– Нет.

– Ну, тогда напоминай себе, что, возможно, ты бы любила его меньше, если бы вы в самом деле соединились, поскольку так всегда все и заканчивается. Испытай все прелести тоски и забудь. Пряности жизни. – Хьюго открыл буфет. – Я бы не прочь чего-нибудь пожевать, а ты? – Он достал пачку галет и банку горчицы. – А юный мистер Файфер? Я думал, там может что-то получиться.

– Я считала, что уже получилось. Потом, что не получилось. Потом, что, может быть, получится, а теперь мне сдается, я разрушила все, что бы там ни могло получиться.

Хьюго намазал горчицу на галету.

– Что ж, оно, пожалуй, и к лучшему. Ради фильма.

Я-то думала, фильм меня спасет, возвысит, как выразился Хьюго, поднимет и унесет прочь. Но я оказалась слишком тяжелая. Я все тянула вниз.

– Как ты думаешь, хороший выйдет фильм? – спросила я.

– Зависит от множества факторов, в том числе от тебя. Но я надеюсь.

– Что я могу сделать?

– К несчастью, не так много, только играть, в идеале офигительно хорошо. И ради бога, не прыгай больше ни к кому в постель. Вообще ни к кому.

– Я играю.

– Я видел отснятый материал. Вполне. Но я все еще вижу тебя, а если честно, ты последняя, кого мне хотелось бы видеть.

– Скажи, как сделать так, чтобы меня не было видно. Пожалуйста.

Хьюго повел рукой:

– Я не могу тебе сказать. И ни разу не верю, что тебе этого хочется. Тебе страшно хочется, чтобы тебя видели. От тебя прямо несет. Ты в ужасе от того, что будет, если на тебя никто не будет смотреть.

– Нет, я хочу исчезнуть. Правда. Хочу, чтобы меня проглотила земля.

– Нет. – Хьюго проглотил кусочек галеты. – Не хочешь. Ты хочешь, чтобы все гадали, куда ты подевалась.

* * *

В ту ночь, может, хватив лишку травки, я была уверена, что на меня смотрит весь дом. В каждом светильнике, в каждой ручке, каждом гаджете, я точно знала, спрятались жучки-камеры, и, чтобы избавиться от них, я вышла на улицу. Но в темноте у бассейна тоже стало страшно. Поднялись ветра Санта-Ана, все пересохло, шуршало и шелестело.

Меня измучила необходимость знать, что так будет не всегда, и я позвонила Редвуду. Я видела его на съемках, но лишь мельком. Об Алексее мы не говорили. Как и о моих посланиях из Вегаса. В общем, ни о чем мы не говорили.

Он снял трубку, голос звучал настороженно.

– Прости за поздний звонок, – начала я, – или вообще за звонок. Я понимаю, все очень странно, но я распсиховалась. – Под конец фразы я дошла до жалостного повизгивания. – Мне правда досталось, и… – И что? Что я могла попросить у этого малознакомого человека? – И я не знаю, что сказать.

Я слышала, как Редвуд глубоко вздохнул, вдох через нос, выдох через рот, по заветам йоги.

– Мне следовало ответить на твое СМС. Я и собирался… Просто требовалось подумать… Но на следующий день везде появилась история с Алексеем, и я порядком растерялся. Еще больше растерялся. Потому что и без того был не на шутку растерян.

– Почему?

Он отвечал тихо, как будто не хотел, чтобы его подслушали:

– Ты мне нравишься. Не могу утверждать, будто знаю, как ты ко мне относишься или чего ты хочешь, но мне лучше соблюдать осторожность… – Он помолчал, затем продолжил: – Сегодня ты пишешь мне, что скучаешь, а завтра эта ерунда с Алексеем Янгом. Несколько неожиданно.

– Хочешь верь, хочешь нет, но там есть история. – Редвуд молчал, и я продолжила: – Я не знала о его приезде в Вегас. Я думала, все кончилось. Все давно уже кончилось.

Он заговорил мягче:

– Ты не обязана ничего объяснять, но, с другой стороны, по-моему, мне теперь стало несколько лучше.

– Ладно. Хорошо.

– Что там происходит? С тобой и с ним?

– Ничего. Опять кончилось.

– Из-за тебя или из-за него?

Я хотела соврать, но сказала:

– Из-за него.

– По крайней мере, честно.

– Не заедешь? Просто потусить.

Он замялся, потом я услышала:

– Не могу. У меня Лиэнн.

– О, тогда не буду больше тебя отвлекать.

Несколько секунд Редвуд молчал.

– Мы с ней в самом деле друзья.

Теперь замялась я, а потом решилась:

– Как вышло, что ничего не произошло в ту ночь, когда я оставалась?

Еще одна огромная пропасть молчания.

– Я стараюсь жить так, чтобы знать женщин, с которыми сплю.

– Мы проболтали целый день.

– И тем не менее всего один день.

Я не могла понять, кто из нас смешон – он или я.

– У тебя никого нет?

Опять молчание, потом:

– Нет. – Вдалеке я услышала голос Лиэнн. – Но мне нужно идти.

– Еще, последнее. – Мне не хотелось, чтобы он повесил трубку. Я испугалась, насколько не важен был Редвуд, когда рядом находился Алексей, и насколько он оказался необходим, когда рядом не осталось никого. – Я тут думала. Аделаида Скотт сказала, хорошо бы знать, чего ты не хочешь, так вот, я больше не хочу быть шар-бабой. Хочу тусить с теми, кто мне действительно нравится.

– Хорошо, – тихо ответил Редвуд. – Ладно. Поговорим. А сейчас мне действительно нужно идти.

Разъединившись, я подумала написать Трэвису Дею и попросить его приехать, но не написала. Уже что-то. Где моя медалька? Моя награда за контроль над эмоциями? И ночь больше не пугала меня. Это всего-навсего ветер, всего-навсего сметаемые им листья. Мой дом не следил за мной. Никто за мной не следил. Я, как идиотка, сидела у бассейна в темноте, чувствуя, что меня никто не любит, чувствуя жалость к себе, но еще – вдруг, с удовольствием, – что я невидима.

Война

Аляска

Февраль – май 1943 г.

Шесть недель спустя

Письмо с инструкциями уведомляло Джейми, что его задача «по возможности реалистично или символически выразить суть или дух войны». В чем состоит суть или дух войны, письмо не разъясняло.

Ему разрешили высказать пожелания, где бы он хотел служить, и Джейми попросился на Аляску, не потому что считал ее самым подходящим местом для выражения сути войны, а потому что ему был важен край, удерживавший интерес Мэриен. А еще он считал, на обочине войны сможет работать и над собой.

На корабле, идущем из Сан-Франциско к острову Кадьяк, Джейми зарисовывал солдат, играющих в карты, солдат, загорающих на палубе, солдат, втиснувшихся на койки. Их желтая от никотина кожа поблескивала в чахлом свете ламп, свисающих с потолка и раскачиваниями в такт волнам океана вызывающих тошноту. Раньше корабль перевозил скот, и Джейми решил, что его новое назначение не сильно отличается от прежнего – тоже живой груз.

Как и все остальные, он стоял на вахте, как и все остальные, делал самые первые шаги: маршировал, проходил строевое обучение, стрелял, бегал, ходил по гавани Сан-Диего в китобойной лодке под парусом и спал в гамаке. По ночам некоторые плакали, хотя пытались потише, а некоторые так скрежетали зубами, что звук отдавался эхом.

Целую неделю он видел одну воду. Несмотря на расползающийся кильватер, несмотря на сменяющиеся цвета неба и движение низкого зимнего солнца, корабль, казалось, просто толчет воду на месте, вечно в центре плоского диска пустого моря. Остальной мир утратил всякое значение. Его отец провел свою жизнь в центре таких вот дисков. Какое воздействие они рано или поздно оказывают на человека?

Джейми пытался рисовать рев, стук машинного отделения, примерзающую к леерам бело-зеленую корку морских брызг, полосу бледного неба на горизонте, нос судна, врезающийся в бугры с белыми навершиями и поднимающий стены брызг. Титановые белила. Серый Дэви. Индиго. Сине-черный. Кто-то дразнил его рисунками, кто-то, даже с беспокойством, спрашивал, умеет ли он стрелять из винтовки. Джейми ограничивался сухим «да». Он был из лучших стрелков в учебном лагере – окупились все консервные банки, разнесенные им вдребезги в детстве.

На Кадьяке ему велели явиться к капитану. Джейми показал свои инструкции, объяснил, что является военным художником.

– Боже, этого еще не хватало! – сказал тот. – Ладно, что вам нужно?

– Точно не знаю, – ответил Джейми. – Я должен зарисовывать то, что вижу.

Ему не хотелось объяснять главную цель: раскрыть то, что он видит. Капитан не показался ему человеком, которому понравится, если его примутся раскрывать.

– Потрясающе. Ну, уж теперь, раз вы тут, они сдадутся немедленно. Валяйте.

Джейми отправил работы, законченные в пути, и приступил к новым, пытаясь не обращать внимания на коченеющие пальцы и немеющие ноги, работая, сколько хватало коротких, холодных дней. Гавань Кадьяка замерзла гладкой плоскостью (титановые белила), оканчивающейся хрустким краем у открытой воды (марс черный). Отламывались и уплывали засыпанные свежим снегом крупные льдины. Иногда поверхность воды прорезали блестящие черные плавники косаток, похожие на вращающиеся спицы утопленных колес. Приходили рыться в отбросах медведи. У причалов и скал стадами лежали, урчали, кусались морские львы (коричневый Ван Дейк, немного венецианского красного). У самок, меньше и рыжее самцов, были надутые, обиженные морды и полные трагизма черные глаза.

Джейми рисовал слякоть, снег, бараки, ангары, склады, джипы, груды досок. Рисовал траулер, пришвартованный у подводной лодки, эсминец, после метели залепленный снегом по всему борту, два «Лайтнинга Р-38» на фоне заснеженной вершины. Снег был белый, иногда было белым небо, а иногда и море. Ему требовалось больше белой краски, больше серой, синей и охры, а для нежных зимних ночей больше неаполитанской желтой. С возрастом он стал меньше писать акварелью, но вернулся к ней, оставляя сухие, не закрашенные фрагменты листа под снег, добавляя бледные полосы и пятна серого, чтобы наметить размеры гор.

В минуты праздности Джейми чувствовал себя виноватым, чувствовал, что привлекает внимание, хотя, конечно, он привлекал внимание намного больше, когда работал: странный человек у мольберта, фанатик на пленэре, самозабвенно мазюкающий кисточками посреди войны. Именно этого от него требует флот, напоминал он себе. «Верим, мы даем Вам возможность создать летопись, представляющую большую ценность для Вашей страны», – говорилось в письме. Искренне? Иногда Джейми думал, что над ним просто поиздевались.

Он ел мясо, поскольку не видел возможности не есть. Пил, хотя и не очень много.

Пока Джейми не научился крепить доски и холсты, не единожды их с мольберта срывал ветер и, погоняв по грязи, лепил на какие-нибудь колеса или распластывал по стене, размазывая все краски.

Он умолк, достал несколько деревянных трубочек, соединил их в длинную восточную трубку и закурил. «Теперь будет пускать облака дыма и молчать, — подумал я. — Эффекты!» Но Захарий заговорил очень скоро.

Стены бараков внутри сплошь завесили женщинами, полукруглые казармы плотно заклеили улыбающимися кинозвездами и безымянными манекенщицами, как потолки соборов – ангелами и апостолами. Реальных женщин, женщин из дома, хранили в карманах или пришпиливали над койками и умывальниками, будто святых покровителей. Все без конца показывали Джейми своих возлюбленных и жен. С гордостью, волнением. Все переживали, что девушки их не дождутся, однако сами обычно не отказывались от подворачивающихся возможностей сходить налево. Нужно к кому-то прикоснуться, так они говорили. Вовсе не повод чувствовать себя виноватым.

Там, где обитали медсестры, висели фотографии мужчин в форме. Сестры переживали, что их близкие погибнут, но еще что могут гульнуть.

– Тебя ждет кто-то дома?

— Три года назад я задумал новую картину, Если я когда-нибудь создам ее, она будет называться «Человек-искатель»… Сначала я думал, что написать ее будет легко, но работа не шла. И все-таки я упорно продолжал работать. Неделями я не выходил из мастерской. Писал, писал, а с полотна на меня глядели безжизненные лица… Теперь я понимаю, что просто не созрел для такой картины. Но тогда, тогда я был близок к отчаянию. К счастью, меня потянуло к творениям старых мастеров. Я изучал их целыми днями и в них искал ответа на волновавшие меня вопросы. Может быть, это покажется наивным, но именно тогда меня озарила простая и естественная мысль: нужно идти к людям и среди них искать прототип моего «Человека-искателя», как старые мастера искали героев своих картин… О, мне пришлось постранствовать! Я побывал у летчиков, у моряков, работал в шахте, провел одно лето у овчаров на высокогорных пастбищах, ходил по заводам… Это принесло мне огромную радость. Сейчас я ношу своего героя в себе. Знаешь ли ты это чувство? Знаешь ли, как мучительно ожидание? Поэтому сейчас мне нужен толчок, нужно острое переживание, нужна рискованность твоего опыта. Чтобы увидеть образ того, который ищет.

Медсестра Дайана показала Джейми фотографию родителей и еще одну – сестры в форме женской Вспомогательной службы сухопутных сил.

— Но ты ничего и не увидишь! Засветятся разноцветные лампочки, забегают стрелки по шкалам приборов, я буду нажимать кнопки на пульте… И это все! Верь мне, любой научно-популярный фильм покажет гораздо больше.

– Нет, – признался Джейми. – Вообще никто.

— Оставь это, Виктор. Идем!

На первой прогулке, когда они оказались с подветренной стороны валуна, он поцеловал ее. На втором свидании, после танцев в офицерском казино, в кабине незапертого бульдозера он засунул руку в ее шерстяные панталоны. Она приподняла бедра, и он стащил штаны, пытаясь не врезаться в разные рычаги и кнопки, наконец втиснулся между ее коленями. Дайана слегка кивнула, и Джейми втолкнулся в нее. Он не был ни с кем много месяцев, все произошло быстро, он выскочил и воспользовался носовым платком. Последовало неловкое прощание, навалилась грусть, полная мыслями о Саре.

— Идем, — согласился я.

Капитану понравились картины Джейми, и он мрачно спросил, не напишет ли художник гавань лично для него. Когда Джейми принес ему работу, капитан спросил, куда он хочет направиться дальше. На театр военных действий, ответил Джейми, хотя его затошнило от этих слов: веселый, подлый эвфемизм «жестокой смерти». Посмотрим, сказал капитан. Джейми внесли в список пассажиров гидросамолета «Каталина» с лопатообразной мордой, направлявшегося в Датч-Харбор. Они не могли вылететь пять дней подряд, погода стояла ужасная. Три дня им даже не удавалось подняться с земли. Еще два раза они возвращались. Джейми уже не старался попрощаться с Дайаной. На шестой день самолет наконец оказался над океаном, в окна были видны только серые облака, машину трясло, бросало, она с ужасным скрежетом ухала вниз. Джейми, сидя с закрытыми глазами, только прижимал к себе ящик с красками. В Беринговом море почти каждый день тонули самолеты и экипажи, нелетная погода губила их чаще, чем неприятельский огонь. Джейми хотелось, чтобы за штурвалом сидела Мэриен.

С самого начала я понимал, что упорствовать нет смысла. Я, ни в чем не мог отказать Захарию, и он хорошо знал это. Когда мы вошли в зал управления, я подвел друга к большой электронной машине, вмонтированной в пульт управления.

— Познакомьтесь: это Кио.

В Датч-Харборе, полгода назад разбомбленном японцами, но большей частью восстановленном, он опять писал и отсылал картины. Самолеты изображал пятнышками в небе, на каждый по паре мазков. Джейми недолго пробыл там, ожидая отправки дальше на запад по дуге Алеутской гряды к Атту и Кыске, крошечным, слякотным, избитым штормами островам в самом конце архипелага, которые в июне захватили японцы. Японцев следовало оттуда прогнать.

Захарий взглянул на меня непонимающе.

С полетом до Адака ему повезло. Он проходил спокойно, а временами даже расходились облака, обнажая острова внизу: крутые, со снежными вершинами, украшенные перьями дыма вулканические конусы плавно спускались к воротникам отвесных скал, обрамленных бахромой волн.

Джейми поселился в бараке с когортой военных корреспондентов. На двери висела табличка «Адакский пресс-клуб».

— Кио — это наш кибернетический оператор, — пояснил я и включил ток. Зеленые сигнальные лампочки весело засверкали. — Видишь, Кио докладывает: «К работе готов!» Сегодня действовать будет он, а мы будем только зрителями. Когда мы проводили предварительные опыты и испытывали ускоритель на всевозможных режимах, Кио следил и все записывал. Сегодня он будет «держать экзамен»: мы заставим его самого провести контрольный опыт. В протоколе опыта его задача описана так: «Найти наиболее выгодный режим работы ускорителя для получения ускоренных частиц с максимальной энергией». Со временем Кио сам будет проводить исследования, для которых мы будем давать ему лишь самые общие программы… Но не кажется ли тебе это слишком сложным? Может быть, такие подробности тебя не интересуют?

Военно-морские строительные батальоны заполнили лагуну извлеченным бульдозерами вулканическим пеплом и постелили дырчатую стальную обшивку, соорудив таким образом взлетно-посадочную полосу. После гроз самолеты, отбомбившись, возвращались и садились в стоячую воду. Когда они с сердитым белым фырканьем врезались в посадочную полосу, пропеллеры поднимали густые облака брызг, так что на виду оставались только нос и края крыльев.

Захарий помолчал, некоторое время колебался, а потом сказал:

Иногда над лагерем летали японцы, обстреливали, бомбили, но, как правило, не наносили большого вреда. Пули и бомбы поглощала тундра.

— Прежде чем прийти сюда, я много читал по этим вопросам. Хотя я знаю не столько, сколько твой Кио, но кое-что все-таки понимаю.

– Мы ведь действуем более эффективно? – после одного такого налета спросил Джейми у военного фотографа.

Тот посмотрел на улетающие самолеты.

— Чудеса! С каких пор художники начали интересоваться физикой?

– М-да, вероятно, их слякоть прострелена сильнее, чем наша.

— Продолжай, пожалуйста.

Однажды, когда Джейми слонялся возле медицинских бараков, из джипа выгрузили человека, раненного осколком бомбы, у него оторвало часть челюсти, форму пропитала кровь. Подбежавший фотограф пригнулся с фотоаппаратом. Загораживаясь от него, раненый поднял липкую красную руку. Джейми зарисовал его по памяти позже, но чувствовал себя при этом отвратительно. Он отметил какую-то беспомощную незащищенность в искореженном теле, приводившую в растерянность очевидность того, что раненый умрет. Человек хотел остаться один.

Джейми приложил к письму Мэриен набросок самолетов Р-40, носовые обтекатели которых разрисовали под пасти рычащих тигров.

— Хорошо! Мы называем его «осьминог»…

Я бы хотел поговорить с тобой об Аляске, хотя не знаю, имелась ли у тебя когда-либо причина забираться на острова, поскольку раньше тут был один туман, слякоть и топи. Теперь здесь есть гавань и взлетно-посадочная полоса. Палаточный городок. На Атту и Кыску уже приходили какие-то люди, думаю, миссионеры и сотрудники метеостанции, но, похоже, никто не знает, что с ними сталось.


Джейми хотел рассказать Мэриен обо всем принесенном войной на пустынные берега Адака. Бесконечные корабли вывалили все ингредиенты цивилизации, все, чтобы накормить, приютить и развлечь десять тысяч человек. Бараки, ангары, холодильные установки, столовые, кладовки, минно-торпедные мастерские, кинотеатры, спортзалы, хирургические кабинеты. Самая разнообразная техника и все необходимое для ее обслуживания, горы оружия и боеприпасов, инструменты, запчасти. Сутью войны иногда казались скопление и транспортировка материалов, вещей. Он хотел перечислить Мэриен все эти вещи, поразить ее их количеством, разнообразием и будничностью (взять хотя бы путь одного-единственного консервного ножа), но список никогда не будет полным, ему не добиться цели. Может быть, так и измеряется масштаб войны, мелочами.

— Кого?

Он написал акварелью корабли в гавани и послал Саре, не добавив к рисунку ни слова.

— Ускоритель. Если смотреть сверху, то он похож на огромного осьминога. Направо и налево от нас, за стенами этого зала, тянутся две гигантские кольцеобразные ускорительные камеры. С помощью ионных пушек в их каналы выстреливаются пучки элементарных частиц. Когда частицы получают необходимую скорость, магнитное поле выключается. Тогда они сходят со своего кругового пути и в прозрачной Испытательной камере сталкиваются с огромной силой. Энергия их взаимодействий просто чудовищна! Еще в предварительных опытах нам удалось получить все известные до сих пор отрицательно заряженные частицы. И удивительно легко!.. Это действительно чудесная машина. Знаешь, стоя перед пультом, я испытываю такое ощущение, словно рисую в пространстве. Но в руках у меня вместо твоих бесконечно устарелых кистей находится нечто гораздо более могущественное: силовые поля и потоки ускоренных частиц.

В апреле участились налеты на Японию, наступление представлялось неминуемым. Исходили из того, что Кыска станет первым, поскольку он ближе. По взлетно-посадочной полосе Джейми подбежал к начальнику штаба и высказал пожелание участвовать в наступлении.

— Оставь мои кисти в покое, — рассердился Захарий, отходя от пульта. — Они и так уже утонули в пыли.

– Вы хотите рисовать наступление? – спросил озадаченный начштаба.

Я понял, что задел его за живое, но, не показав виду, продолжал:

– Я должен отображать не только поставки и воздушное прикрытие.

— От испытательной камеры нас отделяют слои свинца и бетона толщиною по нескольку метров. Но все, что в ней происходит, мы можем наблюдать на телевизионном экране.

– Десант прибудет из другого места. Здесь они останавливаться не будут, к ним вы присоединиться не сможете. Операция будет быстрая.

– А я не могу полететь на одном из бомбардировщиков?

Такими были мои последние объяснения. Пора было начинать «экзаменовать» Кио. Я соединился с дистанционным пунктом, а когда увидел, что там все готово, включил оператор в цепь управления. И опыт начался, но не так, как я ожидал. Сначала Кио повысил напряжение ускорительного поля, а потом начал без конца то увеличивать, то уменьшать его силу, — очевидно, в поисках наиболее выгодного рабочего режима. Постепенно в этих колебаниях начала ощущаться какая-то закономерность. Через несколько минут они превратились в ритм, который становился все более мощным. Я был настороже, но не вмешивался. Кио продолжал пробуждать всю огромную мощь, скрытую в ускорителе. Телевизионный экран камеры оставался пустым, но приборы показывали, что энергия заряженных частиц гораздо выше предвиденной. Это было совсем неожиданно и… опасно!

Над водой плыл туман, и начштаба ткнул в него пальцем:

Вскоре в камере начали происходить странные явления. Появилось светло-синее сияние, потом исчезло, сменившись маленькими блуждающими огоньками. Время от времени огоньки разрастались, приобретая необычные очертания, потом полностью исчезали. Из ускорительных камер доносилось мощное гудение, и все здание сотрясалось от сильной вибрации… Может быть, сейчас нужно прервать опыт? Но я смутно чувствовал, что Кио нашел что-то новое, какой-то резонансный режим ускорения, и хотел дать ему возможность исследовать этот режим до конца. В дистанционном пункте управления мои сотрудники следят за опытом. Автоматы записывают все. Ни одна мелочь нашего эксперимента не затеряется, и мне хотелось довести его до конца. Поэтому, когда Кио подал сигнал «Попал в неустановленный режим», я не вмешался. Не прервал опыта. Кио тоже не пожелал прервать его. И тогда в камере снова появилось синее сияние. Вскоре оно сгустилось в блестящий шарик, он начал медленно расти. Когда шар прикоснулся к стенам камеры, они мгновенно разлетелись на тысячи мелких осколков. Потом шар погрузился в толщу свинцовой стены и окутался облаком желтоватого пара…

– Из-за этого дерьма вы почти ничего не увидите. Вы уверены, что не хотите вернуться на Кадьяк? Или отправиться куда-нибудь еще?

Последним, что я помню, был треск бетонной стены зала. Огромный обломок бетона оторвался и полетел на меня. Потом наступил мрак…

Джейми посмотрел, как на берег наползал туман. В войне сторона нейтральная, но могучая. Он окутывал, отсрочивал, заглатывал самолеты.

ЗАХАРИЙ

– Может быть, – ответил Джейми. – Скоро.

Как это произошло?.. Нужно припомнить! Вспомнить все! Что было сначала? Может быть, эти юноши из спасательной группы?.. Но до них было что-то другое!.. Виктор?..

Одиннадцатого мая пришло известие: наступление началось. Цель – Атту, не Кыска. Полагали, все займет три дня. На острове находилось всего пятьсот японских солдат.

Он никогда не мог отказать мне. Не мог и сейчас… Успокоенный, он стоял у пульта, и для меня было подлинным наслаждением следить за его тонкой, подвижной фигурой, за ловкими движениями его рук. В такие минуты он становился совсем другим — упрямым и гибким, как стальная пружина.

День шел за днем. Офицеры ходили мрачные. Японских солдат на острове оказалось больше. В разы. Условия плохие, все двигалось медленно.

Через неделю Джейми поднялся в воздух с экипажем бомбардировщика, но начштаба оказался прав: он вообще ничего не увидел. Самолет сбросил бомбы в серую пустоту, просто ради экономии топлива.

– Сраные ушлепки, – выплюнул штурман, и Джейми не понял, кого он имеет в виду: японцев, собственное командование или бомбы.

Потом начался опыт, и все произошло очень быстро. Я чувствовал — что-то не в порядке. Неясная вибрация в стенах зала, напряженная поза Виктора, его неестественно блестящие глаза — все подсказывало мне, что происходит нечто необычное. И, несмотря на это, когда от стены отвалился огромный кусок бетона и в пролом вплыл блестящий шар, я был совершенно не подготовлен к тому, что случилось в последующие несколько секунд. Огромная глыба обрушилась на пульт, и Виктор рухнул наземь… Свет в зале погас, завыла сирена… Я ощупью направился туда, где лежал Виктор, но не успел дойти. Передо мной вырос шар, окруженный синеватым сиянием, Он слегка покачивался в воздухе и, описывая плавные зигзаги, постепенно приближался ко мне. Я пополз по полу, но шар следовал за мной… Сколько времени продолжалась эта странная погоня? И вдруг в плечо мне впилось что-то острое. Я ощупал окружающие предметы и понял, что нахожусь у разрушенного пульта. Тут я запутался в порванных проводах, шар настиг меня… и прикоснулся к моей груди…

Его пронзила мысль, что в воздухе их самолет ничем не отличается от исчезнувших. Разница только в шансе на возвращение в Адак. Быть в небе означало быть потерянным для всех кроме себя, и Джейми задумался, не это ли привлекает Мэриен. А может, она уже не замечает.

В Токийском заливе собралась армада: транспортные корабли, линкоры, эсминцы и т. д., все нацелились на Алеутские острова, чтобы загнать американцев обратно на континент. Флотилия так и не вышла из порта. Могла. Но не вышла.

Я тотчас же потерял сознание…

Через две недели стало известно, что к гавани, откуда отступили японцы, приблизилась пехота. Начштаба прошел мимо Джейми, рисовавшего у берега, затем, чавкая ботинками по грязи, вернулся.

– Сегодня позже сюда зайдет судно, потом оно отправится на Атту пополнить им запасы, – сказал он. – Если вы не передумали, могу организовать. Возможно, успеете к последнему рывку. Ну как?

…Я очнулся и увидел, что лежу на какой-то зеленоватой стекловидной поверхности. Меня сковывало необъяснимое безволие. Хотелось спать и ни о чем не думать. И в то же время какая-то чужая воля приказывала мне встать и идти против ветра. «Тут нет ветра», — подумал я и огляделся кругом. Меня окружала унылая, бескрайняя равнина, покрытая белыми, как снег, кристалликами. «Но это не снег, — подумал я снова, — это что-то другое». Низко над головой, гонимые ветром, пролетали густые оранжевые тучи. Стекловидная лента, на которой я лежал, пересекала равнину и терялась за горизонтом. Я не спрашивал, почему очутился здесь. Для меня не существовало ничего, кроме чужой воли, приказывавшей мне идти против ветра. Я попытался встать, но грудь пронзила острая боль… В моем помутившемся сознании начали вставать какие-то странные картины…

Так Джейми оказался на корабле, а на следующее утро уже плыл на десантном судне, пыхтевшем в прослойке чистого воздуха между низким туманом и серебристой водой. Потом его ждал мрачный серый пляж, изрытый воронками после артобстрела. В рюкзак он уложил спальный мешок, паек и запасную пару носков, на одном плече висел ранец с карандашами, акварельными красками и блокнотом, а на другом винтовка и снаряды. На песке стояли три трактора. Он помог загрузить их припасами, а затем с отрядом из восьми-десяти человек пешком двинулся следом. Они шли много часов. Грузовик и тракторы их обогнали, но по колее шлось легко. Один раз он попытался что-то зарисовать, однако ему объяснили, что останавливаться опасно, лучше двигаться дальше.

Сначала я увидел блестящую ленту шоссе. Потом над нею появилось серое облачко. Оно начало расти, сгущаться, принимать очертания человека… И это был я, распростертый на гладкой поверхности шоссе!

Наконец показался тыл: островерхие палатки посреди слякоти и сфагнового мха в пологой долине, над которой высились исчерченные снегом вершины гор. Вдоль дороги Джейми увидел тела японских солдат, конечности выступали под странным углом, а иногда поверх месива торчал один шлем. Найдя в походном лагере командующего инженерной ротой лейтенанта, он представился военным художником («Каждый день что-нибудь новенькое», – буркнул тот) и заявил, что хочет на фронт. В данный момент даже идти некуда, получил он ответ. Авангард удерживает позиции.

– Чувствуйте себя как дома. – И лейтенант обвел рукой палатки: – Отведайте все прелести Атту.

Потом картина изменилась. Появилась огромная комната, полная приборов. Перед пультами управления, у подножья большого фосфоресцирующего экрана, стояли трое взволнованных чем-то молодых людей. На экране перед ними снова виднелись шоссе и моя фигура, беспомощно лежавшая на нем. Вдруг на экране появился старик со сморщенным лицом. Он долго вглядывался в меня своими необыкновенно умными глазами… Потом широким жестом указал в глубину экрана. И там, куда указывала его рука, появились прекрасные города из синеватого металла. Над обширными площадями высились решетчатые башни, в воздухе носились летательные аппараты, раскрывался какой-то неведомый мне мир… Но это продолжалось недолго. Я чувствовал себя все хуже, алая пелена начинала закрывать мне глаза. Последним, что я видел, был старик, протягивавший ко мне руки жестом прощания. Потом я утонул в какой-то глубине, и все покрылось густым мраком…

* * *

Позже я почувствовал, что меня грубо трясут. Я открыл глаза и увидел склонившиеся надо мной странные фигуры в пластикатовых скафандрах.

Вечером японские солдаты цедили неподалеку саке. Они провели в тундре год, и у них кончались запасы. Какое-то время стояла почти сплошная ночь, теперь почти сплошной день. Постоянный туман, жуткий ветер. Японский полковник отказывался капитулировать. Оборонительные сооружения американцев в долине были слабые, но за ними на склоне холма стояла батарея гаубиц. Если бы полковник ее захватил, то мог бы обернуть орудия на американцев. План отчаянный, почти невыполнимый, но попытка вызвала бы восхищение.

— Товарищ капитан, — прогремела одна из них, — перережьте этот провод, и тогда нам будет легко вытащить его.

Осталась тысяча человек. Они прыгали, кричали, топали. Раненым всучили пистолеты, и те, как было велено, застрелились в голову. Тех, кто не мог, приканчивали инъекциями морфия или, когда иссякало терпение, гранатами. Они пили еще все, что могли найти.

Я услышал легкий металлический треск, потом меня сильно дернули, и я снова потерял сознание.

На рассвете полковник приказал атаковать американские позиции. Джейми проснулся от криков. Человека, лежавшего рядом с ним, закололи штыком, но его пропустили. Он выбрался из спального мешка и побежал вверх по склону с винтовкой, подальше от неразберихи. Гранаты метали вверх брызги земли. Джейми чуть не свалился в окоп, уже занятый телом давно мертвого японца.

ЗАХАРИЙ И ВИКТОР

Неподалеку трое японцев перерезали тросы у палатки, где размещался медпункт. Брезент рухнул, покрыв мечущиеся на кроватях тела. Японцы принялись закалывать раненых. Потом Джейми вспомнит давнишнюю избитую собаку под одеялом, но сейчас, поднимая винтовку и прицеливаясь, он не думал ни о чем. Первому японцу Джейми попал в затылок. Тело подалось вперед, как будто его дернули за веревку. Второму пуля прошила плечо, скрутив так, что он присел. Пока он стоял на коленях, зажимая одной рукой рану, Джейми выстрелил ему в грудь. Третий растерянно оглядывался по сторонам. Как заметил Джейми, его единственным оружием был привязанный к палке штык; он бросил его и стоял, смотря на горы, пока очередной выстрел Джейми не пробил ему лоб.

Они лежали на траве, каждый ждал, чтобы заговорил другой.

Отложив винтовку, Джейми достал из нагрудного кармана маленький блокнот и карандаш. Рука сильно дрожала.

На соседней аллее похрустывал песок под ногами отдыхающих, совершавших свою утреннюю прогулку. Сквозь нависшие ветви дуба, под которым лежали друзья, белело огромное здание санатория. Десять дней назад их отправили сюда для окончательного выздоровления. До сих пор они разговаривали только о незначительных мелочах. Сейчас каждый ждал, чтобы другой начал первым.

Через некоторое время японцы, похоже, потеряли чувство цели и, бестолково размахивая оружием, заметались в разные стороны, как пескари. Кто-то, отбирая у мертвых паек, давился шоколадными батончиками. Они передавали по кругу сигаретные пачки, закуривали. С холма доносился гул сражения, но в низине все разбились на группки, будто на вечеринке. Японцы снимали с поясов гранаты, стучали ими по шлемам, чтобы привести в действие, подносили к подбородку или животу. Стремительные всплески крови. Рассеявшийся, словно завеса фокусника, дым обнажил тела, недавно целые, живые, а теперь безголовые, безрукие, вычерпнутые в середине.

Сидя в окопе, Джейми рисовал, рисовал, только позже осознав, что покрыл страницы несуразными каракулями и кляксами, не имевшими никакого смысла.

— Виктор…



— Слушаю.

Ратклифф Холл, Лестершир, Англия

Захарий вытащил свою длинную восточную трубку — верный признак волнения — и закурил. Потом начал рассказывать. Сначала он был смущен и неуверен, но постепенно голос его окреп, стал твердым и спокойным.

Март 1943 г.

«Вот так бред, — подумал Виктор, когда Захарий умолк. — Нужно предупредить врача».

За два месяца до Битвы за Атту

Захарий напряженно ждал, но Виктор не хотел спорить и хранил молчание.

Два длинных два коротких. Один короткий два длинных. Один длинный. Один короткий один длинный один короткий.

— Молчанием ты не отделаешься. Я хочу знать твое мнение.

З – В – Т – Р. Завтра.

— Это глупости.

Мэриен лежала в кровати и представляла, как Рут, лежа точно в такой же кровати, выстукивает одним пальцем. Завтра… Лндн… ужн с Эд… пжст… Хчшь?..

— Ты скоро передумаешь… Но сначала скажи мне, что это был за шар, который мы оба видели и который бросил нас обоих в санаторий?

Тишина. Рут заснула? Забыла Морзе? Мэриен, прижав ладонь к холодной штукатурке, ждала. Наконец отбила указательным пальцем:

— Не знаю пока. Данные опыта еще не обработаны. Может быть, это было облако ионизированного газа, а может быть, что-нибудь другое.

Хчшь что?

Ответ: пзнкмться.

— Может быть, что-нибудь другое? Я не забуду эти слова… Не мне напоминать тебе гипотезу Дирака о природе абсолютного вакуума. Дирак говорит, что вакуум — это безграничный «океан», наполненный материальными частицами, которые обладают отрицательной массой и отрицательной энергией. Когда физики научились наносить по вакууму достаточно сильные удары, они начали «выбивать» из него все известные до сих пор античастицы: позитроны, антипротоны, антинейтроны и прочие. В этом ты согласен со мной?

Виктор не ответил, а лишь неопределенно кивнул головой.

В январе, прибыв в Ратклифф Холл, Мэриен узнала, что его называют не усадьбой, не дворцом, а «большим домом». Здесь квартировала еще одна английская летчица и трое мужчин, двое из них американцы, но Мэриен, напуганная роскошной обстановкой и быстрой болтовней соседей, держалась в стороне. Ей выделили одну из комнат над гаражом, во всех них имелась такая роскошь, как обогреватели и горячая вода. Тут были и теннисные корты, и площадки для игры, как она узнала, в сквош. Дворецкий чистил пилотам ботинки, ужин – с вином и элем – накрывали в обитой деревянными панелями столовой. Иногда, без предупреждения, за столом появлялись знаменитые друзья хозяина, сэра Линдси Эверарда.

— Значит, согласен!.. А теперь следует вопрос: почему мы должны думать, что вакуум неорганизован и неподвижен? Гораздо правильнее предположить, что это целая вселенная, подобная нашей, но состоящая из тел, обладающих отрицательной массой и энергией. Эта вселенная тоже находится в движении, в ней происходят различные процессы, совершаются превращения… Существует и такая гипотеза: вселенная, состоящая из тел с отрицательной массой и энергией, должна подчиняться тем же законам, что и наша вселенная, только время там идет в обратную сторону…

Сэр Линдси являлся наследником пивоварного состояния и владел соседним аэродромом, который отдал в распоряжение Вспомогательного транспорта. Сам он не летал, однако являлся большим энтузиастом авиации, коллекционером пилотов и аэропланов, судя по всему, радуясь тому, что война привела к его порогу такое множество и тех и других.

Ты понимаешь, Виктор, может быть, повсюду вокруг нас, может быть, и в нас самих существует другой, «потусторонний» мир, совершенно эквивалентный нашему. Эти два мира сосуществуют, не влияя друг на друга, ибо каждый относительно другого состоит из антивещества… Есть у тебя возражения, Виктор?

На аэродроме яблоку негде было упасть от пестрого ассортимента королевских ВВС, хотя Мэриен, еще не имея лицензии на все типы самолетов, в основном совершала транспортные полеты и перегоняла «спитфайры», выходящие с конвейера завода, расположенного у Касл Бромвича. Реже она забирала «оксфорды» в Ансти, «дефайанты» в Уолверхэмптоне и летала в ремонтные подразделения Котсволдса.

— Я знаю гипотезу, о которой говоришь, но ты ее толкуешь довольно свободно…

По крайней мере, должна была летать, поскольку густой промышленный смог, висевший над центральными графствами, по утрам, как правило – чаще всего, – прижимал пилотов к земле. Иногда они не могли вылететь по три дня, хотя из Касл Бромвича поступали все более настоятельные требования забрать накопившиеся новенькие, блестящие «спиты». Когда Мэриен удавалось выполнить поставленную задачу и закончить до темноты, транспортный самолет доставлял ее обратно в Ратклифф, однако она могла вернуться и поездом, а могла и столкнуться с необходимостью искать жилье там, где очутилась, что оказывалось не всегда легко, а подчас и невозможно. Нередко в глухих незнакомых городках в поисках места, где заночевать, ей приходилось таскать с собой сумку с самым необходимым на ночь и парашют.

— Об оттенках поговорим после. Сейчас слушай дальше. Когда Кио начал опыт, ему удалось в несколько раз увеличить мощность ускорителя. Ты сам говорил мне об этом. Почему бы не допустить, что в камере образовалось большое количество античастиц? Что блестящий шар, разрушивший камеру, был облаком античастиц? Когда шар прикоснулся ко мне, я потерял сознание. Было ли бредом то, что затем последовало? Этот новый мир, открывшийся передо мной? Эти необычайные «люди» — такие похожие на нас и такие от нас отличные, которых я там видел?.. Нет, Виктор, это не было бредом! Гигантский отрицательный заряд шара выбросил меня в «потусторонний мир», во вселенную, наполняющую абсолютный вакуум… Вот и все.

* * *

— А ты не думал о том, как вернулся оттуда? И кто тебя перебросил «с той стороны»?

Как-то ночью, в феврале, грязная после перегонки одного «спита» в Брайз Нортон, а другого оттуда в Косфорд, Мэриен вернулась в Ратклифф и заметила, что дверь в соседнюю комнату открыта. Она заглянула. Какая-то женщина, склонившись, распаковывала чемодан. Мэриен замерла, радость поднялась в ней, она не успела ее подавить.

— Не знаю. Это должен объяснить ты.

– Рут! – воскликнула она.

— Не хочу объяснять! Прекратим этот разговор.

Рут выпрямилась с платьем в руке и прохладно улыбнулась:

Виктор хотел встать, но Захарий не дал ему. Оба начали бороться на зеленой траве. Виктор был силен и ловок, но ничего не мог сделать против медвежьей хватки своего друга. Вскоре он снова лежал ничком на траве, а Захарий сидел на нем верхом и держал его крепко.

– Мне сказали, ты в соседней комнате. Я спрашивала, можно ли куда-то еще, но больше ничего не было. Так что виноват Вспомогательный транспорт.

— Прежде чем я отпущу тебя, ты должен усвоить несколько истин, — заговорил Захарий. — Вы, профессионалы, — консерваторы. Новые, смелые, оригинальные и прочие гипотезы изобретаем только мы, дилетанты. Кроме того, я, может быть, действительно бредил, но во всем, что я тебе рассказал, слишком много логики, чтобы тебе так легко от этого отмахнуться. Поэтому я тебя отпущу, если ты обещаешь серьезно поразмыслить над тем, что я тебе говорил.

Рут просилась в Хамбл, не в Ратклифф. Но ее взяли на место англичанки, которая уехала получать лицензию на двухмоторные самолеты.

— Убирайся к чертям! — прорычал Виктор и вдруг каким-то неожиданным движением сумел вырваться.

– Не волнуйся. Я не буду мешаться под ногами.

– Я рада твоему приезду, – беспомощно пробормотала Мэриен.

Друзья снова закопошились на траве. Им было весело и радостно. Но вскоре, утомленные борьбой, они снова улеглись на полянке. «А может быть, те жители антимира — старик и молодые — меня и перебросили «оттуда», — подумал Захарий, — надо сказать об этом Виктору». Но ему уже не хотелось говорить. Стала ощущаться полуденная истома. От ближнего соснового леса ветер доносил запах смолы и тихий шум деревьев. Ни одного облачка не было в чистом небе, очерченном зубчатой линией горизонта. Захарий лежал на спине и смотрел вверх. «Хорошо, — подумал он, — все хорошо: и эта полянка, и близкий лес, и недоверчивый Виктор — все хорошо».

Она не отдавала себе отчета в том, как несчастна, но волна радости при виде Рут принесла облегчение, словно противоядие.

— Виктор…

– Не знаю, что тебе ответить. – Рут с грохотом повесила платье в шкаф. – Ты совсем меня бросила.

— Да?

– Прости… Правда, прости.

— Смотри, какое небо голубое… У меня от него голова кружится. Словно я стою над какой-то огромной пропастью.

– Прости? Прекрасно, конечно, но думается, ты должна мне кое-что объяснить.

— Две тысячи километров.

Мэриен помялась. Она не могла сказать Рут правду, но не хотела врать.

— Что такое?

– Ты веришь мне, сможешь простить, даже если я ничего не стану объяснять? Ты права, я повела себя ужасно. Причина есть, но ты можешь поверить, что это не важно?

— Над нами две тысячи километров воздуха.

Рут опять смерила ее взглядом, прикидывая степень искренности:

– Посмотрим.

«Фу, какая проза», — подумал Захарий и снова потерял желание разговаривать. Он повернулся в другую сторону и начал разглядывать божью коровку, ползавшую перед ним по земле. «Коровка, коровка, полети на небо, принеси мне хлеба…» Он подразнил ее травинкой. Маленькое насекомое развернуло крылышки, описало над ним круг и исчезло. И тогда взгляд Захария снова упал на Виктора. Чтото изменилось в его позе, не было и следов мягкого спокойствия отдыхающего человека. Он глубоко задумался. В чертах его лица, твердых и резких, все яснее отражалось сдерживаемое волнение.

Несколько дней обе испытывали неловкость, но потом все стало как вначале, даже лучше, они больше радовались друг другу. Рут призналась, что ей тоже было одиноко.

Присутствие Рут заметно оживило обеденный стол в Ратклиффе. Она без оглядки бросалась в разговоры, а когда через неделю после ее приезда зашла речь о лыжах (Мэриен подозревала, что Рут каким-то образом подвела к ним разговор), сказала:

Вскоре оно передалось и Захарию. И он не противился этому чувству. Почти машинально он раскрыл свой альбом, с которым никогда не расставался, и начал рисовать… Работа шла быстро и легко. Вскоре на белом листе начали оживать контуры знакомого лица.

– Мэриен, расскажи, как взлетать со слякоти.

Сколько времени это продолжалось — Захарий потом не мог вспомнить. Когда он опомнился от своего забытья, то с листа бумаги на него напряженно и сосредоточенно смотрел Виктор.

И ей оставалось лишь описать, как она болталась из стороны в сторону на своей старой «Белланке», пытаясь сбросить с лыж вонючую грязь Валдиза.

Захарий долго разглядывал рисунок и счастливо усмехался. Горячая радость заливала его бурными волнами.

– А зачем вообще лыжи, если нет снега? – поинтересовался сэр Линдси.

Он нашел своего «Человека-искателя».

Мэриен объяснила, что летала на высокогорные рудники, где приходилось приземляться на глетчеры даже летом. Сэр Линдси проявил столь явный интерес и, неуклонно ведя ее от одного случая к другому, задавал столь подробные вопросы, что она почти не заметила, как стала чуть не душой компании, держа в восхищении весь стол. Правда, когда после рассказа о том, как сильный порыв ветра снес ее с ледника, наконец ненадолго воцарилось изумленное молчание, Мэриен смущенно замолчала и принялась сосредоточенно пилить мясо. Сэр Линдси обернулся к Рут:

ЭПИЛОГ

– Вы разморозили нашего сфинкса. Отличная работа.

Через два месяца после описанных событий в газетах появилось короткое сообщение: «Новый ускоритель в Подбалканском институте. Мы будем штурмовать вакуум!

* * *

В Подбалканском институте экспериментальной физики пущен в ход новый сверхмощный ускоритель. После успешного проведения пробных испытаний огромное сооружение передано для рядовой экспериментальной работы.

Мэриен избегала знакомства с Эдди, уклонялась от других приглашений Рут, но, до того как через стену пришло сообщение, переданное азбукой Морзе, прямой просьбы не поступало. До тех пор, если Эдди оказывался в Лондоне, Мэриен извинялась и уезжала на мопеде в Лестер, Ноттингем или еще куда-нибудь. Если же выяснялось, что Эдди не может отлучиться, Мэриен ехала в город с Рут, они шли в клуб Красного Креста, и все продолжалось как прежде – ужин, кино, игры, коктейли, танцы.

На скромном торжестве открытия главный конструктор ускорителя профессор Виктор Ганчев говорил о предстоящих задачах научного коллектива.

Но сейчас Мэриен не могла отказаться. В вопросе о продолжительности жизни члены экипажей истребителей не могли ожидать слишком многого.

— Нашей целью является получение неизвестных доныне античастиц, — заявил он. — После усовершенствования ускорителя и повышения его мощности мы начнем штурмовать вакуум, — мы направим свои исследования к выяснению его структуры и устройства…»

Она подняла палец и отбила ХРШ.



Эдди ждал их в «Савое». Мэриен крепко пожала ему руку, посмотрела в глаза. Он был очень высоким, с продолговатой прямоугольной, как у лошади-тяжеловоза, головой, под тяжелыми бровями светились теплые глаза.

– Я уже давно хотел подружиться с вами. – Улыбаясь, он неизменно обнажал длинные редкие зубы. – Мало кто приводит Рут в восторг.

– Ты ей совсем вскружишь голову. – Рут прижалась к его плечу.

– До войны, – начал Эдди, ведя их к «Американскому бару», – я бы ни за что не осмелился зайти в эту гостиницу, боялся своей сиволапости, но, судя по всему, коли летаю над Германией, то могу выпить, где хочу. Помогает. – Он указал на свой мундир оливкового цвета с серебряными крылышками штурмана: – Не надо ломать голову, что надеть.

Д.КОЛЬЦОВ (СССР)

Мэриен кивнула. Ее собственная синяя форма тоже казалась броней, объяснением на все случаи жизни.

ЧЕРНЫЙ СВЕТ (Поощрительная премия)

Рут пихнула ее в спину:

В академию Евита шла парком, по набережной Москвы-реки. Теплый августовский вечер клонился к концу, в воздухе носились запахи меда, нагретой хвои и стаи голубей, позолоченных солнцем.

– Тебе сегодня придется поговорить, Мэриен, а то Эдди решит, что я рассказывала ему сказки.

– Я вас понимаю. – Мэриен вспомнила, как Джеки обругала ее за явку на собеседование в летном костюме. – Хорошо быть вне всякой критики.

Встречные мужчины задерживали на ней взгляды, иногда оборачивались. Евита давно уже привыкла к этому «вниманию», так было, насколько она помнит, и сто и двести лет назад, а может, и больше. Наверное, так будет всегда. «Вот в этом отношении человек вряд ли изменится, — думала она, хотя нравственно люди преобразились неузнаваемо».

– Именно! – воскликнул Эдди. – Знаете, я даже боюсь признаться, как мне нравится Лондон. Зажигательная здесь атмосфера, правда? Все отклонились от курса. Вы меня понимаете? Наверное, когда людям все время напоминают, что можно умереть – что умрешь, – они больше стараются быть живыми. Вы так не думаете?

Когда она подошла к академии, в небе появились первые звезды. Евита увидела, как поворачивался купол главного демонстрационного зала, и поспешила к лифту. Ровно в 21.00 она заняла свое место у смотрового окна. Там, за толстым стеклом, посреди большого круглого зала с невидимыми стенами, находился «Сын звезд», как называли теперь ее Данта. Горькая улыбка чуть тронула ее губы. Ее Данта! Он давно уже принадлежал не ей, а науке. Его называли еще «первым человеком»: он весь был в прошлом, таком немыслимо далеком, что его трудно было представить даже им, людям с неумирающей памятью.

Все заказали по коктейлю, и Эдди рассказал историю о том, как однажды, когда его самолет уже приблизился к цели, стрелок заснул в своей турельной установке, свернувшись калачиком в пузыре из стали и плексигласа под брюхом В-17.

«Память! Стоило ли это открытие…» — девушка прищурила глаза и встряхнула головой, чтобы прогнать мысль, недостойную людей их эпохи. С некоторых пор где-то в глубине ее сознания стало зарождаться сомнение в разумности величайшего открытия — наследственной памяти. Она понимала: нелегок был путь к этому открытию. Свыше ста лет ученые стучались в двери тайны наследственности, стараясь узнать, почему десятки признаков отца и матери передаются детям, внукам и правнукам. Когда эта тайна была раскрыта, встал другой вопрос: почему каждый рождающийся человек представляет собой «чистый лист бумаги», должен снова учиться всему, чему учились родители? После долгих усилий в аккумуляторных клетках коры головного мозга были обнаружены инертные очаги наследственной памяти: их научились возбуждать, действуя на них излучением с частотой клеток родителей — разной частотой для различного возраста. Память человека с тех пор не умирала.

– Не понимаю, как можно спать, вися в небе, но наш парень может спать везде. Он этим знаменит.

– Мэриен тоже может спать везде, – рассмеялась Рут.

В это время купол раскрылся, и зал озарился мягким фиолетовым полусветом, шедшим, казалось, от звезд. Опутанное проводами вращающееся кресло, стоявшее посреди зала, было пустым. Обстановка была прежней, но цвета новыми: невесомая белая ротонда причудливой формы была окружена желтолиственными растениями; на зеленый прибрежный песок набегали оранжевые волны моря. Художникифантасты изощрялись в выдумке, пытаясь угадать облик никогда никем не виденного другого мира.

Эдди приподнял бровь:

– Вот как? В чем ваш секрет? Я ужасно сплю.

Свет стал ярче, а звезды бледнее. Вошел Дант. Двадцатичетырехлетний юноша шел походкой старца, медленно передвигая ноги, его невидящие глаза неподвижно смотрели в одну точку. Он подошел к креслу и, прежде чем тяжело опуститься в него, долго молча смотрел на плескавшиеся у его ног янтарные волны. Потом он сел. И сразу же у кресла вырос доктор Владислав Горн. Он быстро надел на голову Данта шлем с системой датчиков и неслышно удалился. Свет снова померк.

– Закончите историю, – попросила Мэриен.

Привычным движением обеих рук Евита поправила рассыпавшиеся по плечам волосы, надела на голову цереброн и укрепила контакты. Она знала, что то же самое сделали сейчас десятки ученых, сидящих в демонстрационном зале. Они, так же как и Евита, с помощью этих церебронов «слушали» и «видели» мысли и воспоминания Данта.

– В общем, мы не поняли, он просто как-то затих, оказывается, заснул. Он сказал, что проснулся, только когда по-настоящему загрохотали зенитки, а потом, – Эдди изобразил человека, который, только очнувшись ото сна, шатается и хлопает глазами, – крутанулся и тут же – тут же – уложил «мессершмитт». Мы вернулись живые и здоровые – слегка, правда, продырявленные. Стрелок рассказал, ему снилось, как он метко попадает в самолет, и только он проснулся, все стало явью. – Эдди нагнулся, переводя веселый взгляд с Рут на Мэриен: – Странно, правда? Должен вам сказать, засыпая, мы все в ту ночь напряженно думали о том, что хотим увидеть во сне, на тот случай, если заразно – когда сны сбываются.

В зале стало тихо. Дант остался наедине со звездами и своими мыслями. Он неподвижно полулежал в кресле и смотрел на небо. Его взгляд останавливался обычно на Веге и не отрывался от нее весь вечер, пока из груди не вырывался стон. Тогда Дант закрывал лицо руками и выкрикивал непонятные слова, а иногда, сбросив шлем, бегал по воображаемому берегу.

– Надеюсь, тебе снилась воздушная база в Англии, – лукаво прищурилась Рут.

Сегодня его мысли были бессвязны. Цереброны доносили до сознания отрывочные образы желтолиственного парка, оранжевого моря и бесконечные картины зеленого прибрежного песка. Ни Онико, ни ее отец не появлялись. Евита проверила контакты, они прилегали к вискам и лбу плотно. Сейчас доктор Горн прикажет ей подойти к Данту, чтобы «настроить его память». Тогда она должна переключить рычаги цереброна, превращая их из приемников мыслей Данта в излучатели ее собственных. Она приближалась к другу и старалась вызвать в его сознании нужные воспоминания. Иногда Евита украдкой превышала свои полномочия; заглядывая в глаза Данта, она пыталась навести его память на другие, земные мысли, но он не узнавал ее, смотрел, как на пустое место.

Очаровательный. Мэриен нашла слово для Эдди. Мэриен встречала не так уж много очаровательных людей, по крайней мере обладающих таким легким, щедрым, теплым обаянием. Рут смотрела на Эдди, и Мэриен поняла, что она его любит.

– Мэриен, если бы захотела, легче легкого могла бы заснуть в пузыре, – махнула рукой Рут.