке стоят барьеры, но она не забыла, и Дюк чисто преодолел их, выглядя при этом настоящим чемпионом. Тэм сияла и, когда они покинули арену, наклонилась, обняла и поцеловала его.

– Хороший мальчик, – сказала она, и я подумала: «Хорошая работа, Тамсин. Она все еще любит своего пони, и, значит, у нее нет никаких проблем».

Никто больше не прошел чисто всю дистанцию, так что дополнительных заездов для определения победителя не потребовалось, слава Аллаху-Иегове-Зевсу, и когда папа произнес все положенные поздравления и заверения в том, что гордится своей дочерью, я толкнула его локтем и показала на машину. Он нервно посмотрел на Тэм, ведущую Дюка в стойло, и сказал:

– Давай рискнем. – И мы спаслись бегством, хихикая как школьники.

До дома было недалеко; когда мы свернули к побережью, то чуть не наехали на Хьюго, идущего по краю дороги с поднятым большим пальцем. Папа притормозил.

– Это Хьюго, – сказал он и остановился: – Запрыгивай, Хьюго.

Мне бы не хотелось, чтобы он говорил «Запрыгивай, Хьюго», словно тот был кенгуру.

– Здравствуй! – сказала я довольно агрессивно. – Здравствуй, здравствуй, ЗДРАВСТВУЙ!

Запрыгнувший Хьюго, казалось, пребывал в легкой панике.

– Ты хорошо проводишь лето, Хьюго? Обжился у нас? – спросил папа, словно Хьюго был стоящей на полке коробкой кукурузных хлопьев.

– Хорошо, – нервно ответил Хьюго.

Опять молчание. На этот раз более длительное. Неловкое. Но мне уже осточертело в одиночку делать всю работу.

Мы миновали нашу подъездную дорожку, и папа остановился у дома Мэлихоуп.

– О’кей, – сказал он преувеличенно дружеским тоном. – Не возражаешь, если я высажу тебя здесь?

Хьюго выпрыгнул из машины, совсем как кенгуру.

– Спасибо, что подвезли, – пробормотал он и, не глядя на нас, захлопнул дверцу.

– Похоже, он славный мальчик, – сказал папа.

Славный мальчик?

Я улыбнулась и по-доброму кивнула, желая уберечь его от трагической нехватки проницательности.

17

Мама работала над жакетом к свадебному наряду Хоуп. Ей хотелось придать ему форму колокола, и потому она вшивала в швы жесткие прокладки, чтобы ткань топорщилась. С жакетом было больше возни, чем с платьем – сложнее выкройка, – и мама то и дело бегала по пляжу к Хоуп, чтобы та примерила его. Я как раз возвращалась с моря, когда увидела, как она выходит из дома, и помахала ей.

– Пойдем, посмотришь, как он сидит на Хоуп, – предложила мама, и я, накинув на плечи полотенце, присоединилась к ней. Хоуп в полосатой майке и джинсах выглядела полной надежд восемнадцатилетней девушкой, и было трудно представить, что она выходит замуж.

– Не люблю я изысканные вещи, – пробормотала она, а мама помогла ей надеть жакет, подложила плечики и заколола боковые швы.

– Рассказывай, – улыбнулась она.

Хотя свадебный наряд был труден в исполнении, выглядел он совсем просто, словно ребенок придумал платье для торжественного случая.

– А застегивается… – сказала мама с булавками во рту, – он вот так. – Она заправила концы ткани и прижала жакет к телу.

Хоуп посмотрела на себя в зеркало.

– Очень мило, – без улыбки признала она.

Мама кивнула.

– А где Мэл? Я целый день его не видела.

– Прячется. Учит роль. Думаю, он попросил Кита, чтобы тот играл других персонажей. Я бы сама ему помогла, но он этого не хочет. Говорит, я бросаю на него неодобрительные взгляды.

– А это так?

– Возможно.

– Последний шов, – сказала мама, и Хоуп вздохнула:

– Я не смогу нормально поговорить с ним, пока все это не кончится. Может, мне следует забеременеть. Сделать самой себе лучшего друга.

– Даже шутить не смей на эту тему, – нахмурилась мама.

– А что не так с детьми? – спросила я. – Твою жизнь нельзя назвать неудавшейся.

– Заведи кота, – проигнорировала мои слова мама. – Чтобы составил компанию Гомезу.

– Ему это понравится.

Гомез, заслышав свое имя, притопал к нам и плюхнулся на пол рядом со мной, подобно мешку с молотками. Я почесала ему уши:

– Дорогой, хочешь в друзья кота?

Он ничего мне не ответил. Мы услышали, как отворилась задняя дверь.

– Приветствую вас, мои фанаты! – Это был Мэл.

Хоуп улыбнулась:

– Ты слишком уж жизнерадостен для сына беспутной королевы.

– Блудливый шарлатан! Кровавый, лживый, злой, сластолюбивый! О мщенье! Если это и безумие, то в своем роде последовательное. Какое чудо природы человек! Я изощряюсь в жалких восклицаньях и сквернословьем душу отвожу[4], как земле- ройка.

Мы посмотрели на него.

Он сделал паузу.

– Не землеройка. Судомойка. Я вас проверял.

Кит вошел в комнату вслед за ним, выбросил вперед руки и встал в позу:

– Тьфу, черт! Проснись, мой мозг!

– Дальше. – Мэл ждал, скрестив на груди руки.

– Не искушай меня. Я могу хоть завтра сыграть всю пьесу целиком.

– Тогда продолжай.

– И мечтать не смею о том, чтобы занять твое место, я всего лишь шотландская свинья. Но готов тотчас же подключиться, коли вдруг понадобится более юный Гамлет.

Мэл постучал пальцем по его голове:

– Ах ты, зеленый юноша.

– Мне нравятся слова кровавый, лживый, злой, сластолюбивый, – сказала я. – Я буду так называть Алекса.

– Это Алекс-то сластолюбивый? – воззрилась на меня мама.

– Ну пусть будет просто кровавый.

– Попробуй. – Кит схватил меня за руку и поставил на ноги. – Вещай. Можешь придумывать на ходу.

– Нет.

– Давай-давай, – потребовал Мэл. – Я начну: будь проклят ты, коварное и злобное отродие блудницы…

– Спасибо, – сказала мама.

Мэл перевел взгляд на нее:

– Без обид.

– Без них.

Он повернулся и теперь смотрел на меня.

– Нет, – отрезала я.

– Давай.

– Ну же, – поддержала его Хоуп.

Я вздохнула и с горем пополам приняла торжественную позу.

– Прочь с глаз моих, иль я твои кишки размажу в кашу. Ромео, о черносердечный негодяй. Вот в чем вопрос. Полундра, братцы!

Мэл, казалось, испытывал физическую боль:

– Что это было?

– Пиратский Шекспир, – с восхищением сказал Кит. – Очень современно.

– Это была твоя идея.

– Пиратский Шекспир? – нахмурился Мэл. – Ну уж нет, давайте без этого.

Я пожала плечами.

– Что бы это ни было, не привыкайте к этому, – сказал Мэл. Его сияющие глаза смотрели на Хоуп. – Это и есть священное одеяние для грядущей свадьбы?

– Ты не должен этого видеть, – пробормотала мама из-под подола. – Так что катись отсюда и не смотри.

– Знаешь что, – обратился он ко мне, – пошли декламировать теннис. Мне нужно прочистить себе мозги убийством.

– Я не могу так играть.

– Тогда иди и переоденься, и мы снова встретимся. Ну давай, топ-топ.

– Подождите, я пойду посмотрю, как вы играете, – сказала мама, собирая части будущего жакета, которые аккуратно сняла с себя Хоуп. – Я уже закончила.

– Спасибо тебе, ты святая. – Хоуп обняла маму.

– Могу я взять папину ракетку?

– А с твоей что не так?

– Лопнула струна.

Мама покачала головой:

– Почему все в твоей жизни нуждается в починке?

Я сочла ее вопрос риторическим.

Мэл выиграл у меня с разгромным счетом, что чрезвычайно улучшило его настроение. Когда я вошла в дом, Мэтти бродила по нему кругами, как лунатик.

– Привет, Мэтти!

– Привет! Видела кого-нибудь?

– Конкретно кого-нибудь? Я просто играла в теннис с Мэлом. Хоуп дома. Мама, наверное, наверху. Алекс? Тэм? Не знаю. Кит? В последний раз видела его с Мэлом. А что случилось с твоей походкой?

Она не ответила, рухнула на софу лицом вниз и спрятала руки в подушки. Американские горки опять покатились вниз. Цикличное движение набирало обороты.

Некоторое время спустя, обозревая побережье, я увидела Гомеза, лежащего в гнезде из полотенец и наблюдавшего за плавающими в море Малколмом, Китом и Мэтти. Мэл ленивым кролем плыл параллельно пляжу, Кит, поднимая фонтаны брызг, устремился на глубину, а Мэтти, не заходя далеко, ловила волны, прежде чем они разбивались о берег. Каждые несколько минут она смотрела на Мэла и Кита, хотя те не обращали на нее особого внимания. В конце концов она сдалась, перестала надеяться, что Кит подплывет к ней, рванула к нему на глубину и стала плавать с парнями.

Можно было сколько угодно делать вид, что Кит обожает ее, просто преследование – не его стиль ухаживания, но мне казалось, он рад общаться с ней, как был бы рад общаться с любым другим человеком на пляже, хотя по ночам все было совсем по-другому.

Я осмотрела весь берег, но Хьюго не увидела.

Солнце пригревало даже под конец дня, и когда Мэл и другие вернулись в дом и берег опустел, я подошла к воде, быстро огляделась, разделась и вошла в море. Когда плаваешь обнаженной днем, это мотивирует быстрее заходить в воду. Августовское солнце сияло на воде. Большие черные бакланы на песчаных отмелях, расправив крылья, сушили перья. Я погрузилась в воду с головой и задержала дыхание, а затем поплыла так, что на границе между морем и небом остались только мои глаза, а тело было под водой, и стала подобна высматривающему добычу крокодилу.

Вокруг никого не было. И жизнь обернулась покоем и свободой и ожиданием в неопределенном настоящем.

18

Если бы тем летом не планировалась свадьба, все сложилось бы иначе. Если бы Мэлу не предстоял «Гамлет», то опять же все вышло бы по-другому. И если бы у нас не жили Годдены, то лето оказалось бы точно таким же, как и в прошлые годы.

Было бы это лучше?

Меня озадачивало, что мы не получаем никаких вестей от Флоренс Годден.

– Она не пишет электронных писем, – сказал Кит. – Находит современные технологии ужасно дебильными. «Вот почему у меня есть ассистентка, дорогой».

– А она когда-нибудь звонит? А ватсапом пользуется? Эсэмэски шлет? Это же ничего не стоит. – Я рисовала черным карандашом артишок, великолепный четырехфутовый цветущий артишок. Кит читал пьесы Эдварда Олби.

– Моя мать? Только когда ей приходит это в голову, а такого не случается. Открытки раз-два в год. – Он искоса посмотрел на меня. – Ты же не жалеешь меня, верно? Это было бы очень мило с твоей стороны. Но не волнуйся, я по ней не скучаю.

– Никогда? – Я взяла уголь.

– С шести лет. Мне вообще трудно верить в то, что она моя мать. Она больше смахивает на дальнюю родственницу, сумасшедшую тетушку, которую видишь только на Рождество.

Я заштриховала толстый стебель вертикальными линиями.

– А Хьюго?

– Что Хьюго?

– Может, ему не хватает семьи.

Кит пожал плечами:

– Не знаю. Я вообще мало что знаю о своем брате.

– А тебе неинтересно узнать побольше?

– Не-а.

– А я бы сказала, что о тебе он кое-что знает.

Кит скорчил гримасу:

– Он считает, что кое-что знает обо всем на свете.

– Значит, мне стоит игнорировать его слова?

Киту до смерти хотелось спросить, а что же такое сказал мне Хьюго. Но он не спросил. Просто опять пожал плечами:

– Делай как знаешь.

– Думаю, я так и поступлю.

Кит оставался со мной еще несколько минут, просто чтобы показать, что не обиделся и не рассердился, а потом встал и ушел. Он не любил разговоров, в которых шла речь о его брате.

Что же могло так испортить их отношения? Они учились в разных школах. Не жили в одном доме (их отослали в школы-интернаты). Об отце никогда не говорилось, и это было подозрительно. И, разумеется, Флоренс любила Кита больше, чем Хьюго, что не способствовало родственной любви. См. «Король Лир». Закончив рисунок, я отправилась на поиски раскритикованного брата. И нашла его в маленьком домике, на софе, с закрытыми глазами и наушниками в ушах. Похлопала по плечу, подавив искушение заглянуть в его плей-лист – он был очень чувствителен к попыткам вторжения в его личное пространство, а мне не хотелось его злить.

Хьюго открыл один глаз и вытащил из уха наушник.

– Привет! – сказал он почти что приятным тоном.

– Хочешь что-нибудь поделать?

– Что, например?

– Ну не знаю. Может, теннис? – Я знала, что Кит играет – он привез с собой ракетку. Хьюго, наверное, тоже, разве не все калифорнийцы умеют играть в эту игру? – У меня это получается так себе, но я способна ударить по мячу.

– Ага, о’кей. Дашь мне ракетку?

Я кивнула, он сел и провел рукой по сбившимся на одну сторону, примятым волосам.

– Пойду только переобуюсь в кроссовки, – сказал он.

Он почти вприпрыжку побежал по лестнице в свою комнату и вернулся в белых кроссовках, не слишком подходивших для игры в теннис. У меня же были кроссовки на упругой гелевой подошве, прямо-таки профессиональные. Я вручила ему ракетку Мэла, очень хорошую, и он, проверив натяжение струн, стал крутить ее в руке.

Мы мало разговаривали по дороге на корт. Одним из достоинств, обнаруженных мной в Хьюго, была его способность молчать. И это удавалось ему гораздо лучше, чем всем, кого я знала, за исключением Гомеза.

Когда мы пришли, я сообщила Хьюго, что Мэл научил меня играть, но всегда у меня выигрывает. Может, он намеренно не стал учить меня каким-то тонкостям игры, дабы постоянно одерживать надо мною верх, но скорее дело было в том, что я мало практиковалась.

– Я немного играл в школе, – сказал Хьюго.

– Теннис в школе? Видел бы ты мою школу. Легкая атлетика два раза в месяц при условии, что нет дождя, а он идет всегда, гимнастика курам на смех и так называемые игры.

– У нас были теннис, йога, боевые искусства и медитация. Каждый день.

– Вау!

Мы немного разогрелись, гоняя мяч по корту, и, похоже, он бегал больше, чем я, что несколько меня воодушевило. Я в основном отбивала мячи и потому начала думать, что, по крайней мере, сыграю достойно.

– Хочешь подавать?

Я отрицательно покачала головой.

– О’кей.

Его первая подача была легкой, и я отбила мяч в дальний угол, так близко к линии, что он поднял немного меловой пыли. Это был удачный удар, не дающий представления о моем умении играть, но я увидела, что Хьюго слегка нахмурился и задумался.

Следующая подача чуть не снесла мне ухо. Я едва успела поднять ракетку, а мяч уже ударился о землю в четверти дюйма от линии и с грохотом влетел в забор у меня за спиной.

Я с открытым ртом уставилась на него:

– Господи, Хьюго, где ты научился так подавать?

Он пожал плечами и снова подал. На этот раз подача была детской, и я смогла отбить ее.

– Давай еще.

Теперь я внимательно смотрела, как он подает. Он не выглядел очень уж спортивным, его плечи не были широкими, а руки не бугрились мускулами, но стоило ему подбросить мяч в воздух, как все его тело стянулось в тугой узел, а затем распрямилось, словно пружина, и когда ракетка коснулась мяча, ей передалась вся сила его ног и коленей, его бедер и мускулов спины и плеч. И это было потрясающе.

Поняв, что нет смысла играть со мной в полноценный теннис, он вернулся к мягким подачам и стал направлять мячи более-менее прямо мне под правую руку, так что я могла отбивать их и при этом не терять контроль над собой. Я привыкла проигрывать Мэлу, считавшему себя хорошим игроком, но сейчас происходило что-то совершенно другое. Даже звук мяча, по которому ударяла его ракетка, был не таким, как у меня. У меня удар получался глухим, у него – резким, как выстрел. Я чувствовала себя почти что больной от зависти, и неожиданно он стал нравиться мне гораздо больше, чем прежде. Он, Хьюго, раскрывался медленно.

Мы играли с ним час, и он легко, по большей части аккуратно отбивал мои удары, а я снова принимала мяч. Затем, под конец поединка, когда я уже думала, что не полностью опозорилась, он послал мяч туда, откуда я не могла достать его, так быстро, что я едва зафиксировала его полет. Играй мы по-настоящему, матч закончился бы в считаные секунды.

– Если мы сейчас не остановимся, я умру, – наконец сказала я, тяжело дыша, и в измождении опустилась на скамейку. – Хотелось бы мне играть, как ты.

– Сможешь, – ответил Хьюго. – Просто нужна практика.

– Мне всей жизни не хватит, чтобы так напрактиковаться. Твой теннис кажется высоким искусством. А я просто гоняю мяч туда-сюда. Сам знаешь, у нас, у англичан, лучше всего получается проигрывать с достоинством.

Хьюго нахмурился:

– У вас странная страна.

– Кто бы говорил.

Мимолетная улыбка.

Мы пошли к нашим, чтобы перекусить и поплавать. Солнце весь день то ярко светило, то скрывалось за облаками. Хьюго схватил сушившиеся на веревке плавки. Мы доели остатки еды с прошлого вечера и, проигнорировав правило, запрещающее плавать в течение тридцати минут после приема пищи, залезли в воду. Волны, гонимые ветром, были большими.

– Пожалуйста, не говори мне, что ты еще и виндсерфингом занимаешься, – сказала я, привыкнув к воде.

– Не-а. Теннис и плавание. Акваланг. Иногда бегаю по пересеченной местности. Соккер. Баскетбол. – Он немного подумал: – Бейсбол, лакросс, тхэквондо, кикбоксинг. Это все.

Я покачала головой:

– Мы росли на разных планетах.

– Похоже на то.

– А какой из себя Лос-Анджелес?

– Да обычный. – Он слегка повел плечами. – Я привык к нему. А какой из себя Лондон?

Я задумалась:

– Шумный, грязный. – Я поплыла в сторону. – Но мне он нравится. Это мой дом.