— У тебя отличная память, — хвалю я девочку, хотя что-то в этих стихах меня беспокоит.

Перед глазами проплывают образы коварных Пауков и ничего не подозревающих Мух. Кто из нас Паук, а кто — Муха? Если я вырву свою дочь из этого шумного, кипящего жизнью дома, где ее отцом считается респектабельный доктор, поблагодарит она меня когда-нибудь или возненавидит? А вдруг моя материнская любовь так и не проснется? Что, если самым глубоким ее проявлением останется боязнь клопов?

— А дальше ты знаешь, Сюзанна?

Девочка не отвечает, и я вижу, что она уснула. Я целую ее в щечку, горячую и липкую от остатков мыла. По спине пробегают мурашки… Моя дочь! Возможно ли, что мы будем жить под одной крышей, вместе готовить еду, читать стихи?

Я вновь целую детскую щеку. Какое приятное чувство! Интересно, Мэри ощущает это каждый раз, целуя детей на ночь? Не в силах удержаться, я целую девочку в третий раз и задуваю свечу.

Я на цыпочках выхожу из комнаты, как вдруг мне в лицо летит мяч. Щека горит от боли, а в конце коридора сверкают пятки Хэммонда и Татэма.

Чувство приятной удовлетворенности сменяется раздражением. «Почему Мэри за ними не смотрит? — думаю я, потирая щеку. — Где их няня?» Памятуя о совете Энтони отложить решение до утра, я стараюсь успокоиться и не думать пока об этом. Лишь поравнявшись с дверью в спальню сестры, я понимаю, почему Мэри не уследила за Хэммондом и Татэмом: она в своей комнате. Плачет.

Глава 52

Энн

Простой фунтовый кекс

В Бордайк-хаусе мне делать нечего. Мисс Элиза вернется только через день, а у меня куча вопросов. К папе. К его преподобию. И к миссис Торп. Ноги гудят от усталости. Мозоли на пятках и больших пальцах лопнули и сочатся сукровицей. Откуда ни возьмись, налетел восточный ветер, обжигающий лицо холодом. Пальцы превратились в ледышки. Но эта боль — сущий пустяк по сравнению с тем, что происходит у меня в голове. Вопросы сталкиваются и натыкаются один на другой. Как умерла мама? Почему мне ничего не сказали? Зачем мистер Торп похоронил ее в безымянной могиле за много миль от дома? Из-под них всплывают другие вопросы, не столь острые, хотя не менее мучительные. Они отзываются в моем сердце тупой болью. Вопросы, которые я должна была задать давным-давно. От чего сошла с ума моя мама? Случилось что-то, о чем я не знаю? Не я ли виновата в ее безумии? Повторю ли я ее судьбу?

Нужно пойти домой и спросить у папы. Только я не верю, что он скажет правду, а дом викария все равно по пути, и я решаю зайти туда. Я буду говорить голосом мисс Элизы и потребую, чтобы маму похоронили на нашем церковном кладбище.

Я поворачиваю к черному ходу, протискиваюсь между двуколкой и маленькой лошадкой, жующей сено. Когда я спрашиваю викария, служанка оглядывает меня с ног до головы, заявляет, что его нет дома, и хочет закрыть дверь.

— А миссис Торп? — не отступаю я.

Порыв ветра поднимает фартук прислуги, чуть не срывает с нее чепец.

Девушка кивает и захлопывает дверь. Через несколько минут та вновь распахивается, и предо мной предстает миссис Торп — в черных шелках, а лицо расползается в разные стороны, будто она не знает, какое выражение надеть. В конце концов она выбирает смирение.

— Входи, Энн Кирби, — говорит она. — Моего супруга нет дома, но можешь подождать.

— Думаю, мне сможете помочь вы, миссис Торп.

У меня трясутся руки, спрятанные под шаль. Хозяйка дома проводит меня в гостиную. Я предпочла бы находиться где угодно, только не здесь. Мне неуютно среди ее фарфоровых безделушек и бархатных подушечек. Надо было идти домой, к папе, да теперь уж поздно. Миссис Торп указывает на простой деревянный стул, а сама, шурша юбками, усаживается в плюшевое кресло. Она вопросительно поднимает брови, желая знать, что привело меня в их дом.

— Я пришла узнать о маме.

Я говорю очень тихо, и в этот момент начинают отбивать время золотые часы в стеклянном корпусе.

— Насколько я знаю, его преподобие Торп похоронил ее очень далеко, в Мейдстоне.

Глаза щиплет от слез.

— Так и есть, — кивает миссис Торп. — Он очень добр к вашей семье, Энн Кирби. Ты сможешь поблагодарить его, когда он вернется.

Я потрясенно моргаю.

— Но как она умерла, и почему мне не дали знать?

Миссис Торп достает из корзинки на полу рукоделие и начинает спокойно вышивать.

— Она упала с лестницы и сломала шею в лечебнице. Мистеру Торпу сообщили, и он сделал все необходимое. Сейчас он у твоего отца и может вернуться в любую минуту.

— Да, он очень добр.

У меня дрожат губы, а перед глазами встают ужасные видения. Мама скатывается по ступенькам огромной лестницы в этом сером здании. Почему ее не привязали к медсестре? Она бы никогда не упала, если бы я заботилась о ней сама. Меня грызет вина.

— Безусловно. Он чрезвычайно занятой человек. И очень щедрый — один гроб обошелся ему в семь шиллингов. Он просто святой, Энн Кирби.

— Но почему он похоронил ее так далеко от дома?

Я впиваюсь ногтями в ладони, чтобы сдержать слезы.

— Мы не можем хоронить останки сумасшедших на своем церковном кладбище, Энн Кирби. Туда выходят окна нашей спальни, и мы надеемся иметь детей, коли будет на то Господня воля.

Она втыкает иглу в вышивку, избегая моего взгляда.

— Кроме того, я люблю открывать окна, чтобы проветрить комнаты.

Я таращусь на ее бледное, непроницаемое лицо. Она хочет сказать, что мамино безумие может подняться из гроба, пройти сквозь слой земли и заразить ее через открытое окно?

— Мы не можем рисковать.

Она наконец поднимает голову и смотрит мне прямо в глаза.

— На самом деле, Энн Кирби, она давным-давно тебе не мать. Тебя, как и ее, спасал от недостойной и нищенской жизни мой муж. Оплакивать ее следовало тогда, когда она начала сходить с ума. После этого она перестала быть матерью и превратилась в обычную сумасшедшую.

Я смотрю в сторону, на фарфоровые фигурки на каминной полке, на маленькие вышивки и акварели в рамочках, развешанные по стене, на желтые розы, вьющиеся по ковру. Я пытаюсь вспомнить маму до болезни, однако ничего не получается, пока мой затуманенный взгляд не упирается в Библию на маленьком столике у окна. И в это мгновение она приходит. Мне десять лет, мы сидим рядышком, листая книгу. В воздухе стоит густой медово-яблочный аромат. Жужжание осы сливается с мамиными словами. Она говорит тихим, спокойным голосом, гладя меня по щеке. Говорит, что книги надо беречь, что они всегда будут моими друзьями.

Я хватаюсь за эту картину, но она исчезает. Позже папа выбросил все книги в печку, разрывая страницы и крича, что нам надо согреться, иначе мы все умрем. Мама к тому времени уже заболела, и все равно рыдала. Отец привязал ее к окну, чтобы она не бросилась в огонь.

— Она моя мать, и я хочу похоронить ее в Тонбридже, — говорю я, удивляясь собственной смелости.

Миссис Торп наклоняется, достает из-под кресла мягкий пуфик и кладет на него ноги, будто целый день неустанно трудилась, после чего возобновляет шитье.

— Как это началось, Энн Кирби? — очень медленно спрашивает она, прищурив глаза. — Каковы были первые признаки ее умственного угасания?

Я молчу, не зная, что сказать. Миссис Торп звонит в медный колокольчик и велит горничной принести чай и два кусочка простого фунтового кекса. При этом она выставляет мизинец, чтобы служанка поняла, какими тонкими должны быть кусочки.

— Вспоминай, Энн, — мягко, чуть ли не улыбаясь, произносит она. — Что вы заметили с самого начала?

Мне не хочется рассказывать миссис Торп о маме, но меня мучают голод и жажда, а еще я надеюсь, что если буду вежливой, то, быть может, маму перезахоронят в Тонбридже, и мы с папой сможем каждую неделю приносить на ее могилу полевые цветы.

Я отвечаю неуверенно, ведь прошло столько лет, и я была совсем ребенком.

— Она не могла вспомнить, какие семена посеяла, — говорю я, умалчивая о том, что мама засеяла весь огород настурцией, и в тот год мы остались без картошки и лука, так что приходилось есть семена настурции, обжигающие горло.

Наверное, именно тогда она перестала быть моей матерью, и мы поменялись ролями. Хотя слова миссис Торп оставляют неприятный привкус во рту, в них есть доля правды. Мама уже не была той мамой, которую я знала. И все-таки она оставалась моей мамой… моей любимой мамочкой.

— Она стала забывчивой? — улыбается мне миссис Торп странной, приклеенной улыбкой. — А потом?

— Ну, путала и забывала слова, — отвечаю я, умалчивая о том, что однажды, не в силах найти нужные слова, мама взяла с очага железный чайник и швырнула его в папу. А после часами лежала на тюфяке. Молча. Ничего не делая.

— А когда она начала… бродить по окрестностям и снимать с себя одежду? — смущенно кашлянув, любопытствует миссис Торп и вновь утыкается в вышивку.

— Это уже в конце.

У меня вдруг пропадает всякое желание рассказывать дальше. Даже думать не хочется о том, что вытворяла мама последний год. Падала, как пьяная, кричала, выла, часами лежала, будто мертвая, мочилась на пол, бегала полуголая по берегу речки. Мне вовсе не хочется вспоминать ее такой.

— Она разучилась думать, — коротко отвечаю я.

Лицо миссис Торп вновь принимает суровое выражение.

— А ты и твой брат? Вы тоже становитесь забывчивыми?

— Мне пора в Бордайк-хаус.

Я резко встаю, внезапно потеряв интерес к хорошим манерам, обещанному кексу и мистеру Торпу. Во мне вспыхивает бешеная ненависть к миссис Торп с ее гадкими вопросами, мне хочется оказаться на кухне мисс Элизы и читать ее отчаянные, печальные стихи. В памяти всплывает строка, и я хватаюсь за нее, как за спасательный круг. «Когда я этот мир покину, склонись тихонько над моей могилой…»

«Я найду способ похоронить маму в Тонбридже, — думаю я, — даже если придется выкопать ее самой, голыми руками».

Глава 53

Элиза

Картофельный хлеб

Заснуть не получается — слишком взволновало меня предложение Мэри и Энтони. Беспокойно проворочавшись около часа, я встаю и одеваюсь. В гостиной стоит ледяной холод — огонь в камине почти погас. Я неуверенно направляюсь в сторону кухни. Прохожу мимо буфетной, где спит на полу горничная, мимо прачечной, откуда тоже раздается громкий храп. На кухне печь еще дышит теплом, медные кастрюли мерцают в лунном свете, щелкает челюстями ловушка для насекомых, когда в нее попадают жуки. Я закрываю за собой дверь, и меня охватывает безмятежное спокойствие. Появляется необъяснимое желание что-то делать: писать, резать, месить. Что угодно, только бы занять руки. Я зажигаю свечу и осматриваюсь в поисках пера, чернильницы, бумаги. Ничего нет. Пока не найдется какое-то занятие, я не смогу думать, не смогу привести в порядок свои мысли.

Я не ожидала, что мне вернут Сюзанну. Даже надеяться не смела. Я годами размышляла о том, какой могла быть моя жизнь с дочерью. А теперь, когда это может сбыться, меня одолевают сомнения — и в себе, и в ней. Как ни тяжело это признавать, я не обладаю жизнерадостным, оптимистичным темпераментом Мэри. Я с тревогой задумываюсь: может быть, со мной что-то не так? Даже целуя Сюзанну, я чувствовала всего лишь удовлетворение. Я не испытывала настоящей, глубокой материнской любви к девочке, какую, должно быть, чувствует Мэри. Правда, моя рука бессознательно потянулась проверить, нет ли в кровати Сюзанны клопов. Но возможно, это опасение за собственное благополучие? Больше всего меня беспокоит сцена в гостиной, когда я почувствовала простое любопытство, а не любовь, которая должна была охватить меня при встрече с дочерью. Может, со мной что-то не так?

Оглядевшись по сторонам, я замечаю жестяную банку с мукой и корзину с картофелем. Беру с полки нож и начинаю чистить картофель. В миску падают длинные спирали кожуры. С каждой очищенной картофелиной у меня рождается новый вопрос. Будет ли моя дочь счастливее, живя со мной или оставшись в большой семье, с братьями и сестрами, с отцом? Смогу ли я стать хорошей матерью? Принадлежит ли Сюзанна мне, потому что я ее родила, или вырастившей ее Мэри? Кто настоящая мать? Заканчивая чистить картофель, я понимаю, что испытываю непреодолимое желание забрать Сюзанну. Она принадлежит мне по праву. Я вспоминаю, как она родилась. Я держу кроху на руках: головка в крови, личико сморщено, как грецкий орех. Надо мной склоняется мадам ле Дюк в длинном белом переднике, дает мне бренди из фарфоровой поилки. Сюзанна берет грудь. Я вновь чувствую боль, облегчение, изнеможение. Пьер ни разу не навестил меня, не увидел свою дочь.

Однажды, перед возвращением в Англию, я получила от него письмо. Оно не сохранилось, хотя слова навсегда отпечатались в памяти, равно как и сам момент, когда его принесли. Я помню все до последней мелочи: воздух напоен сладким ароматом сирени, на пол падают золотистые лучи скупого нормандского солнца, поскрипывает кресло-качалка с полотняной обивкой. Отец читает, дергая себя за усы. Мадам ле Дюк укачивает Сюзанну. Я смотрю в узкое высокое окно, мечтая набраться сил для прогулки вдоль побережья, где мы с Пьером провели столько радостных минут. Мы часами бродили по пляжу и разговаривали, держась за руки, не в силах расстаться.

Именно там, на берегу, произошло мое грехопадение. На покатых склонах песчаных холмов, где мы обнимались и целовались, как сумасшедшие. Разумеется, Пьер сделал мне предложение. Он сказал, что у них во Франции принято заниматься любовью до свадьбы, это не стыдно, и что, согласившись стать его женой, я стану наполовину француженкой. Я ни о чем не жалею. Я и сейчас с упоением вспоминаю ту единственную ночь страстной любви, прикосновения его гладкой шелковой кожи, струящийся подо мной песок.

Когда я поняла, что ношу под сердцем ребенка, было уже поздно. К тому времени я узнала о похождениях Пьера. Со служанками и белошвейками, дамами из общества и кружевницами. Казалось, никто не может устоять перед его обаянием, а я ничего не замечала. Тогда я представила свое будущее: отвергнутая жена, в чужой стране, вдали от дома, которая не может доверять ни служанке, ни подруге. За все золото мира я не согласилась бы на столь горькую участь.

Поначалу я страшно ревновала. Думала только о том, как он прикасается к другим женщинам, целует их, шепчет на ухо ласковые слова. Ревность, зеленоглазое чудовище, вцепилась в меня мертвой хваткой. Я не находила себе места и не могла думать ни о чем другом. А однажды вечером я решила доверить свои чувства бумаге. Теперь я задумываюсь: наверное, меня направлял сам Господь, ведь поэзия стала моим спасением. Неделю спустя я вернула Пьеру кольцо. Он на коленях умолял меня хорошенько подумать, уверял, что все разговоры о других женщинах — клевета и ложь. Я колебалась. Он был так красив, смел, обворожителен. Славился мужеством и храбростью на поле боя. Мое тело таяло и рвалось к нему, но разум одержал победу. Мне дала силы поэзия.

В тот вечер я вернулась в свое жилище и всю ночь писала стихи. А месяц спустя поняла, что у меня будет ребенок. Я не могла зашнуровать корсет, месячные прекратились, по утрам меня мучила тошнота. Тем не менее я решила, что не стану покорной женой Пьера, страдающей от бесконечных измен. Я написала Мэри, которая к тому времени вышла за Энтони и стала мачехой троим его детям. Она тоже ждала ребенка. Написала, просто спрашивая совета: меня каждую ночь мучили судороги в ногах, а тошнота по утрам стала невыносимой. Мэри сообщила матери; та отказалась сноситься со мной, а отец поспешил в Нормандию. Он пытался убедить меня вернуться к Пьеру, вступить в брак, хотя бы для проформы. Я не согласилась. Просто не могла. В поэзии я обрела голос, который придавал мне силы, указывал путь. Я уже воображала себе небольшую книгу стихов и тех, кто ее прочтет. Я знала, что в моих словах — правда и что если они помогли мне, то способны помочь и другим. Нося под сердцем ребенка от Пьера, я тайно вынашивала еще одно дитя — свою книгу. Ко времени моих родов Пьер нашел новую невесту, и отец оставил всякие попытки нас примирить. А тайное дитя любви, мои стихи — теплые и живые, прорастало во мне, обретая собственное сердце.

В одном был непреклонен отец: я не буду воспитывать ребенка сама. Мать с Мэри решили, что я не должна запятнать честное имя семьи Актон внебрачным ребенком. Такое пятно помешало бы сестрам выйти замуж, усложнило ведение бизнеса отцу и брату и испортило бы репутацию матери в обществе. Что касается меня самой, то образование, которое дал мне отец, оказалось бы бесполезным.

— Как ты найдешь мужа? — спрашивал он. — Как ты сможешь стать гувернанткой, компаньонкой или открыть школу, имея внебрачного ребенка?

В тот день я получила письмо от Пьера. Оно пришло во второй половине дня, когда по комнате пролегли длинные тени, а рокот прибоя, доносившийся сквозь высокие окна, усилился. Пьер написал, что они с женой готовы удочерить Сюзанну и растить ее во Франции как собственного ребенка. Отец уговаривал меня обдумать их великодушное предложение, а я понимала, что потеряю свою дочь навсегда. Я написала Мэри с Энтони, умоляя взять Сюзанну. Ответ пришел очень скоро — они готовы принять Сюзанну только при условии, что смогут воспитывать ее, как родную дочь. А я должна отказаться от материнских прав. Навсегда.

Сюзанна пробыла со мной всего лишь месяц. Любила ли я ее тогда? Может ли этот месяц сравниться с одиннадцатью годами, на протяжении которых она была дочерью Мэри? Я помню, как тяжело было отдавать Сюзанну сестре. Мои страдания продолжались неделю. Я терпела страшные мучения, моральные и физические, пока мадам ле Дюк не перевязала мне грудь, приложив к ней капустные листья. Я день и ночь писала стихи. А в одно погожее утро я вышла прогуляться в сосново-березовую рощу. На опушке расцветали наперстянка, дикий клематис и шиповник. Воздух наполнял птичий щебет, в небе носились стрижи. Я поняла, что должна опубликовать сборник своих стихов. Не только трагических, а новых тоже: о том, как прекрасна жизнь, о радостях уединения, о величии природы. Я поспешно вернулась в Англию и взялась за работу: искала издателей и подписчиков, писала новые стихи, редактировала старые. Пьер был забыт. Даже Сюзанна растворилась в туманной дымке памяти. Через какое-то время я уже с трудом вспоминала ее черты, тембр ее плача, молочную белизну кожи.

Я мысленно возвращаюсь в то время, нарезая картофель, набирая воду, ставя на плиту кастрюлю и молясь, чтобы хватило жара. Пока варится картофель, я взвешиваю в потемках муку, затем ищу в кладовой дрожжи, стараясь не потревожить растянувшуюся на полу девушку — наверное, горничную. Я вновь задумываюсь о Сюзанне. Что для нее лучше? Вырвать ее из привычного окружения? Увезти из дома?

Просеивая муку, я слышу, как щелкает ловушка для насекомых. Много раз подряд, точно глотает целый караван жуков, одного за другим. Отмерив нужное количество дрожжей, я проверяю картофель. Он сварился как раз до состояния, идеального для картофельного хлеба. Внезапно я вспоминаю об Энн. Это она рассказала мне о хлебе, который делала ее мама, протирая через крупное сито горячую картошку.

Если Сюзанна переедет ко мне, что будет с Энн? Как я заработаю денег, чтобы стать независимой и обеспечить свою дочь? Как смогу закончить кулинарную книгу и пьесу?

Когда я начинаю отцеживать картофель, все мои метания выливаются в простой вопрос: чего я больше всего хочу для Сюзанны? И в свете дымящейся свечи приходит ответ, четкий и ясный.

Глава 54

Энн

Копченый барсучий окорок

Из дома викария я возвращаюсь в Бордайк-хаус. Увидев мое грустное лицо, Хэтти бросается ко мне и крепко обнимает.

— Ступай рано утром к своему папе, — говорит она. — Я сделаю все за тебя и скажу мадам. Мисс Элиза неизвестно когда вернется.

Перед сном, когда Хэтти задувает свечу, я все ей рассказываю.

— Тебе повезло, что викарий взял хлопоты на себя, — без лишних сантиментов заявляет она. — Твою маму хоть похоронили в освященной земле. Я слыхала, что нищих сумасшедших кидают в известковый ров. Ни тебе могилки, ни гроба. Заворачивают в саван — и в яму.

Я настолько потрясена, что забываю о своем горе. Я вспоминаю, что говорила миссис Торп о стоимости похорон. Семь шиллингов за гроб. С какой стати мистер Торп пошел на такие расходы? Я откидываю одеяло и подскакиваю на кровати. Волосы у меня на руках встают дыбом, во рту пересыхает.

— Ты точно знаешь? — скрипучим голосом произношу я.

— А то! Точно так же поступают с нищими из богадельни, только им вырезают сердце. А идиотам — вскрывают череп. Раскалывают, как орех. После такого не очень-то похоронишь. Так что их кидают в известковую яму.

Я не отвечаю: меня окутывает темнота, и ее болтовня превращается в неразборчивое бормотание. Я не могу отделаться от мысли о викарии, который спешит в лечебницу, везет мамино тело в ближайшую церковь и платит за гроб, и все это молча, тайком.

— Тебе ж не пришлось платить ни пенни. Ты должна ему спасибо сказать. Да и не так это далеко. Я могу пойти с тобой и насажать там весенних фиалок, и у нее будет самая красивая могилка на кладбище. А потом насобираешь денег на надгробие.

— Я не пойму, зачем он это сделал. Он нас терпеть не может.

— Он духовное лицо, и ему, наверное, Бог повелел.

Я прячу голову под холодное одеяло и закрываю глаза. Странно все это, здесь явно что-то не так. Вспоминаю, как приходила в лечебницу. Там всегда стояла зловещая тишина. Я ни разу не встретила других гостей, или священнослужителей, не видела ни катафалков, ни экипажей. Замечала пару раз бродячих торговцев, но они исчезали так же быстро, как и появлялись. А его преподобие Торп туда приезжал. За несколько дней до меня.

Утром я встаю чуть свет и передаю все свои обязанности Хэтти: начернить плиту, накачать воды, засыпать уголь, развести огонь.

Папу я застаю перед домом. Он прибивает колышками свежие кротовые шкурки, чтобы высушить на слабом декабрьском солнце. Папа тянется к костылям, но я его останавливаю. Сажусь рядом с ним на корточки и начинаю плакать. Все мое тело сотрясается от рыданий.

— Она на небесах, — утешает меня папа. — Ей там лучше. Его преподобие Торп успел вовремя и похоронил ее, как полагается. Теперь она в руках Господа.

— Почему он не похоронил маму здесь? — рыдаю я. — Близко, чтобы мы могли ее навещать…

— Миссис Торп не хотела, чтобы она лежала здесь, — качает головой папа. — Да и доставить тело сюда стоит немалых денег. Я не мог этого требовать. Главное, что ее похоронили по-христиански, Энн.

Я киваю, постепенно успокаиваясь.

— Так даже лучше, что он сам этим занялся.

Папа берет меня за руку и дергает головой в сторону кротовых шкурок, выложенных в ряд.

— Ты вернешься домой, Энн? Я зарабатываю понемножку кротовыми шкурками, и викарий отдает мне кости и шкуры угрей со своей кухни. По-моему, он неравнодушен к угрям, а шкуру не использует. Она хорошо сохнет, и из нее получаются отличные подвязки для джентльменов с больными коленями. Мы как-нибудь протянем вдвоем.

Я рассматриваю серые кротовые шкурки с длинными бледными когтями, растянутые на земле с помощью деревянных колышков. Я знаю, что должна вернуться домой и помогать папе. Но стоит об этом подумать, у меня точно воздух выходит из легких. Вытирая глаза, я вспоминаю о маме, о долгих часах, когда она учила меня грамоте. Неужели она учила меня читать и писать только для того, чтобы я влачила столь жалкое существование? Я вспоминаю Джека в сияющей белой кухне и мисс Элизу, склонившуюся над блокнотом. Представляю, как продаю на рынке сделанные папой свечи и тощие кротовые шкурки. Я не верю, что мама желала мне такой судьбы.

Папа кивает в сторону кухни:

— Чувствуешь запах?

Я принюхиваюсь. Пахнет чем-то мясным, древесным, дымным.

— Что ты готовишь?

— Копчу в дымоходе барсука. Его преподобие разрешил ставить силки у него в саду. Не бойся, Энн, ты не будешь голодать.

Меня смущают все эти разговоры о викарии. Я чувствую: папа что-то скрывает.

— Почему он похоронил маму? Почему не взвалил это на нас или на лечебницу?

Папа втягивает щеки и долго молчит. От земли поднимается ледяная сырость, пронизывающая до костей.

— Он обо всех своих прихожанах так заботится?

Я ничего не понимаю. Все только и рассказывают о доброте и великодушии викария, а мне он кажется злым и бездушным.

— Нет, не обо всех, — прерывает молчание папа.

— За что же нам такая честь?

Он рассеянно поглаживает шкурку, продолжая втягивать щеки.

— Пообещай, что никому не скажешь, Энн. Обещаешь?

Я киваю, еще больше сбитая с толку. Несмотря на холодную, отсыревшую одежду, мне становится жарко, лицо горит огнем. Я сбрасываю шаль и расслабляю корсаж.

— Твоя мама — двоюродная сестра его преподобия. Мы поклялись никому не говорить.

Я недоверчиво распахиваю глаза.

— И он чувствует себя обязанным. Не так чтобы очень, но все-таки. Его жена считает, что безумие сидит в крови. Бедняге с ней тяжело, но деньги-то у нее.

— Значит, он мой родственник?

— Если мы не станем их позорить — пьянствовать, сходить с ума или нарушать закон, они согласны нам помогать. Только мы должны молчать о нашем родстве. Твоя мама и так их опозорила, выйдя за меня, — я ей не ровня. А теперь они стыдятся другого: что я калека, что мы с тобой нищие. А больше всего они пекутся о том, чтобы на них не пала тень безумия. Понимаешь, Энн?

Я киваю и поднимаюсь. От дома доносится запах копченого мяса, зверски хочется есть. И в этот момент мое будущее становится ослепительно ясным. Я вспоминаю мисс Элизу — как решительно она всегда высказывается — и стараюсь подражать ее голосу, сильному и уверенному.

— Я не собираюсь кое-как выживать, папа. Мама бы этого не хотела. И я не хочу. Я мечтаю стать кухаркой. И помочь мисс Элизе написать книгу рецептов.

Один Господь знает, сколько мне осталось. И только Господь может спасти меня от безумия.

Я помогаю папе подняться и подаю ему костыли.

— Я потребую, чтобы мистер Торп взял тебя обратно. Это самое меньшее, что он может для нас сделать.

Идя рядом с папой, я кажусь себе чуточку выше, прямее. Сильнее.

— Ты ведь попробуешь мою барсучатину, Энн?

— Конечно. А после этого отправлюсь к мистеру Торпу, — решительно произношу я.

Глава 55

Элиза

Миндаль в шоколаде, имбирные леденцы и цукаты на ивовых прутиках

Я заглядываю в духовку, хорошо ли пропеклись картофельные булочки, и достаю из духовки металлический противень. В этот момент, повязывая на ходу передник, появляется кухонная прислуга. Она удивленно вскрикивает: часы на камине показывают, что нет и шести утра, и в окно едва пробивается слабый свет, в котором с трудом можно разглядеть мою фигуру.

— Это я, мисс Актон, — успокаиваю я девушку. — Я развела огонь, так что тебе меньше работы.

Она в полусонном удивлении таращится на булочки.

— Это картофельные булочки, — объясняю я. — Они остаются свежими дольше, чем любой другой хлеб, и чудесно пахнут. У вас есть решетка?

Она смотрит на меня с открытым ртом, точно я говорю на иностранном языке. Несколько секунд спустя она приходит в себя и достает из шкафчика решетку.

— Извините, мадам. Просто миссис Мэри редко появляется на кухне. Я подумала, что к нам забрались воры.

— Ничего страшного.

Я даю указания подать булочки теплыми со свежим соленым маслом и возвращаюсь в свою комнату, чтобы отыскать портрет, который привезла Сюзанне. Пока я пропускала через дуршлаг отварной картофель, замешивала тесто и резала на квадратики, в голове прояснилось. Теперь у меня есть план, который нужно претворить в жизнь.

Достаю из дорожного сундука портрет, а из сумочки — стихотворение, которое написала Сюзанне после того, как оставила ее у Мэри… Я вновь перечитываю стихи. Они полны пронзительной горечи, и в то же время я не узнаю в них себя, словно их написал чужой, малознакомый человек. Все эти бесконечные ангелы и незабудки. Сплошные банальности.

Я скручиваю стихи в узкую трубочку и вставляю в портрет, предварительно развернув его, чтобы посмотреть на свое изображение. Женщина на портрете тоже чужая, хотя нарисована совсем недавно. Это уже не я. И Сюзанна — не моя дочь. Слишком много всего случилось. Как я могу быть ей матерью, если нас столько времени ничто не связывало?

Я вспоминаю выражение лица Мэри, когда Энтони предложил вернуть мне Сюзанну. Ее губы задрожали, глаза погасли. А потом она плакала у себя в комнате. А за чаем — как она следила за манерами детей, исправляла речь, разглаживала воротнички и манжеты. Она только о детях и говорит, только о них и думает. А я бы так смогла? Хочу ли я такой жизни? Я вновь обращаюсь к портрету, ища в нем себя. Могла бы я стать такой, как Мэри? Счастливой матерью? Я пытаюсь представить себя во главе шумного выводка детишек, но картина, что встает у меня перед глазами, напоминает зыбкую акварель. Краски бледнеют и расплываются. Наверное, она должна быть написана маслом. Картина все равно разбивается на части и не желает составлять единое целое. Глядя на плотно скрученную трубочку портрета с вставленным в него стихотворением, я говорю себе, прежней: «Наверное, ты просто не создана для материнства, скроена по-другому, у тебя иное предназначение».

Дожидаясь, когда проснется Мэри, я нахожу перо и чернила и начинаю записывать свои наблюдения за картофельными булочками… «Тесто требует больше соли, чем обычное хлебное, из пшеничной муки, и меньше жидкости. Чтобы булочки пропеклись внутри, огонь не должен быть сильным». Перо скрипит по бумаге, и я дописываю последнее наблюдение: «Картофель должен быть самого лучшего качества». Покончив с наблюдениями, я беру чистый лист бумаги и пишу уточнения к своему завещанию. Пусть я не могу стать Сюзанне настоящей матерью, я намерена дать ей независимость. У нее должен быть выбор. Без выбора мы — ничто.

Написав примечания, я отправляюсь на поиски Мэри и нахожу ее в детской. Там уже с утра идет светопреставление: мальчишки дерутся, девочки препираются из-за ленточек, вопит младенец, орут на разные голоса три музыкальные шкатулки, Мэри решительным тоном раздает указания. Я отступаю и нетерпеливо дожидаюсь в коридоре. Теперь, когда решение принято, мне хочется как можно скорее вернуться в Бордайк-хаус. Там ждет меня Энн. На кухне тихо, уютно, все расставлено по местам и готово к работе. Ничто не помешает мне спокойно продолжать свой труд.

Вспомнив об Энн, я решаю, что нужно привезти ей подарок. Что-то изысканное, утонченное. Миндаль в шоколаде, имбирные леденцы, ячменный сахар… в красивом мешочке, перевязанном атласной ленточкой…

Я беру на заметку, что надо спросить у Мэри, есть ли поблизости кондитерская, но тут же забываю об этом, увлеченная новой идеей. В нашей книге не хватает главы о кондитерских изделиях. Нуга с фисташками, миндалем и фундуком, что я пробовала во Франции. Цукаты на ивовых прутиках. Конфеты с ароматом апельсина, сделанные из только что сорванных цветов. Странно — стоило вспомнить Энн, как меня посетило вдохновение, и в голову приходят сотни идей. Я внезапно осознаю, что она мне больше дочь, чем Сюзанна.

Из детской выскакивает запыхавшаяся, возбужденная Мэри.

— У них всегда столько энергии по утрам! — смеется она, обмахивая рукой разгоряченное лицо.

Ее выражение тут же меняется.

— Мы будем страшно скучать по Сюзанне. Мы все ее так любим.

Она отворачивается и ищет платок, а затем говорит тихим, сдавленным голосом, очевидно, прижав платок к губам:

— И все-таки Энтони прав: она не может оставаться у нас вечно. Теперь, раз ты решила не выходить замуж, она может жить с тобой под видом племянницы и помощницы.

Я кладу руку ей на плечо:

— Мэри, я думаю, Сюзанне лучше остаться с вами. Как только смогу, я начну посылать на нее деньги.

Я умолкаю; из груди сестры вырывается сдавленный вздох. Я торопливо продолжаю: уверенным, деловым тоном.

— Я завещаю ей все свои средства, так что она не станет финансовой обузой для Энтони. И вам не составит труда найти ей мужа. Только одна просьба…

По розовым щекам Мэри струятся потоки слез. В ее потрясенном взгляде мешаются недоверие, облегчение, ужас.

— Н-но ведь она… т-твоя… — заикается от волнения сестра — несмотря на радость, она не может понять моего решения.

— Так вот, что касается просьбы, — повторяю я. — У меня есть маленький автопортрет, который я хотела бы подарить Сюзанне. Оставляю на твое усмотрение, как ей объяснить.

— Ее не должны затронуть никакие скандалы, — шмыгает носом в платок Мэри.

— Разумеется, — соглашаюсь я. — «Да, я грешна… но не позволь проклятью, что над моею головой довлеет, ее коснуться».

Мэри поднимает красные, заплаканные глаза.

— Какие красивые слова, Элиза.

— Это из стихотворения мисс Лэндон, — взволнованно объясняю я. — Мне однажды сказали, что ни один мужчина не позволил бы своей жене пригласить в дом мисс Лэндон. Я не хочу такой судьбы для Сюзанны.

— А я — для тебя, — куда более решительно и жизнерадостно произносит Мэри. — Скандалы и нарушение приличий еще никому не шли на пользу.

Я рассеянно киваю. Меня поражает, что я могу сделать для Сюзанны больше в роли ее тети, чем когда была ее несчастной злополучной матерью. И все же…

— Пойду, скажу Энтони — он обрадуется, — хлопает в ладоши Мэри. — И надо поговорить с кухаркой — она в расстроенных чувствах и чуть ли не уходить собралась. Ей почему-то взбрело в голову, что я забыла свое место и стала хозяйничать на кухне еще до того, как она встала.

Мэри смеется очевидной нелепости этой мысли. Не успеваю я признаться в своем кухонном преступлении, как она спешит к лестнице и вновь начинает командовать:

— Хэммонд, ты почему до сих пор не одет? Энтони, не прячься. Бесси, скажи кухарке, что я сейчас приду… Кто-нибудь может вывести собаку?

Мне очень приятно, что Мэри воспрянула духом и что она горячо любит Сюзанну. Меня лишь гнетет мысль о «скандалах и нарушении приличий». В этих словах есть какая-то обреченность, окончательность приговора. Недвусмысленное указание, которое делает мою мечту посвятить кулинарную книгу Сюзанне непростительной глупостью. «Нужно придумать новое посвящение», — думаю я, возвращаясь в свою комнату, чтобы собрать вещи. В голове крутятся слова. Строчка из миссис Хеманс? «Памяти мисс Лэндон?» Мама, несомненно, ждет, что я посвящу книгу ей… А может, я должна посвятить ее Мэри, из благодарности? Или папе, который дал мне образование, а сам теперь живет в ссылке?

Я трясу головой, пытаясь отогнать назойливые мысли. Гораздо приятнее думать о цукатах и леденцах. Тряский экипаж везет меня в Колчестер, затем я пересаживаюсь в другой, следующий до Тонбриджа, и всю дорогу думаю о Сюзанне. Она обязательно должна унаследовать от меня что-то существенное, будь то деньги или… или… Лишь к концу поездки я спохватываюсь, что вернулась с пустыми руками, забыв купить миндаль в шоколаде или имбирные леденцы для Энн.

Глава 56

Элиза

Пудинг ее величества

Не могу отделаться от мысли, что должна посвятить свою кулинарную книгу Сюзанне. Вернувшись в Бордайк-хаус, я снимаю с полки «Домашнюю кулинарию», в предисловии к которой ясно говорится, что писательница посвящает книгу своим дочерям. Я с завистью перечитываю эти слова. Затем мой взгляд падает на титульный лист, где написано: «От леди». И мне приходит в голову новая идея. Если я опубликую свою книгу анонимно, по примеру этой безымянной «леди», то, вероятно, ничто не помешает мне посвятить ее Сюзанне. Это будет мой подарок дочери, вместе с будущими доходами от книги.

Размышляя об этом, я замечаю внизу страницы строчку, которой не видела раньше: «Шестидесятое издание».

У меня внезапно пропадает всякое желание оставаться неизвестной. Даже ради Сюзанны. Перед моим мысленным взором встает книга — все шестьдесят изданий, с моим именем, украшающим первую страницу и вытисненным на корешке. От этого видения меня бросает в дрожь, хотя в то же время я словно становлюсь выше и сильнее. Я всегда жила, полагаясь на волю случая, но если моя книга выдержит шестьдесят изданий, Сюзанна унаследует приличное состояние. Она обретет свободу, подобно джентльмену или обеспеченной вдове. Я взвешиваю в руке «Домашнюю кулинарию» и представляю, как моя книга переходит из рук в руки: ее передают дочерям, соседям, друзьям и знакомым. Я уверена, что рецепты могут говорить: у них свой язык. А писать анонимно — обыкновенная трусость. Скрываясь под вымышленным именем, мы лишаем свой труд определенности, столь необходимой новоиспеченным домохозяйкам. Я смотрю на полку с книгами: «Королевский кондитер» Мари-Антуана Карема, «Кулинария» Элизабет Раффолд, «Искусство кулинарии» Ханны Гласс, «Кулинарное искусство» Клермонта. Их имена гордо сияют на корешках. Все эти кулинарные писатели — мои друзья. Они не просто научили меня готовить, а протянули руку дружбы. Несмотря на то что выводили меня из себя неправильно отмеренными ингредиентами или косноязычным слогом. Они скрасили мое одиночество, стали надежными помощниками. Я переворачиваю книгу миссис Ранделл, рассматриваю безымянный корешок и качаю головой. Друзья не бывают безымянными. Какая женщина согласится на анонимную дружбу?

Распахивается дверь, и входит Энн — так быстро и решительно, что я забываю даже о шестидесяти изданиях.

Она спрашивает, как прошла поездка и как поживает моя сестра, а затем вдруг говорит:

— У нас сегодня очень много дел, мисс Элиза?

Она произносит это таким переливающимся голосом, точно проглотила целую тарелку золотых слитков, и меня на мгновение охватывает зависть к ее простой, безыскусной жизни. Да, она знала голод и холод, но ей никогда не приходилось бороться с собственным тщеславием, чувствовать себя старой девой, которая должна поступать в соответствии с неписаными правилами или испытывать хлесткое неодобрение окружающих. Она просто живет.

Энн смотрит на меня, точно прочла эту зависть в зеленом блеске моих глаз, а затем вдруг говорит:

— Или вы будете работать над пьесой?

— Я собираюсь навестить леди Монтефиоре, — неожиданно для себя выпаливаю я. — Она будет рада прочесть мою пьесу, а мне хотелось бы познакомиться с ее подругой из театра, мисс Келли.

Меня охватывает непреодолимое желание закончить пьесу, увидеть ее на сцене, услышать, как написанные мной слова звучат с театральных подмостков. И в то же время я слышу призыв своей кулинарной книги. В голове гудят сотни рецептов, которые мне не терпится испытать.

— Так мало времени, — бормочу я себе под нос.

— Пока вас не было, я работала над новым блюдом, — сообщает Энн, повязывая передник. — Пудинг. Молоко, сливки, ваниль, яйца и сахар.

— А, ванильный крем, — отзываюсь я, немного смущенная ее веселой уверенностью, — и как, свернулся?

Будто не услышав вопроса, Энн рассказывает, что украсила свое творение веточками консервированного барбариса.

— Хотите посмотреть? — спрашивает она и, не дожидаясь ответа, несется в кладовую и выходит оттуда с чистой салфеткой, переброшенной через руку, и моим лучшим блюдом, на котором подрагивает огромный, круглый, как полная луна, белоснежный пудинг, украшенный переплетенными веточками барбариса с блестящими темно-красными ягодами.

Я на миг теряю дар речи. Это шедевр.

Энн протягивает мне маленькую ложечку:

— Попробуйте, мисс Элиза. Я решила, что вы должны попробовать первой.

Я погружаю ложку в пудинг, с любопытством подношу к губам. И на меня вдруг снисходит безмятежность, в которой без остатка растворяются мои сомнения по поводу того, кому посвятить книгу, тревога, чувство вины. Остаются только сливки и ваниль. Мне приходит в голову, что хотя этот великолепный пудинг — творение Энн, она сама отчасти — мое творение, а я отчасти — ее. Приготовление пищи — своего рода театр, и мы сейчас выступаем на сцене.

— А ты уже придумала название? — Я киваю на пудинг, вновь восхищаясь удачной идеей с барбарисовыми веточками. — Может, «Барбарисовый крем»?

Энн улыбается, скорее себе, чем мне:

— Я назвала его «Пудинг Ее Величества».

— В честь королевы Виктории, — одобрительно киваю я.

— Нет, — отвечает она. — В честь моей мамы, которая умерла и была похоронена без моего ведома.

Ложка выскальзывает у меня из руки. Почему Энн не сказала, что ее мама умерла? Мне больно и обидно, однако Энн просто вытирает глаза салфеткой и вновь поворачивается к пудингу.

— Я не хочу говорить о маме. Кроме того, я назвала его и в вашу честь, мисс Элиза. Теперь вы — моя королева.

У меня перехватывает горло, а Энн продолжает:

— У меня объявился новый богатый родственник, только я не могу ничего больше рассказать, потому что это секрет!

И вновь я теряю дар речи. Видимо, у нее горячка. Наверное, бедную девочку так потрясла смерть матери, что она лишилась рассудка. Однако вид барбарисового пудинга убеждает меня, что это не так. Меня охватывает паника, превосходящая удивление, и замешательство, и радость от того, что Энн назвала меня своей королевой.

— Богатый родственник? — удивленно переспрашиваю я.

В голове полная неразбериха. Она что, теперь уйдет от меня и будет жить у своего богатого родственника? Ухаживать за овдовевшим отцом? Или устроится на знаменитую кухню месье Сойера, где работает ее брат? Понятно, почему она так весела! Неудивительно, что у нее даже походка изменилась: не идет, а парит над землей.

— Да, — говорит она, кося глазом в окно. — Я не могу выдавать секрет, но благодаря этому я стала… храбрее. И еще оттого, что папа вновь получил работу, и я сама сделала и назвала пудинг.

Она вновь смотрит мне в глаза, и я не вижу в ее взгляде привычного смущения.

— Это все благодаря вам, мисс Элиза. Вы… как это сказать…

Она шевелит губами, подбирая правильное слово.

— Придала тебе смелости?

— Больше… Вы меня… вскормили.

Энн поднимает голову, довольная, что нашла удачное слово, и умолкает, а я жду, когда она сообщит об уходе. Вместо этого она разворачивается и уносит «Пудинг Ее Величества» в буфетную. А я размышляю о новоявленной храбрости своей помощницы. Придется ли ей уйти? Хватит ли на моей кухне места для двоих смелых шеф-поваров? Все эти вопросы и сомнения не умещаются в голове, и я возвращаюсь к книге миссис Ранделл, а от нее — вновь к своей собственной. Кому же ее посвятить? Я вытираю жирный отпечаток пальца на корешке, смахиваю мучной след. Энн! — осеняет меня. — Конечно, Энн… Нет, не годится. Еще ни одна писательница на свете не посвящала книгу прислуге, да и мама придет в бешенство. Я должна придумать посвящение, которое будет включать и Энн, и Сюзанну, и каждого, кому нужен соратник на кухне, и всех, кого выгнали из собственной кухни… бедных и богатых, семейных и одиноких, евреев и язычников… Постепенно в голове начинают складываться слова. Они должны быть ясными, простыми и точными. Как мои рецепты. Как я…

Закрыв глаза, я слышу дыхание огня в печи, пение Энн в буфетной, мелодичный перезвон посуды. Из этой кухонной музыки рождается строчка. Ясная, простая, совершенная. Идеальное посвящение:


«Молодым домохозяйкам Англии».


Я записываю слова на листке и вставляю меж страниц пьесы. И тихонько повторяю:

— Молодым домохозяйкам Англии… Молодым домохозяйкам Англии.

Мне нравится, как это звучит. Да. То, что нужно.

Эпилог

1861

Гринвич, Лондон

Энн

Я нахожу ее кулинарную книгу на дне сундука, где храню запасные одеяла для оставшихся без матери дочерей мистера Уитмарша. «Современная кулинария». Невероятно солидная и красивая книга в бордовом кожаном переплете, с тиснением на корешке, прошитая по краям, а как ярко сияют золотые буквы ее имени! Открыв книгу на титульной странице, я не могу сдержать улыбку:

«Современная кулинария, все разделы: удобная и практичная система для использования в семьях… Все рецепты тщательно отработаны и даются с максимальной точностью…». О Господи! Как скрупулезно мы их отрабатывали!

Я открываю оглавление, кладу книгу рядом с так называемым «подарком» мистера Уитмарша, «Руководством по ведению домашнего хозяйства от миссис Битон» и начинаю сверять рецепт за рецептом. К пяти часам я едва осиливаю четвертую часть, но уже понимаю, откуда дует ветер. Миссис Битон украла не меньше трети наших рецептов. Те же блюда, но скучные и выхолощенные, с новыми названиями. Правда, она размещает ингредиенты в начале, а не в конце. Разумно. Перечитывая наши рецепты, я начинаю тихонечко напевать себе под нос, как раньше. До того, как я пришла в дом мистера Уитмарша, и он сказал, что всегда обедает в клубе «из карьерных соображений». До того, как его дочери отказались есть что бы то ни было, кроме пересушенных бараньих котлет с обычной вареной картошкой и безвкусного рисового пудинга. Придя в этот дом, я пала духом. Мистер Уитмарш хотел, чтобы я стирала его рубашки и платьица его дочерей, скребла полы и кипятила ветошь, которая нужна ему как главному провизору в Королевской больнице Гринвича. Он давал мне деньги на котлеты, картофель, рис и молоко. Ни пенни больше. А сам тем временем отращивал толстый живот, питаясь из карьерных соображений зеленым черепаховым супом и жирными пудингами в клубе.

Я откладываю книги в сторону, беру лист бумаги и пишу список покупок. Завтра приготовлю настоящий обед. Как мисс Элиза. Иначе зачем он подарил мне кулинарную книгу? Выписывая ингредиенты своих любимых блюд, я вспоминаю вкусы и ароматы. Они проникают под язык, собираются в ямке у основания горла. Связка жирных молоденьких куропаток, свежие шампиньоны, портвейн, мелкая соль, плотный ароматный огурец, самый свежий зеленый шпинат. А что на десерт? Ну конечно, «Изысканный пудинг бережливой хозяйки». Как же ей нравилось это название! И очень подходило, ведь она сама отличалась изысканностью и бережливостью. Я вношу в список пудинг с изюмом, молоко, свежие яйца, лимонную цедру, горький миндаль, несколько капель ратафии.

Я не говорю никому ни словечка, а два дня спустя сообщаю мистеру Уитмаршу, что сегодня он обедает дома. Он озадаченно смотрит на меня. Моя рука игриво скользит в вырез платья, и я выпаливаю: «Из карьерных соображений, сэр». И бесстыдно подмигиваю.

К его возвращению девочки уже накормлены пережаренной бараниной и унылым рисовым пудингом, а стол накрыт, точно алтарь для жертвоприношений. Самая красивая дамасская скатерть. Дорогой веджвудский фарфор. Лучший хрусталь. Изящные серебряные вилки. Свежий букетик шалфея, подвешенный к потолку для отпугивания мух. Мистер Уитмарш подозрительно принюхивается, точно думает, что я собираюсь его отравить. Затем оглядывает стол, накрытый на двоих, и хмурится.

— Я обедаю не один?

— Если позволите, я составлю вам компанию, сэр.

Я вспыхиваю: прислуга не должна предлагать такие вещи, даже если делит с хозяином постель.

— Все приготовлено и стоит на подогреве, но если вы против, я поем внизу.

Ну и наглость! Я и сама не ожидала от себя такой прыти. Мистер Уитмарш лишь вздергивает кустистую бровь и пожимает плечами. Я сажусь на стул с высокой спинкой и расстилаю на коленях салфетку. Точно замужняя дама, обедающая с супругом.

За обедом — жареные на вертеле куропатки, фаршированные лесными шампиньонами, грибной соус с портвейном, тушеные огурцы и запеченный в формочках шпинат, щедро политый маслом, — я рассказываю ему о своей прежней жизни. Как мы с мисс Элизой десять лет трудились над кулинарной книгой, и она хотела, чтобы там было и мое имя, а я отказалась. Посчитала, что это неудобно. Мы даже поссорились из-за этого, она не понимала, почему я не хочу, и смертельно обиделась. А потом я узнала, что у нее есть ребенок, девочка, которую она скрывала от меня все эти годы. Тогда уж обиделась я. Ведь к тому времени мы стали настоящими подругами.

Мистер Уитмарш ест, пьет, одобрительно кивает. Наверняка думает о лекарствах, которые будет выдавать завтра. А я продолжаю вспоминать свое прошлое… По глупым, достойным сожаления причинам я ушла из Бордайк-хауса. Мисс Элиза просила меня остаться и помочь с новой книгой о хлебе. Но мы слишком долго пробыли вместе — готовили еду бок о бок по пятнадцать часов в день, и так десять лет. Она полюбила читать нотации. Всегда злилась на бедность и несправедливость, хотя не голодала в своей жизни ни дня! Уже потом, когда она жила в Хэмпстеде и работала над книгой с рецептами хлеба, отправила мне подписанный экземпляр нашей книги. Она писала, что ей помогает «племянница». Даже тогда отказывалась признать, что это ее дочь. Еще она писала, что пьеса имела большой успех, только она больше не пишет ни стихов, ни пьес — быстро устает, утратила живость ума, забывает самые простые вещи. Она забыла написать свой полный адрес, только «Элиза Актон, Хэмпстед, Лондон». Как я могла ей ответить, спрашивается?

Мистер Уитмарш слушает меня вполуха. Когда я задаю этот вопрос, он жует, кивает и говорит, что никогда не ел ничего вкуснее, и почему я скрывала, что так хорошо готовлю.

— А потом она умерла, — продолжаю я, пропустив мимо ушей его вопрос, как он пропустил мой. — И мне кажется, она сошла с ума, ведь именно так начиналось медленное угасание моей матери. Она тоже забывала всякие мелочи… И я так сильно испугалась, что не хотела думать о мисс Элизе, читать нашу книгу или готовить еду. А теперь…

Я умолкаю, задумавшись, как лучше объяснить ему, что миссис Битон, присвоившая наши рецепты, напомнила мне о быстротечности жизни. Мы живем только раз, жизнь коротка, значит, надо хватать все, что можешь, а не ждать, пока испортится и сгниет.

Он поднимает бровь, подносит к губам косточку и шумно обсасывает.

— Лучше, чем в клубе, значительно лучше, и все это время ты, моя милая Энн, скребла полы…

Я откладываю вилку и нож.

— Мне надоело скрести полы и готовить пересушенные котлеты для ваших дочерей, сэр. Я хочу быть настоящей кухаркой. Вы можете приглашать к себе друзей. Миссис Битон — я презрительно выплевываю ее имя, как ей не стыдно! — пишет, что домашние обеды вошли в моду в культурном обществе.

— Только в домах, где есть женщина, выступающая хозяйкой, — коротко возражает мистер Уитмарш, позабыв добавить «моя милая Энн». — Я не могу приглашать жен своих коллег, если у меня самого нет супруги.

Я набираю побольше воздуха:

— Мне надоело быть вашей прислугой. Я хочу стать миссис Уитмарш, каждый день готовить вам ужин, общаться с вашими друзьями и их женами. И спать в вашей постели каждую ночь.

Мое лицо пылает, но я смотрю ему прямо в глаза. Если он откажется, я уйду и поищу место кухарки. Месье Сойера уже два года нет на свете, и Джека тоже. Но есть и другие места. Я слышала, что леди Монтефиоре открыла еврейскую суповую кухню в Ист-Энде. Может, она возьмет меня…

Мистер Уитмарш смотрит в тарелку и задумчиво прихлебывает грибной соус с портвейном. Затем поднимает голову и улыбается:

— А как ты думаешь, моя милая Энн, зачем я купил тебе книгу по домоводству?

Туман в голове проясняется.

— Значит, ты принимаешь мою руку, дорогой Бенджамин?

— Только в том случае, если ты готовишь десерт не хуже, чем куропаток, — смеется он.

— Еще лучше, — говорю я. — «Изысканный пудинг бережливой хозяйки» — лучший десерт на всем белом свете.

Благодарности

Я хотела бы поблагодарить за поддержку и вдохновение свою мать Барбару, познакомившую меня с двойным удовольствием готовить и читать кулинарные книги, когда я еще пешком под стол ходила; мою свекровь Джун за ее превосходную коллекцию английских кулинарных книг и за то, что она научила моего мужа готовить в раннем детстве; моих первых читателей: маму, мужа Мэтью, Шарон Галант и Томасин Чиннери из литературного агентства «Цайтгайст», и мою подругу Рейчел Арис. Все они оказали мне неоценимую помощь. А также библиотеку Гладстона, где я рассказывала об Элизе перед аудиторией, которая слушала (и поглощала торты и печенье по ее рецептам) с таким энтузиазмом, что я решила прекратить исследования и взяться за книгу; антикварные кулинарные коллекции Британской библиотеки, Лондонской библиотеки, библиотеки Гилдхолла, библиотеки Уэллкома; школьного архивариуса из Тонбриджа Беверли Мэтьюс, эмеретированного профессора Мэгги Хамм, разумеется, свою семью — Мэтью, Имоджен, Брайони, Саскию и Хьюго, всегда послушно съедавших блюда, на которые вдохновляла меня Элиза. Спасибо вам всем!

Особая благодарность командам из разных стран, за то что внесли свой вклад в издание «На кухне мисс Элизы»: моему агенту в США Клер Андерсон-Уилер, которая обладает непревзойденным талантом придумывать названия; Лючии Макро и ее великолепной команде из «Уильям Морроу» (Асанте Симонс, Даниэль Финнеган и Холли Райс) за прекрасную редактуру и дизайн; моему агенту в Великобритании Шарон Галант, проделавшей огромную работу, пока Сара-Джейд Виртью и ее талантливая команда (особенно Элис Роджерс) из «Саймон и Шустер» с энтузиазмом работали над книгой. И конечно же, спасибо всем издателям и переводчикам, работающим в настоящее время над переводом таинственных кулинарных терминов, которые использовали Элиза Актон с Энн Кирби. Желаю удачи.

А особенно я признательна самой Элизе Актон и всем женщинам в истории, которым хватило смелости писать под своим именем. Этим романом я хотела показать, насколько непросто давалось им это решение.