Значит, какие-то в самом деле были островами.

Летчик медленно поднимал, опускал самолет, поворачивал его направо, налево, объясняя, как сбалансировать самолет при поворотах, что нужно отклонять не только штурвал руками, но еще педали руля направления ногами. Наконец он спросил, не хочу ли я попробовать.



– Положите руки на штурвал. Не вертите, просто постарайтесь лететь прямо и ровно.

Я положила, и меня ошеломило ощущение неустойчивости.

– Хорошо, – кивнул летчик. – А теперь, Хэдли, если хотите, можете мягко потянуть на себя, аэроплан пойдет вверх.

Сначала я потянула робко, и не произошло вообще ничего. Тогда я дернула сильнее. Ветровое стекло быстро развернулось к небу, и я почувствовала, что земля отпадает, засасывая меня вниз.

Я отдернула руки со словами:

– Не хочу.

– Ладно. – Летчику подобные фортели явно были не впервой, и он спокойно перехватил управление. – Ладно, но вы неплохо справились. Попросили самолет подняться, и он поднялся.

– Мне не понравилось чувство, – сказала я.

Летчик покачал головой:

– Лучшее чувство на свете.

ДЕСЯТОЕ

Придя на пробы, я увидела сэра Хьюго, сидевшего за столом рядом с Тедом Лэзересом, боссом «Сан Год Энтертейнмент», жену которого отодрал Гавен Дюпре, режиссера Барта Олофссона и директора по кастингу, в розовых кедах и со спутанными рыжими волосами похожую на чью-то придурковатую тетушку. Она останется безымянной, но ее здорово боятся.

– Как дела, Хэдли? – спросила она, и по серьезности интонации я поняла, что ее интересуют «Архангел» и Оливер.

– Отлично, – ответила я. – Страшно рада почитать для вас, ребята.

Ассистент возился с камерой на штативе. В стороне на дополнительном стуле (офисное вращающееся кресло) сидел восторженного вида хипстер: темная борода, ретро-очки в золотой оправе и волосы ровно такой длины, чтобы их можно было забрать за уши.

– Редвуд Файфер, – представил Хьюго. – Я говорил, он также будет продюсировать фильм.

– Страшно приятно с вами познакомиться. – Редвуд вскочил пожать мне руку. – Нехилый ваш поклонник.

В какой-то момент сэр Хьюго начал обхаживать Шивон, и, поскольку его обхаживания – тяжелая артиллерия, та передумала. А помогли ей сведения о том, что в проекте участвует богатый молодой лох.

– Мутные исторические сноски действительно дают хороший контент, – уступила она. – А братья Дей действительно в тренде.

Можно будет интересно раскрутить: семейная история – Редвуд, мать-писательница, бабка-издательница. Точно как сэр Хьюго, она назвала их Файфер Файфер.

– А твоя собственная история… – Шивон осеклась.

– Да?

– Погибшие родители. Чертово совпадение. Не хочу, чтобы прозвучало грубо.

– Это не вполне совпадение. Это причина.

– Причина?

– Того, почему я решилась. Хьюго говорит, судьба.

– В его стиле, – кивнула Шивон.

Полное фиаско во время полета только укрепило мою решимость стать Мэриен. Мне нужно было облегчение, нужно было стать кем-то, кто не боится. Помогло общее между нами, обе мы продукт исчезновения, сиротства, заброшенности, самолетов и дядьев. Мэриен похожа на меня и не похожа. Она загадочна, непознаваема, кроме некоторых обстоятельств, понятых мною на основании собственного опыта.

Я ответила Редвуду Файферу улыбкой, которой улыбаются парням с деньгами. Не явно кокетливой, но в ту сторону.

– Правда? – спросила я его. – Тащитесь от «Архангела»?

– Стопудово.

Я решила, Файфер издевается, но он наклонился в своем вращающемся кресле и серьезно сказал:

– Такие фильмы красиво сделаны и в самом деле романтичны. Меня вообще восхищают культовые штуки. Интересно, почему что-то становится культовым, понимаете?.. Что именно бьет по струнам такого количества людей? Когда такое происходит, задним числом все кивают на интуицию, ведь ясно, заполнили пустоту, но настоящая хитрость распознать пустоту, когда она еще пустота.

– Пустота на миллиард долларов! – воскликнул Хьюго. – Будем надеяться, у нас пустота пропавшей летчицы.

– Ладно, – вступил Тед Лэзерес. – Начинаем?

Если вы кинозвезда, то, скорее всего, псих привлекательной наружности, не расстающийся с портфолио, но люди не видят в вас психа. Они видят сыгранных вами персонажей: того, кто путешествовал во времени, спас цивилизацию, кого избрали красивым, сильным мужчиной в качестве предмета неиссякаемого обожания, кого вызволил из рук террористов отец, Рассел Кроу. Вы приобретаете вес, значение. Как танец тысячи покрывал, только с каждой ролью вы, наоборот, набрасываете очередное покрывало, пряча себя. Но в конечном счете выходит соблазнительнее стриптиза.

– Я готов, если ты тоже, – посмотрел на меня Хьюго, который должен был читать за других персонажей.

– Поехали, – кивнула я.

Я опустила глаза в пол, на серо-синий ковер студии, а когда подняла взгляд, совещательная комната показалась менее материальной, размытой, как будто сам ее остов сменился остовом другой жизни. «Предстань, предстань». Мелькнуло и улетело воспоминание о «Цессне». Я не смотрела на людей за столом, но чувствовала, как мое сияние отражается от их лиц. Я в Антарктиде сидела на корточках в палатке, а вокруг бушевала метель. Мы с Хьюго (Эдди Блумом) говорили о планах по возвращении домой, придумывали блюда, какие будем есть. Я люблю тебя, сказала я ему, хотя на самом деле по-настоящему не любила, не так, как он меня. Но все это уже не имело значения, поскольку мы оба не сомневались в том, что не выживем.

– Нас никто никогда не найдет, – сказал он.

– Мы пропадем не просто так, – ответила я.

Врала, конечно, хоть мне и хотелось, чтобы это оказалось правдой.

Улица Миллионеров

Сиэтл

Май 1931 г.

За два месяца до того, как Мэриен летала с Баркли над Национальным парком Глейшер

В туннеле Джейми прижался к боковине товарного вагона, горячий мрак вдавливал его, дребезжал и вонял серой. Свет фар был далеко, таща за собой поезд, как хвост кометы. Когда тебе покажется, что поезд сбавил скорость, говорили ему бродяги из Спокана, опусти ногу и начни похлопывать по шлаку, чтобы замерить скорость. Лучше всего спрыгивать до вокзала. Легавые там не самые любезные. Загремишь за решетку или отобьют почки, или и то и другое.

На обратном пути в Айдахо, на сортировочной станции Джейми уже как-то разбудила полицейская дубинка, поэтому еще одна встреча была ему не очень интересна.

Он слышал, что в длинных туннелях можно задохнуться, но бродяги считали, обойдется.

Лязг и пыхтение замедлились. Он присел, и большой палец ноги забился о шлак. Еще слишком быстро. Послышался скрежет, по его мнению, тормозов, и он попробовал еще. На этот раз земля словно схватила его за ногу, сковырнув с вагона. Он упал, жестко приземлился и откатился. Рюкзак по крайней мере несколько смягчил падение.

Иди по туннелю, советовали бродяги. В конце концов увидишь выход.

Держась одной рукой за стену, Джейми хромал и спотыкался в темноте, пока пальцы не наткнулись на железную дверь. За ней была лестница. Он пролез в люк, там оказался еще один туннель, наконец Джейми очутился на прохладном воздухе под серым небом в самом большом городе, который когда-либо видел. На великолепных зданиях, как медали на выпяченной груди, красовались консоли и пилястры, карнизы напоминали эполеты. Широкие улицы наводнили автомобили и трамваи. Вывески зазывали в столовые, к портным, кричали про матрасы, кока-колу, сигары, консервированных крабов, про все, что можно продать. Проходивший мимо мужчина в костюме указал себе на висок и сказал:

– У тебя идет кровь, знаешь?

Джейми поплевал на носовой платок и, не останавливаясь, приложил к голове и щеке. И без того грязная тряпица испачкалась сажей и кровью.

Ряды жилых домов, контор, представительских зданий, церквей устремились вверх на холм, но Джейми свернул вниз к берегу. Когда он решил уехать на лето из Миссулы, его неудержимо манил Тихий океан, и наконец вот он – маслянисто-серый, запруженный шумными чайками. У пирса толпились корабли и лодки. На подобии берега, хрустящего от осколков ракушек и заваленного гниющими водорослями, он смочил платок и отер лицо, поморщившись от ужалившей соли. Джейми не хотел становиться свидетелем развития отношений между Мэриен с Баркли Маккуином, устал переживать из-за Уоллеса, объелся его усилиями скрывать свое пьянство, говоря и двигаясь с робким ребяческим высокомерием. Он не мог спастись даже в дружбе с Калебом. Это Мэриен тоже изменила. Ни она, ни Калеб ни разу не намекнули о своих свиданиях, но Джейми о них знал, как знал и то, что они прекратились. Он стал как бы ненужной вершиной их треугольника, правда, с одной точки зрения, играл важную роль: и Мэриен, и Калебу, пытавшимся убедить себя в том, будто они не вместе, требовался амортизатор. Нет, он не считал их женихом и невестой или что они должны таковыми стать. Но необузданность, свойственная им всем с детства, в отношениях Мэриен с Калебом стала бурной, непролазной, колючей и безнадежно запутанной, как кусты ежевики. Они были парой – бывают такие естественные, бесспорные явления, – а раз уж пара сложилась, все вне ее (например, он) неизбежно, непременно становится чужеродным. Они с Мэриен, конечно, тоже пара, но связь близнецов базовая, ей почти можно пренебречь. По крайней мере, так, похоже, считала Мэриен.

Пройдя вверх (а тут, судя по всему, все шло вверх), он часами бродил, останавливал людей в рабочей одежде, спрашивал, знают ли они какой-нибудь пансион, стучался в двери. Наконец нашел что-то дешевое, где согласились его взять – с запекшейся кровью и все такое.

– Вы не знаете, где найти работу? – спросил он у хозяйки, когда она показала ему комнату, больше похожую на кладовку – маленькое окно почти непрозрачное от грязи.

– Много тут не найдешь.

Эти слова оказались недвусмысленно точными. Город кишел людьми, ищущими работу, толпами мрачных мужчин с мрачными историями про утраченные дома и фермы, обычно с семьями, которые нужно кормить. Он рассчитывал, что его возьмут в док или на рыбацкую лодку, и расчет сопровождала хрупкая, едва осознаваемая надежда таким образом разузнать что-то об отце, а может, чудом и столкнуться с ним. Для своего возраста Джейми был высок и силен, однако не так высок и силен, как большинство мужчин, толкущихся на берегу, не в таком отчаянном положении и уж точно не так нахален, чтобы протискиваться в первые ряды толпы, когда хозяева приходили искать рабочие руки.

Он всматривался в лица мужчин, сходящих с кораблей, в ожидании чего-то вроде вспышки узнавания. (Действительно ли на запад его потянула гравитация океана? Или приливная тяга отца?) В кафетерии при доке он купил кофе и робко спросил, знает ли кто-нибудь Эддисона Грейвза. Все покачали головами, правда, один человек с мясистым лицом спросил в ответ, откуда парнишке известно имя, потом щелкнул пальцами и воскликнул:

– Капитан Трусость!

Через несколько дней Джейми ушел из доков. Когда он осознал масштаб города, количество кораблей, надежда разыскать отца показалась глупой. Никаких причин считать, что он узнает Эддисона или даже, что тот жив. А если и жив, почему бы ему не поселиться на Таити или в Кейптауне? Да хоть в Такоме, которая всего в тридцати милях, но с таким же успехом могла бы находиться и на Луне.

В один прекрасный день Джейми сел на паром и отправился на север, в Порт Анджелес. Стоя у перил, он смотрел, как паром носом снимает воду до самой ее белой сердцевины. А если ему наняться на корабль и написать Мэриен и Уоллесу из Китая или Австралии? Может, у отца было такое же ощущение возможностей? Или его подстерегает искушение? Искушение отсутствием? На корабле он никак не сможет удержать Мэриен от Баркли, помешать Уоллесу еще больше залезть в долги. На суше он тоже мало что мог, но на него давила обязанность пытаться помочь. На море ощущение этой необходимости, возможно, истончится и лопнет.

Однако на обратном пути дул холодный ветер, вода стала рваной, темной, Джейми представил, что погибнет где-нибудь в море и Мэриен никогда не узнает о случившемся. Он не мог ее оставить. Она в недалеком будущем, вероятно, оставит его, но он скорее сам переживет утрату, чем заставит переживать ее.

Джейми наудачу попробовал несколько консервных фабрик, но работы не нашел. Обошел лесозаготовки, рынок, сталелитейный завод. Ничего. Каждый вечер он пересчитывал тающие деньги, накопленные от продажи акварелей и украденные – совсем немного – у Мэриен. Каждый вечер высчитывал, сколько еще может тут остаться.

* * *

После десяти дней, наполненных хмурым небом, субботний рассвет занялся ясный, свежий. В кружочке, который он отчистил на своем маленьком окошке, виднелась парящая в синеве гигантская снежная крона горы Рейнир.

Такой день показался слишком ценным, чтобы тратить его на тщетное выклянчивание работы, и Джейми, взяв несколько обычных центов в день на еду, сел на трамвай и поехал в парк Вудленд с аттракционами. Он бродил между чертовым колесом, маленьким зоопарком и игральными рядами. Под деревом присел на траву и стал смотреть, как развлекаются другие. Не все потеряли все. Не все питали свои дни надеждой распихивать сардины по консервным банкам. Некоторые беззаботные счастливчики смеялись, гуляли на солнышке, и Джейми не столько обижался на них, сколько радовался, что такая жизнь еще возможна.

Скоро какой-то человек поставил у входа в зоопарк два стула и небольшой мольберт. Купив у проходившего мимо торговца воздушный шарик, он привязал его к мольберту и приколол надпись: «Шаржи – 25 центов». Буквально через несколько минут к нему подошел молодой отец с маленькой дочерью. Та ерзала на стуле, пока художник, элегантно взмахнув листом бумаги, не вручил ей рисунок. Отец передал монету. За час художник продал еще три портрета. Доллар! Когда подошел очередной клиент, Джейми как бы случайно зашел за мольберт. Лицо позирующего было узнаваемо, но доведено до гротеска – огромные глаза и дикая ухмылка.

В тот же день почти на последние деньги Джейми купил большую стопку толстой рисовальной бумаги и коробку итальянских карандашей – неизбежный риск. Вместо стульев нашел два ящика из-под яблок. Вечером уговорил пару соседей попозировать ему для образцов, а на следующее утро опять отправился в Вудленд. Выбрал место у Зеленого озера, подальше от аттракционов, чтобы не вторгаться на территорию других художников. Под камни положил образцы, к ящику прикрепил картонку, где большими буквами написал: «Портреты», присовокупив наброски сценок, что можно увидеть в парке: мамаша с коляской, детишки с воздушными шариками, мужчина в шляпе, какие-то деревья, утиное семейство. Прежде Джейми не очень часто рисовал портреты, но решил, должно получиться.

Прошло совсем немного времени – и первый клиент, его первые двадцать пять центов.

За солнечные выходные дни он получил четыре или пять долларов. В пасмурные не заработал ничего. Он пробовал в разных местах, в разных парках: Парк отдыха, пляж на берегу озера Вашингтон, Алки Бич, залив Пьюджет, где располагались бассейны с морской водой. Когда моросило, прятался у рынка Пайк Плейс. В моменты затишья рисовал жанровые сценки – отдыхающие купальщики, дети на карусели, разносчики фруктов на рынке – и пытался продать их.

Джейми обнаружил, что ему нравится, как позирующие позволяют неспешно всматриваться в свои лица. Нравится, как те, кого сейчас будут рисовать, становятся незащищенными, готовясь предстать на бумаге, обнажают больше, чем хотят. Они распрямляли спину или сутулились, смотрели ему в глаза или отворачивались. Под пристальным взглядом они словно больше выявляли себя, свои сущностные качества. Джейми выяснил, что у него особый талант не просто точно видеть людей, но и угадывать, как они хотят быть увиденными, и рисовать этот уровень. Его портреты льстили не столько лицу, сколько душе.

Все вроде оставались довольны.

В один погожий день, когда он в ожидании клиентов сидел между Зеленым озером и парком Вудленд, мимо не торопясь прошли три девушки примерно его возраста. Они были в летних платьях, туфельках на ремешках, обхватывающих щиколотку, и излучали достаток. Впереди, как человек, уверенный, что за ним пойдут следом, шла пухленькая, грудастенькая блондинка. Две поспевали сзади – обе темноволосые, одна низенькая, другая довольно высокая. Низенькая, грызя леденец на палочке, трещала без умолку. Высокая переставляла длинные ноги робко, словно скользила, шла по льду, который может проломиться. И она чуть не остановила Джейми сердце. Девушка чуть наклонилась к подружке, грызшей леденец. Длинные опущенные ресницы придавали ей кротости и вместе с тем загадочности.

Все три – небольшая флотилия элегантности – плыли мимо, в толпе, по парку, по тяжелым временам, словно все это не имело никакого значения. Джейми смотрел на удалявшуюся высокую девушку с тоскливым чувством, как будто уронил в глубокое озеро что-то ценное и невосполнимое.

– Привет, парнишка, – услышал он голос. – Сколько стоит нарисовать мою девочку?

Джейми испуганно обернулся. Крепкий молодой человек тыкал большим пальцем в девушку с постным лицом, скрестившую руки на груди.

– Двадцать пять центов.

Лицо мужчины напряглось, потом провисло.

– Не-а, не так-то ей и надо.

– А мне в общем-то надо тренироваться, – уступил Джейми. – Пусть будет пять.

Пять центов в самом деле было бы неплохо.

– По рукам. – Мужчина опять принял крепкий, уверенный вид и, порывшись в кармане, бросил Джейми монету. – Первая цена всегда не та, – объяснил он подруге.

– Бизнес не очень процветает? – спросила та, усаживаясь на коробку.

Джейми улыбнулся:

– По крайней мере, я в чудный день на свежем воздухе.

– Да-а. – Казалось, ее не убедило. А о своем друге она заметила: – Я думала, он поведет меня в Парк отдыха, но, видишь, жмется.

Джейми пришлось быть поосторожнее, чтобы не выдать инстинктивную неприязнь к клиентам и грусть из-за ушедшей высокой девушки, заползавшую в рисунок. И он решил нарисовать особенно хороший портрет, думать только о лице, что перед ним, пока на бумаге не выйдет лучшее изображение несимпатичной особы.

Карандашами он слегка вывернул уголки рта наверх, разного размера глаза сделал почти, хоть и не совсем одинаковыми (нарисуешь кого-нибудь слишком совершенным, и сходство лишь подчеркнет несовершенства), опустил слабые оспины на щеках. Он хотел ухватить сквозившую в угрюмом взгляде дерзость, может, слегка характер.

Джейми как раз погрузился в работу, когда те три девушки так же неторопливо прошли в обратном направлении. Его взгляд метался в сторону слишком часто, и модель обернулась посмотреть.

– Я бы попросил вас не двигаться, – сказал он, но движение уже привлекло внимание девушек.

Они остановились и, глядя на него, стали шептаться.

– О, понимаю. – Клиентка игриво подмигнула ему (хотя под игривостью он заметил уязвленность и недоброжелательность) и окликнула девушек: – Вы отвлекаете моего художника. Идите сюда.

Светловолосая девушка, заводила, надула губки, словно говоря: «Почему бы и нет», – и двинулась к ним, остальные следом. Низенькая, почти дососавшая леденец, обошла Джейми, посмотрела ему через плечо и кивнула клиентке:

– Здорово. Вам понравится. – После чего засунула леденец за щеку и хрустнула.

– Вряд ли, – ответила та. – Мне никогда не нравятся мои портреты.

– Сколько еще? – спросил ее друг.

– Всего минуту, – заверил Джейми.

Светловолосая девушка тоже подошла посмотреть, после чего сказала в воздух:

– Нам тоже надо.

Высокая девушка, девушка Джейми, держалась поодаль.

– Почти готово, – заторопился Джейми и, оторвав наконец страницу от стопки, вручил ее модели.

Та просияла:

– Очень даже неплохо.

Друг склонился над ее плечом:

– Э-э, да ты вышла у него прямо хорошенькой.

– Почем? – спросила Джейми девушка с леденцом.

– Двадцать пять центов, – ответил парень, когда его подружка встала и снова надела шляпку.

– Я заплачу, – вызвалась светловолосая. А Джейми велела: – Начни с Сары. – И указала на высокую девушку.

И он начал с Сары.

* * *

Сара Фэи, как он скоро узнал, была самой младшей из пятерых детей (мальчик и четыре девочки), хотя девушки в парке – ее подруги, не сестры. Она жила на улице миллионеров возле парка Волантир в принадлежавшем ее семье большом доме, который своими балками, кирпичом елочкой и множеством каминных труб позже вызвал в памяти Джейми детские сказки. Большой, ярко-зеленый, гладко подстриженный газон напоминал байковую ткань. У дома даже имелось название: дом Херефорд. Джейми не знал, что у домов могут быть имена. Не знал он сначала, и что херефорд – порода коров.

Брат Сары уехал в Гарвард и еще оставался в Бостоне, хотя учебу уже закончил. Все считали, он вернется работать на отца, но Сара подозревала, ему не этого хочется. Самая старшая сестра обитала неподалеку с мужем и ребенком. Следующая изучала историю искусств в Вашингтонском университете и жила дома, хотя сейчас уехала на лето в Европу, а третья сестра, Элис, пойдет в университет осенью.

– Мама бредит образованием, – сказала Сара.

Ей самой оставался еще год в частной женской школе.

Мать Сары оказалась высокой, стройной женщиной с медлительной грацией, в которую, решил Джейми, когда-нибудь перейдет угловатость Сары. Она была суфражисткой, а потом посвятила себя Женскому христианскому союзу трезвости. Однако после акта Волстеда она не помешала супругу заполнить подвал солидными запасами вина и крепких напитков, за десять лет уменьшившимися, но вовсе не исчерпанными. Миссис Фэи возражала в основном против пьянства чужих мужей, да и в любом случае попытки идти наперекор мистеру Фэи, как правило, оставались бесполезным раздражителем, не приносившим радости никому.

Но сперва, в тот теплый июльский день, Джейми нарисовал Сару, еще незнакомку. Когда он закончил, подруги пришли в восторг.

– Просто ты, Сара! – заверещала любительница леденцов, чье имя оказалось Хейзел. – Вся твоя суть. Мадонна парка Вудленд.

– Почти невероятно. – И светловолосая, Глория, пристально, почти с неодобрением посмотрела на Джейми: – Как тебе удалось?

– У меня была хорошая модель, – ответил тот, сильно покраснев.

– Вот как! – воскликнула Глория.

То, что он испытывал, смотря на Сару, слишком захватывало, и он не хотел заканчивать рисунок. Сара, пока позировала, говорила немного, хотя время от времени реагировала на добродушные шутки подруг. Когда Джейми отдал ей выдранный лист, она положила его на колени и принялась изучать с нескрываемым любопытством.

– У тебя талант, – заметила она.

У нее был прямой взгляд, голос более низкий, чем он ожидал, и более властный. Он принял ее молчаливость за робость – нелепое предположение, учитывая, что сам он тоже молчаливый, однако отнюдь не робкий. Ему захотелось поправить рисунок, который вдруг показался сентиментальным, слишком сладким. Хейзел подобрала точное слово: Мадонна. Смиренная, вызывающая благоговение.

– Рисунок не совсем точный, – сказал он.

– Может быть, чуточку слишком добр. Но очень хорош.

От отвратительного огорчения Джейми покраснел еще больше. Он хотел, чтобы Сара назвала портрет необыкновенным, сочла, что его автор необычайно проницателен.

– Отец Сары коллекционирует предметы искусства, – вставила Хейзел, – так что она в курсе. А одна из сестер изучает искусство в Вашингтонском университете…

– Историю искусств, – уточнила Сара.

– …В общем, ты должен знать, наша Сара никогда не хвалит попусту. Иногда даже кажется, она тебя не замечает. Зато когда говорит что-нибудь хорошее, можешь считать это чистой правдой.

– Зачем нужны пустые похвалы? – пожала плечами Сара.

– Да затем, что они приятны! – воскликнула Хейзел.

Двум остальным девушкам не терпелось дождаться своей очереди оказаться под волшебным карандашом Джейми, и, хотя они остались довольны и восхищались рисунками, портрет Сары вышел намного лучше.

– Ты должен их нам подписать, – заявила Глория. – Когда станешь знаменитым, мы будем хвастаться твоими ранними работами. Заодно Сара узнает, как тебя зовут.

Он, опять покраснев, подчинился.

– Джейми Грейвз, – прочла Глория. – Ты здесь часто? Если наши друзья обзавидуются и тоже потребуют портретов?

– Временами, – ответил Джейми, а затем, хотя на следующий день собирался испытать удачу в Парке отдыха, с легкой вспышкой надежды добавил: – Завтра буду.

На прощание Хейзел стиснула ему руку:

– Очень приятно было с тобой познакомиться.

Две остальные последовали ее примеру. Джейми хотелось навсегда удержать прохладную, нежную руку Сары.

И только когда они ушли, он понял, что девушки не заплатили.

Джейми провел унылую ночь, лежа без сна на дрянном матрасе в своей безрадостной каморке и слушая, как сожители внизу буянят все громче. Он знал, рано или поздно дойдет до драки, хозяйка в ночной рубашке, размахивая утюгом, ее остановит, и только после этого, к рассвету, наступит тишина. Он больше никогда не увидит Сару, поскольку она ведет жизнь, которая никак не пересекается с его жизнью, что намного хуже, чем лишиться семидесяти пяти центов, но деньги все же могли послужить некоторым утешением. Хотя в парке оставалось еще много народу, он собрал вещи, униженный, злой на себя. Если бы он мог пригласить Сару покататься на чертовом колесе, прогуляться по берегу! Девушки ведь нарочно удрали? Наверное, отошли и смеются над ним, бросив портреты в ближайшую урну. Даже вспомни он вовремя про деньги, Джейми не был уверен, что у него достало бы духу потребовать их или уронить себя в глазах заказчиц.

Когда буйство внизу достигло сумбурного крещендо, он решил с первыми лучами солнца отправиться на вокзал. У него хватало денег на билет домой, а вот сил еще раз прыгать с товарного поезда уже не осталось. Приключения уже не манили его. Он никому не доказал ничего, кроме собственной никчемности.

Хозяйка уняла потасовку раньше обычного, и все стихло еще затемно. Джейми не мог сопротивляться сну. Проснулся он днем – снова солнечным и голубым. Над горизонтом сверкала вершина Рейнира. Может, все-таки сходить в Вудленд, как он обещал девушкам? Может, они догадались о своем промахе? А на поезд можно сесть попозже, вечером, сегодня же.

По дороге к трамваю он остановился у нарядной дорогой пекарни, на которую всегда глазел, но куда ни разу не заходил, и купил блестящее шоколадное пирожное. Если уж последний день, надо порадоваться. В парке первыми его клиентами стали мамаша с близнецами, мальчиком и девочкой пяти лет. Дети сидели очень тихо, строго, как миниатюрные промышленные магнаты. Он подумал, не сказать ли мамаше о своей сестре-близняшке, но решил, что не вынесет неизбежных расспросов. Они дружат? Дружили. Но все-таки не были особенно близки? Он ни разу не написал домой. И представления не имел, чем занимается Мэриен и какие там темные сделки заключила она с Баркли Маккуином.

Через несколько часов, уже собираясь насовсем оставить Сиэтл и почти любуясь мыслью о долгой, полной саможалений дороге, он увидел Сару Фэи, торопливо идущую по дорожке у озера.

– Прости, ах, прости, мы не заплатили, – задыхаясь, сказала она. – Глория иногда забывает, что сама же предлагает, а мы были в таком восторге от наших изображений, что про все остальное забыли. Поняли только потом и пришли в совершенный ужас. Вот. – И Сара протянула ему сложенный доллар.

Он помялся:

– Я не хочу брать.

– Почему? Разумеется, ты должен взять.

– Но я бы хотел попросить тебя прогуляться со мной, а после того как возьму доллар, тебе это может показаться странным.

Ее рука чуть опустилась.

– Прогуляться?

– По озеру. Если не найдем тем для разговора, повернешь обратно.

* * *

Они неторопливо пошли по берегу Зеленого озера. Сара спросила, сколько ему лет. Она была на три месяца старше, ей уже исполнилось семнадцать. Джейми спросил, как она познакомилась с Глорией и Хейзел, и Сара ответила, что знает их всю жизнь. Их матери раньше дружили.

– А у тебя нет таких друзей? – спросила она. – С которыми ты играл еще в подгузниках?

– Может, зачтется Калеб, хотя сомневаюсь, чтобы у него когда-нибудь были подгузники. Он живет неподалеку, и мы случайно напоролись друг на друга, он, я и моя сестра. Его мать не дружила с моей. Даже я ее не знал.

– Что ты хочешь сказать? Что с ней случилось? О! – Она остановилась и прикрыла рот рукой. – Прости. Я ужасно любопытная. Если не хочешь, можешь не рассказывать.

– Да нет, все в порядке.

И Джейми постарался, как мог, рассказать историю своей семьи. Он не привык распинаться о себе, и, когда проскакивал или обходил что-то, Сара вытаскивала из него подробности. Рассказывая, он понял, как мало говорил с кем-то после отъезда из Миссулы. В новом городе безвестность приучала к молчанию.

Сара слушала, склонив голову в его сторону и опустив ресницы, как и в первый раз, когда он ее увидел. Она слышала про «Джозефину Этерну» и считала, его отец совершенно правильно сел в спасательную лодку, но жестоко было приезжать в Монтану, если он хотел сразу уехать. Она спросила, как это – иметь близнеца, и какая Мэриен (он рассказал о полетах, правда, не упомянул Баркли Маккуина). Сара хотела, чтобы он описал ей и своих собак, и школу, и Уоллеса. Значит, Уоллес научил его быть художником? Нет, ответил Джейми. Не совсем. В детстве Уоллес вроде радовался его рисункам, хвалил их, но потом расхолаживал, стал относиться даже как-то презрительно.

– Может, он начал видеть в тебе соперника? – спросила Сара, и Джейми испытал глубокую благодарность: она высказала мысль, которую он долго пытался отогнать.

Однако, не вдаваясь в подробности пьянства, карточных игр, не выпячивая обиду, пропитавшую Уоллеса наряду со спиртным, сказал только:

– Не понимаю почему. Он очень хороший художник.

Джейми рассказал про тот вечер, когда решил уехать, как сидел на полу на кухне, а вокруг возились собаки; он попрощался с каждой, а потом выскользнул с кухни и в темноте пошел к железной дороге. Как бежал вдоль первого поезда, идущего на запад, ухватился за железо, почувствовав устрашающую тяжесть поезда, его неукротимую тягу. Какое-то время лежал на черном от угля дне пустого товарного вагона с открытым верхом, вместо подушки подложив под голову рюкзак, глядя на звезды, трепеща от радости и ужаса и периодически под задымленный свист оказываясь в туннеле, как будто его глотал дракон.

– Страшно было? – спросила Сара.

– Очень.

На рассвете, где-то в Айдахо, он проснулся от резкой боли в голени, удара дубинкой железнодорожного легавого.

– Тебе повезло, – усмехнулся тот. – Иногда они не смотрят, прежде чем засыпать уголь.

Полицейский порылся у него в рюкзаке, из тощего рулончика свернутых купюр вытащил пять долларов и велел идти по шпалам из города, уточнив, что Джейми должен быть ему благодарен. Он и был благодарен. До наступления ночи прятался в кустах, а потом вскочил на поезд, который довез его до Спокана. Там бродяги показали ему поезд до Сиэтла, дали совет насчет туннеля и как проверять скорость.

– Ты здесь кого-нибудь знал? – спросила Сара. – Поэтому приехал сюда?

Они уже обошли озеро и присели в тени на ящики из-под яблок. Он смущенно поделился с ней своим неясным планом обойти доки в поисках отца.

– И что, если бы ты нашел его?

– Хороший вопрос. Честно говоря, не знаю.

– А ты уверен, что действительно хочешь его найти?

– Думаю, да. Ведь не просто так я еще мучаюсь.

Правда, Джейми никогда толком не знал, как представить встречу после первой вспышки узнавания.

– Хоть он не подал ни единого знака, что хочет найтись? – Сара говорила дружелюбно, твердо, немного наставительно, с некоторым любопытством.

– Я думаю, он должен мне… – Джейми не мог придумать, как закончить. – Разговор.

– А если он какой-нибудь ужасный? Или ненормальный?

– Думаю, я попытался бы помочь ему.

– Может быть, ты не столько хочешь узнать, где твой отец, сколько не хочешь не знать.

– Не вижу особой разницы, – задумчиво ответил Джейми.

На длинном лице появилась легкая улыбка сожаления. Джейми опять захотелось ее нарисовать. Но не Мадонну, а человека, переодетого в Мадонну.

– Тогда, надеюсь, ты его найдешь. Не могу представить себе жизни без отца. Он центр всего. Мы с девочками считаем себя оторвами, раз самостоятельно шатаемся по городу, но на самом деле донельзя изнеженные. Мне позволили чуточку свободы, только потому что я младшая и родителям нужно было немного расслабиться, а может, они просто устали.

– Младшая из скольких?

– Из пяти.

До Джейми дошло: ему настолько приятно внимание Сары, он так счастлив опять говорить с кем-то, кто его знает, пусть и несколько часов, что не удосужился ничего расспросить.

– Ты обвела меня вокруг пальца и заставила все время рассказывать о себе, – сказал он. – Теперь ты. Пожалуйста, с самого начала.

– Вокруг пальца? – Сара посмотрела на тоненькие серебряные часики на запястье. – К сожалению, мне надо домой. У меня будут большие неприятности, если я начну рассказывать тебе историю своей жизни, хотя после твоей она покажется очень скучной. – Она встала. – Мы можем еще встретиться?

Пытаясь сдержать восторг, Джейми ответил:

– Обязаны. Иначе я не прощу себе, что тарахтел без умолку.

Она пообещала прийти на следующий день.

* * *

Ночь он провел в горячке. Ему болезненно хотелось целовать Сару, чувствовать, как ее тонкий торс прижимается к его телу. Казалось, он душу готов продать, только бы увидеть ее без одежды. Ему хотелось, хоть и с легким привкусом стыда, заняться с ней тем, чем так давно чужой дядя занимался с Джильдой, придавить ее собой, выкапывать, раскапывать, бороздить. А больше всего ему хотелось, чтобы она тоже этого хотела.

Когда грязный рассвет высветил окно, он взял папку бумаги и принялся бешено рисовать. Сара до пояса, с обнаженной грудью. Обнаженная Сара – лежит, закинув руки за голову и застенчиво скрестив ноги. Сара с раздвинутыми ногами, между ними тень, прикрывающая его незнание.

Во время второй встречи, когда они гуляли вдоль озера, ему пришлось силой отгонять эротические видения. Ее близость, голые предплечья, дух лаванды туманили сознание, но он заставлял себя слушать, отплатить тем же вниманием, которое она уделила ему.

Она рассказала о брате и сестрах, о родителях, о бобтейле Джаспере. Мать была человеком страстным, с политическими убеждениями, хотя, по мнению Сары, одновременно слишком подчинялась отцу, предпринимателю, бывшему то весельчаком, то тираном, который терпел занятия своей жены до тех пор, пока она не докучала ему разговорами о них. Сама Сара тоже собиралась поступать в Вашингтонский университет, как и сестры, хотя, если бы решала она, уехала бы куда-нибудь подальше, например в Уэллсли или Рэдклиф. («А разве решаешь не ты?» – спросил Джейми. Сара рассмеялась и ответила, она, дескать, вообще ничего не решает.) Она упомянула, что показала свой портрет отцу-коллекционеру, как и говорила Хейзел.

– Наверное, отец стесняется своего происхождения. И искусство для него один из способов показать, каким он стал культурным. Не хочу, чтобы прозвучало несерьезно. Отец по-настоящему любит искусство и очень эрудирован. Я спросила, слышал ли он о твоем дяде, и, знаешь, да. Возможно, у нас даже есть его работы.

– Вряд ли.

Но тут Джейми сообразил, что представления не имеет, какими путями могли разойтись картины Уоллеса.

– Отец практически уверен. И велел мне пригласить тебя посмотреть их. Он достанет из хранилища. Папа хочет с тобой познакомиться. Он назвал тебя Портретистом.

– Хорошо, – кивнул Джейми.

Подчинившись дерзостному импульсу, он взял руку Сары и стиснул ее. Та ответила пожатием и сказала:

– Мама любит тех, кто идет своей дорогой.

На листе из папки она написала, как найти дом Херефорд, и велела приходить в воскресенье после обеда, когда мистер Фэи будет дома.

* * *

Дом был больше, чем самые грандиозные резиденции Миссулы; стены и обширные газоны держали его не менее внушительных соседей на почтительном расстоянии.

В центре входной двери, в латунном носу быка болталось латунное же кольцо, и после некоторого колебания Джейми поднял его и один раз ударил. Дверь сразу распахнула девушка, похожая на Сару (но не Сара), а из-за нее выскочила огромная лающая копна серо-белой шерсти.

– Джаспер! – с упреком крикнула девушка, хлопнув пса по медвежьему бедру.

Джейми поднес Джасперу ладонь, и, пока тот неподвижно обнюхивал ее, девушка схватила его за ошейник и оттащила назад. Она была высокой, хоть и ниже Сары, с такой же длинной шеей и более длинным, приятным лицом.

– Ты, наверное, Джейми, – догадалась она. – Я Элис, иду перед Сарой. Проходи, пожалуйста. Сара где-то здесь. Ну, ты и высокий! Тебе правда всего шестнадцать? Неудивительно, что нравишься Саре. Все ребята ниже ее.

Элис провела Джейми в квадратный вестибюль, обшитый просвечивающими медом деревянными панелями. На полу лежал персидский ковер с кисточками, по которому, сопя и выглядывая из-под лохматой белой бахромы, принялся скакать Джаспер. Широкая дверь с освинцованным полукруглым окном наверху вела в более просторное помещение, где тоже был ковер. Оттуда на галерею с балюстрадой шла лестница. Джейми, хоть его и ошеломила роскошь, обратил внимание на слова Элис. Он нравится Саре. Ему ужасно хотелось расспросить Элис, откуда ей это известно и какую именно форму принимает симпатия.

С центра высокого кессонированного потолка каскадом свисали призмы и лампочки. Картины и рисунки всевозможных форм и размеров теснились на стенах, некоторые в вычурных рамах. Элис щелкнула выключателем, и светильники ожили.

– Папа любит искусство, – заявила она.

– Господи! – воскликнул Джейми, осматриваясь. – Кто бы сказал иначе.

Элис хихикнула:

– Господа папа тоже любит, поэтому лучше следи за тем, что говоришь.

Благодаря Уоллесу и публичной библиотеке Джейми довольно много знал об искусстве, достаточно, чтобы увидеть в эклектичном собрании мистера Фэи конницу Ремингтона и ирис О’Кифф.

– Видишь? – Элис ткнула пальцем в раму погрудного портрета женщины на черном фоне. – Наша мама. Ее писал Джон Сингер Сарджент. Знаешь, есть такой?

– Был. Он умер. – Джейми сдвинулся, чтобы не отсвечивало. Прекрасная картина. – Ваша мама?

Элис опять хихикнула:

– Да. Ты с ней познакомишься.

У женщины на портрете был тот же узкий подбородок и длинные ресницы, что и у Сары. Модель приподняла брови и слегка раздвинула губы, будто собираясь что-то возразить.

– У отца еще куча всего в хранилище, но, по правде говоря, если видел эту комнату, то видел лучшее. Терпение не самая сильная его сторона. Он хочет, чтобы тебя сразу сразили шедевры, как только ты войдешь в дверь.

– Я не могу все вместить.

– Это ты! – раздался голос сверху. Сара торопливо спустилась по лестнице. – Элис, почему ты не сходила за мной?

– Я звала, – соврала Элис. – Ты, наверно, не слышала. Он пришел всего несколько минут назад. Мы обсуждали портреты. Джейми пообещал нарисовать мой, правда, Джейми? – И она взяла его под руку.

– Не позволяй ей помыкать тобой, – посоветовала Сара Джейми. – Элис у нас главный командир.

– Я с удовольствием, – ответил Джейми Элис.

Та его отпустила.

– Ну и хорошо. Когда поговоришь с отцом, я тебе попозирую.

Джейми кивнул, но тут же осекся:

– О… Я не взял карандаши.

– Тогда тебе придется прийти еще раз. И Джаспера нужно нарисовать. – Элис схватила похожую на тряпку морду пса: – Правда, Джаспер? Ты ведь всегда мечтал быть музой.

– Отец ждет, – напомнила Сара Джейми. – Пойдем.

Она провела его дальше. Везде висели картины и рисунки, намного больше, чем мог вместить дом, в целом показавшийся ему мрачным, заставленным, закрытым – не хватало окон. Из-за перенасыщенности произведениями искусства он давил еще больше, однако Саре, видимо, все было нипочем. Пока они шли, она продолжала говорить:

– Тут гостиная, а здесь мы только проводим приемы, вот музыкальный салон, столовая. А эти часы очень старые. – Они подошли к тяжелой темной двери, и Сара прошептала: – Просто не робей.

И она постучалась тыльной стороной ладони. Прислушалась, опять постучалась, а Джейми смотрел на ее профиль в полумраке, на стиснутые от напряжения челюсти.

– Войдите, – послышался зычный голос.

Сара толкнула дверь со словами:

– Папа, вот Джейми, Портретист.

– Портретист! – воскликнул стоявший за конторкой мужчина.

Он был ниже Джейми и Сары, коренастый, с густыми поседевшими усами и розовый, как ластик, только сильнее блестел. Комната, как и все предыдущие, ломилась от произведений искусства.

– Входи, Портретист!

Не отходя от конторки, мистер Фэи протянул гостю руку и кивнул на бумажные завалы:

– Всегда обещаю себе не работать в воскресенье и всегда работаю. Надеюсь, Господь простит мне.

– Уверен, сэр.

– Правда? Твои слова вселяют надежду. – Он испытующе посмотрел на Джейми: – Кто научил тебя рисовать, мальчик?

– В общем, никто.

– Но Сара говорила мне, что твой дядя – Уоллес Грейвз. Должно быть, он.

Джейми забормотал что-то в подтверждение, но умолк. Разве Уоллес учил его? Он не мог вспомнить ни одного стоящего указания, лишь давнишние редкие похвалы. Все затруднения, эксперименты, недовольство собой, отчаяние, успехи, мгновения восторга – все происходило само собой. Хотя, конечно, он учился у Уоллеса. Как проще сказать?

– Полагаю, да.

– Ты пишешь картины?

– Иногда акварели. Я не пробовал маслом.

– Убежден, художник выявляется в масле, – изрек мистер Фэи. – Рано или поздно тебе придется подняться на этот уровень, и чем раньше, тем лучше. Посмотрим, из чего ты сделан.

Сара тихо вздохнула, еле заметное неповиновение.

– Я ничего не имею против масла, – заверил Джейми. – Кроме его дороговизны.

– Я видел твой портрет Сары. – Выйдя из-за конторки, мистер Фэи кивнул на холст без рамы, прислоненный к стене лицом. – Впечатляет, хотя не каждый рисовальщик может писать. Давай посмотрим. Я думаю, это твоего дяди.

Он поднял картину и развернул ее.

Джейми пронзила тоска по дому. Рэттлснейк, довольно далеко от их дома, но точно он, в солнечный день, подернутый летней дымкой.

– Да, сэр. – Джейми прокашлялся: – Его.

Он наклонился к пейзажу. Всю жизнь прожив в окружении картин Уоллеса, Джейми перестал их замечать. Тут он решил, что Уоллес мог выстроить более интересную композицию, но его захватило ощущение пейзажа, сочетание резкости и нежности.

– Чудесный пейзажик. – Мистер Фэи развернул картину к свету и, держа на расстоянии вытянутой руки, всмотрелся в нее. – Чем ваш дядя занимается сейчас?

Пьет. Варится в собственной мрачности. Наскребает центы, чтобы проигрывать их в карты.