Тони Кент

Покушение на убийство

Моим родителям — за все… И Виктории — за все остальное…
Tony Kent.

KILLER INTENT.

Copyright © Tony Kent 2018.





© Куц А., перевод на русский язык, 2020.

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2020.

Один

Джошуа почувствовал прилив адреналина, посмотрев вниз, на площадь. Он был на высоте двухсот футов, на острие шпиля церкви эпохи Регентства. Отсюда ему был виден каждый заполненный людьми уголок внизу. Знакомое ощущение от выброса адреналина разлилось по телу. Это была высшая точка напряжения любого задания, момент, когда отступать некуда; это было то, ради чего он жил.

В оптический прицел винтовки ему была видна каждая деталь. Джошуа жадно впитывал информацию, лишь на мгновения отвлекаясь на потенциальные препятствия. Менее опытному профессионалу потребовалось бы больше времени, чтобы взвесить и оценить все данные. Джошуа же был очень подготовленным.

Он отодвинулся от прицела — тот показал ему все, что мог. Вместо этого он оглядел толпу внизу невооруженным глазом. Толпа была несметная. Он не в первый раз задался вопросом о том, насколько неподходящим было место. Джошуа понимал политический аспект. Где, как не на Трафальгарской площади, лондонском памятнике военной славы, чествовать героев недавней войны на Ближнем Востоке? Однако исторический резонанс отнюдь не делал площадь более безопасной.

Хаос внизу заставил губы Джошуа искривиться в мрачной улыбке. За местностью могут следить лучшие мировые охранные структуры, но любые проблемы на их пути сыграют Джошуа на руку. В данный момент имя этим проблемам — легион.

Джошуа вновь взялся за винтовку.

Едва заметным движением ствол взметнулся вверх, а глаз Джошуа скрылся за прицелом. Пристально осмотрев крыши ближайших строений, Джошуа меньше чем за минуту обнаружил девятнадцать снайперов. Редко, можно даже сказать, в уникальных случаях, ему это удавалось так быстро. Но, с другой стороны, это дело само было уникальным. Все предыдущие задания в длинном послужном списке Джошуа объединяло одно: необходимость скрываться, чтобы достичь цели. Но только не сегодня; сегодня Джошуа обязан был быть на виду. В противном случае каждому из тех девятнадцати стрелков было бы весьма интересно, куда подевался их двадцатый коллега.

Два

Менее чем в четырехстах ярдах, у окна, стоял Джо Дэмпси. Обзор у него был столь же прекрасный, как у Джошуа. Чего нельзя было сказать о его настроении.

Половину своей жизни Дэмпси занимался тем, что находил и нейтрализовал угрозы, предвидел непредвиденное и немыслимое. Восемнадцать лет такой работы на любом оставят отпечаток, и Дэмпси не был исключением. Он всюду видел опасность и иногда задавался вопросом, выучка ли тому виной или обычная паранойя. Но сегодня такие вопросы его не волновали. Сегодня опасность была очень реальной.

— Внизу, как я погляжу, без изменений? — Мягкий голос с отчетливыми эдинбургскими переливами прервал размышления Дэмпси, и тот повернулся к говорившему.

Каллум Макгрегор сидел за единственным столом в комнате. Начальник Департамента внутренней безопасности[1] был мужчиной исполинских размеров: под два метра ростом и весом больше ста двадцати килограммов, он целиком занимал пустой стол.

Дэмпси молча подошел к начальнику. Будучи сам крупным, двигался он легко, и, придвинув стул к противоположной стороне стола, не дожидаясь разрешения, сел.

Он посмотрел Макгрегору в глаза.

— Изменений не будет, Каллум. Мы не можем контролировать столь большое и открытое пространство. — Его голос был более резким, напряженным и менее деликатным, чем у Макгрегора. Этого стоило ожидать: у Макгрегора был голос дипломата, у Дэмпси — голос, грозивший дипломату.

— Ты ведь знаешь, что учишь не того, Джо. Но это ничего не меняет — мы сделаем все, что в наших силах.

— Наших сил недостаточно.

Ответ Дэмпси был грубоватым, но не нарушал субординации; Макгрегор был выше чином, но взаимное уважение стирало звания. Он продолжил:

— Дело не только в цифрах, там семь разных агентств, Каллум, и все работают независимо друг от друга. Бог знает зачем нам столько. Если бы мы остановились на одном, то могли бы следить за всем как следует.

— Американцы никогда не доверили бы нам охрану президента Ноулза, Джо. Это было очевидно еще до угрозы Томпсону.

Все это Дэмпси уже знал.

— А мы бы не позволили им работать в одиночку. Мы ни за что не рискнули бы потерять кого-либо из высокопоставленных лиц — президента или бывшего президента — на британской земле. То есть нянек было слишком много еще до того, как наши отдельные ведомства начали склочничать за место. Учитывая все это, бардак мог бы быть в разы хуже.

Дэмпси откинулся на стуле. Его раздражало, когда Макгрегор был прав, что случалось весьма часто. Но даже зная причину, совладать с фактами было непросто: на мероприятие приедут и бывший, и нынешний президенты США. Даже без британских политиков, путающихся под ногами — а они непременно будут путаться под ногами, спасибо огласке, — это не что иное, как ночной кошмар.

Если сегодня планируется теракт, подумал Дэмпси, предотвратить его сможет только чудо.

Оживший в ухе наушник прогнал эту мысль.

— Президент покинул Музыкальную комнату. Бамбук выдвинется через девять минут. По моему сигналу: три, два, один — вперед.

Секретная служба США больше ста лет охраняет президентов страны, даже тех, кто уже покинул пост. За это время технику отточили до совершенства: четыре коротких предложения — это все, что требуется, чтобы предупредить каждого агента.

Обратный отсчет пошел.

Дэмпси сверил часы, когда голос сказал ему в ухо: «Вперед». Макгрегор сделал то же самое. Эти двое видели больше боевых действий, чем среднестатистический пехотный взвод. Им доводилось выполнять тайные задания по всему миру, и по сравнению с ними сегодняшнее было плевым делом. И все же Дэмпси мучило предчувствие.

Он встал, и его рост под метр девяносто выгодно подчеркнул прямую, как шомпол, военную выправку. Благодаря росту в сочетании с мощным телосложением, которое угадывалось даже под костюмом, Дэмпси выглядел устрашающе. Картину дополняли темные пронзительные глубоко посаженные глаза и лицо, на котором лежал отпечаток жизни, прожитой в опасности. Он не был неприятным мужчиной — напротив. Но когда это было необходимо, Джо Дэмпси умел вселять ужас.

Сейчас же он встретился взглядом с Макгрегором — и все было ясно без слов: беспокойство на лице начальника было достаточно красноречивым.

Возможно, в конце концов, не у одного Дэмпси было дурное предчувствие.

Три

— Президент покинул Музыкальную комнату. Бамбук выдвинется через девять минут. По моему сигналу: три, два, один — вперед.

Джошуа не мог определить акцент, с которым говорил человек, произнесший это. Откуда-то с Восточного побережья — но откуда именно? Неспособность ответить на этот вопрос беспокоила его больше, чем следовало бы. Миллионы людей по всему миру разделяли его одержимость деталями, контролем, ритуалами. Для многих это было изнурительным обсессивно-компульсивным расстройством, способным разрушить жизнь. Но для Джошуа это было чем-то иным. В его работе внимание к деталям зачастую разделяло жизнь и смерть; и в этом мире такое состояние Джошуа помогало ему быть идеальным киллером.

Джошуа сверил часы по команде «Вперед» и почувствовал обжигающий импульс, подпитываемый еще одним выбросом адреналина. Сигнал поступил из службы охраны президента и заставил Джошуа сосредоточиться. Ровно через девять минут президентский кортеж покинет Букингемский дворец, после чего проследует по Мэллу[2] и прибудет на Трафальгарскую площадь чуть менее чем через 13 минут. Секретная служба, как всегда, работала как часы.

Так же, как и Джошуа. Адреналин по-разному влияет на людей: одних он вводит в состояние «бей или беги», на других — меньшинство — нагоняет страх. И еще меньшему числу людей адреналин дает холодную ясность мысли, когда время будто замедляется, а каждый шаг обдуман, просчитан и фатален. Многие назвали бы это социопатией, если не хуже. Джошуа называл это профессионализмом.

Именно этот профессионализм и овладел им сейчас. Одним стремительным движением Джошуа бегло просмотрел крыши в седьмой и последний раз — это число уже давно его успокаивало. Семь осмотров местности, семь подтверждений того, что команда на месте и каждый из снайперов находится на своей позиции. Все вместе они прикрывали Трафальгарскую площадь со всех сторон. Но ни одна из их сторон не имела значения. Только один угол обзора будет важен сегодня.

И этот угол уже был занят Джошуа.

Это была еще одна из ряда отлично спланированных заказчиком деталей. К этому моменту Джошуа иного и не ждал. Команду из двадцати снайперов, мужчин и женщин, сколотили в ходе политического перетягивания каната: половину — из антиснайперского подразделения Секретной службы США, в результате чего осталось десять мест для британского личного состава. Пятерых взяли из команды защиты[3] и пятерых — из контртеррористической команды[4]. По крайней мере, таков был план.

В последний момент Джошуа заменил одного из старших контртеррористических сотрудников и не позволял себе думать о том, как это удалось осуществить. Разумеется, ему было любопытно, и, возможно, однажды удастся это узнать. Но сегодня ему было достаточно того, что каким-то образом он был частью той самой команды, которая должна была бы его остановить. За годы работы Джошуа нашел много способов подбираться к своим жертвам. Ни один из них не был настолько пропитан иронией.

Он повернул свой прицел обратно к площади. С тех пор, как он впервые посмотрел вниз, прошло полчаса. Толпа на территории, отгороженной от зоны для приглашенных гостей, выросла втрое, до предела. Внизу собралось две тысячи женщин, мужчин и детей, и их всех припекало не по сезону теплое октябрьское солнце.

Джошуа было все равно, десять их или десять тысяч, — его интересовал лишь один человек из толпы: маленький жилистый мужчина, одетый в поношенный твидовый костюм и сидевший в двадцать третьем ряду у прохода. В инструкции так и было написано. Кортеж все еще был в нескольких минутах езды, но объект Джошуа был на месте, и с этого момента он не покинет линию огня.

Четыре

— Ты уверен, что отсюда хороший обзор? — Сара Трумэн задавала этот вопрос уже, наверное, десятый раз за последние пару минут.

— Такой же хороший, как и внутри заграждений, — ответил Джек Магуайр. — Если хочешь лучше, нужно подняться выше. А для этого нужно выйти за пределы площади.

Джеффри Арчер

Магуайр кивнул в сторону ближайших крыш. Сара проследила за его кивком. Мгновение она, казалось, обдумывала их варианты. На ближайшем церковном шпиле был виден стрелок, как напоминание о том, что вход во все здания рядом был запрещен.

Воровская честь

Сара повернулась обратно к Магуайру:

— Просто кажется, будто мы немного сбоку. Будь мы прямо напротив сцены, ракурс был бы лучше, разве нет?

Джеффри и Барбаре
— Конечно. Главным образом, с лучшим видом на затылки.

Часть первая

Магуайр ответил отрывисто, но с улыбкой. Он мог понять ее беспокойство. Для Сары (намного больше, чем для него) сегодняшний день очень важен Канал впервые доверил ей репортаж главных событий. Магуайр волновался бы, если бы Сара не нервничала.

«Когда в ходе истории человечества…»
— Готова к небольшой репетиции? — спросил Магуайр, фокусируя объектив.

Глава I

Нью-Йорк, 15 февраля 1993 года

— Готова как никогда.



Антонио Кавалли пристально посмотрел на араба, который, по его мнению, был слишком молод для заместителя главы миссии.

Магуайр видел, что улыбка Сары была натянутой, что она старалась скрыть волнение. Живот у нее наверняка скрутило, подумал он, но она справится.

— Сто миллионов долларов, — медленно проговорил Кавалли с нарочитым уважением к каждому слову.

Чётки в тщательно ухоженной руке Хамида Аль-Обайди издали щелчок, заставивший Кавалли поморщиться.

И Сара быстро доказала его правоту. Сняв резинку с аккуратного хвостика, она распустила свои длинные каштановые волосы и запустила в них пальцы. Это был ее своеобразный ритуал перед каждой съемкой, эдакий переход из закулисья на сцену; суеверие, почти такое же бессмысленное, как кроличья лапка[5] или четырехлистный клевер[6].

— Сто миллионов вполне приемлемая цена, — в заученной английской манере ответил дипломат.

Кавалли кивнул. В этой сделке его беспокоило только то, что Аль-Обайди даже не пытался торговаться. Тем более, что предложенная американцем сумма была вдвое выше той, которую он надеялся получить. Горький опыт научил Кавалли не доверять тем, кто не торгуется. Это неизменно означало, что они изначально не собирались платить по счетам.

Сара встала в центр кадра:

— Если цифра согласована, — сказал он, — нам остаётся только обсудить, где и когда будут произведены платежи.

Араб издал очередной щелчок чётками, прежде чем кивнуть в знак согласия.

— За дело.

— Десять миллионов долларов должны быть выплачены наличными немедленно, — сказал Кавалли, — остальные девяносто миллионов — помещены на счёт в швейцарском банке сразу же после выполнения контракта.

— А что я получу за свои первые десять миллионов? — спросил Аль-Обайди, не отрывая глаз от человека, чьё происхождение было так же трудно скрыть, как и его собственное.

— Ничего, — ответил Кавалли, прекрасно понимая, что араб имеет все основания для такого вопроса. В конце концов, если он, Кавалли, не выполнит свою часть сделки, заместитель главы миссии потеряет значительно больше, чем только деньги своего правительства.

Аль-Обайди ещё раз щёлкнул чётками: он знал, что выбирать ему не приходится. Чтобы только встретиться с Антонио Кавалли, он потратил целых два года. Тем временем в Белом доме обосновался президент Клинтон, а его собственный лидер все сильнее сгорал от нетерпения отомстить. Аль-Обайди знал, что если он не примет условия Кавалли, ему никогда не найти другого, кто был бы способен выполнить задание до четвёртого июля.

Улыбка Магуайра стала шире. Он долгие годы работал с телерепортерами и актерами, привык к их нарциссизму и потерял счет кадрам, упущенным, пока звезде поправляли макияж. Но последние два года все было иначе. Не потому, что с Сарой и смотреть было не на что. Высокая и стройная американка, она была по-своему красива и не менее привлекательна, чем предыдущие коллеги Магуайра. Сара, конечно, не была классической красавицей, но почему-то так было даже лучше. И в отличие от остальных она была абсолютно не тщеславна, по крайней мере, насколько Магуайр мог судить.

Кавалли взглянул на огромный портрет Саддама Хусейна над столом дипломата. Его первый контакт с Аль-Обайди произошёл вскоре после окончания войны[1]. Тогда американец отказался иметь дело с арабом, поскольку не верил, что его лидер доживёт до того времени, когда может состояться их предварительная встреча. Однако проходил месяц за месяцем, и Кавалли стало ясно, что его потенциальный клиент протянет дольше, чем президент Буш. Поэтому американец согласился на пробную встречу с арабом.

Законченный ритуал словно вдохнул в Сару новую жизнь; ее предсъемочный мандраж теперь был скрыт за искренней улыбкой и блеском зеленых глаз. Магуайр засиял от гордости.

Местом встречи был выбран офис заместителя главы миссии на 79-й Восточной улице Нью-Йорка. И хотя это место было слишком людным, на взгляд Кавалли, выбор его служил подтверждением серьёзности намерений стороны, изъявившей готовность вложить сотню миллионов долларов в такое отчаянное мероприятие.

— Чему ты разулыбался?

— Как вы хотите, чтобы были выплачены первые десять миллионов? — поинтересовался Аль-Обайди, словно спрашивал риелтора о первом взносе за небольшой домишко на не самой престижной стороне Бруклинского моста.

— Ничему. Давай, начинаем.

— Вся сумма в старых некрапленых стодолларовых купюрах должна быть помещена в нашем банке в Ньюарке, штата Нью-Джерси, — сказал американец. — И, господин Аль-Обайди, — глаза Кавалли стали похожи на две узенькие щёлки, — не буду напоминать вам, что у нас есть машины, способные проверять…

Магуайр еще раз перефокусировал объектив, перед тем как поднять большой палец — сигнал к началу:

— Вам не надо беспокоиться по поводу соблюдения нами своей части сделки, — перебил Аль-Обайди. — Эти деньги, как говорят у вас на Западе, всего лишь капля в море. Единственную озабоченность у меня вызывает сейчас только ваша способность выполнить своё обязательство по контракту.

— Вы не стали бы так настаивать на этой встрече, не будь вы уверены в нашей способности провернуть это дело, — парировал Кавалли. — А вот могу ли я быть уверенным в вашей способности собрать столь значительную сумму в столь короткие сроки?

— Мы находимся на Трафальгарской площади в Лондоне, куда с минуты на минуту прибудут официальные лица, дабы почтить память тысяч погибших британцев, которые принимали участие в более чем десятилетнем конфликте в Афганистане и Ираке. В то время как Вооруженные силы Великобритании и ее союзники готовятся пересмотреть свои приоритеты и свою дислокацию, мы собрались сегодня здесь, чтобы поблагодарить тех, кто уже вернулся домой. И тех, кто пожертвовал собой, защищая наш уклад жизни. Вместе со смещением акцента в войне против терроризма на Ближнем Востоке пришло время подвести итоги достигнутого за годы жестокого конфликта. И выразить свое уважение к тем, кто так долго и тяжело сражался. А теперь, пока мы ждем…

— Вам, наверное, будет интересно узнать, господин Кавалли, что деньги уже лежат в сейфе подвала здания Объединённых Наций. В конце концов, вряд ли кому-нибудь придёт в голову искать такую огромную сумму денег в хранилище такой нищей организации.

Улыбка на лице Аль-Обайди указывала, несмотря на отсутствие реакции собеседника, что он был доволен своим остроумием.

Речь Сары затихла, заглушенная приветственными криками с юго-западной стороны площади. Это могло означать лишь одно: кортеж президента прибыл.

— Десять миллионов будут доставлены в ваш банк завтра к полудню, — продолжал Аль-Обайди, вставая из-за стола и давая понять, что считает встречу завершённой.

Заместитель посла протянул руку, и его посетитель неохотно пожал её.

Пять

— Бамбук пробивается сквозь арку. Дилижанс на три, Скиталец, Наемница, След и Соколица на борту. Выстрел, Снег и Тихоня с Воином на четыре в полузащите.

Кавалли ещё раз посмотрел на портрет Саддама Хусейна, повернулся и быстро вышел из кабинета.

Дэмпси бросил взгляд на свои часы; после первого сообщения в офисе Макгрегора прошло двенадцать минут. В том сообщении был обозначен график, который пока соблюдался с точностью практически до секунды. Дэмпси в восхищении покачал головой.



Американцы чертовски хорошо подготовлены.

При появлении Скотта Брэдли аудитория оживилась и тут же притихла.

Но Дэмпси не мог позволить, чтобы эффективная работа Секретной службы успокоила или расслабила его. Они смогли его впечатлить, но ему нельзя было терять бдительность. В противном случае, как показывал горький опыт, все может закончиться гибелью людей.

Он разложил на столе перед собой конспекты и обвёл взглядом зал, переполненный жаждущими знаний первокурсниками с ручками наизготовку.

Дэмпси взглянул на своих девятерых агентов из Департамента внутренней безопасности. Тщательно отобранные солдаты, полицейские и шпионы с выдающейся биографией, они были лучшими из лучших, достаточно неординарными, чтобы привлечь внимание Каллума Макгрегора, и достаточно крепкими, чтобы пройти отбор. Заслужить доверие Дэмпси было непросто, но каждому члену его команды это удалось.

— Меня зовут Скотт Брэдли, — сказал самый молодой профессор на юридическом факультете, — и сейчас я вам прочту первую из четырнадцати лекций по конституционному праву.

Семьдесят четыре пары глаз уставились на высокого и несколько взъерошенного человека, который этим утром, очевидно, не заметил отсутствующей пуговицы на воротнике рубашки и не мог решить, на какую сторону ему зачесать свой чуб.

Девять агентов находились точно на своих позициях: поодиночке стояли в конце каждого прохода на нейтральной полосе между толпой и сценой. На каждом был черный костюм с иголочки, белоснежная рубашка и узкий черный галстук. Завершали образ темные очки, положенные по уставу. Каждого из них в отдельности можно было принять за статиста из голливудского фильма, и только выпуклость пиджаков в районе левой подмышки говорила о том, что с этими ребятами шутки плохи.

— Мне бы хотелось начать нашу первую лекцию с лирического вступления. — Некоторые ручки и карандаши вернулись в исходное положение. — Существует много причин для занятий юридической практикой в нашей стране, — начал он, — но только одна из них достойна вас и, безусловно, только одна из них интересует меня. Она имеет отношение к любому аспекту права, которое может заинтересовать вас, и она, как нельзя лучше, отражена в окончательном варианте рукописи Единогласной декларации тринадцати Соединённых Штатов Америки.

«Мы исходим из той очевидной истины, что все люди созданы равными и наделены их Создателем определёнными неотъемлемыми правами, к числу которых относятся право на жизнь, свободу и стремление к счастью».


Одно только это предложение выделяет Америку среди всех других стран на земле.

Не то чтобы Дэмпси в этом сомневался. Он был полностью уверен, что любой или любая из них исполнит свой долг и будет действовать в соответствии с тем, на что их натаскивали последние двое суток. Сегодня на площади было десять проходов — только по ним можно было преодолеть море стульев, которые временно заполнили огромное, обычно открытое для публики пространство. Девять из этих десяти проходов прикрывали агенты Дэмпси. Десятый — единственный оставленный без присмотра — был особенным. Именно по нему, направляясь к сцене, пройдут особо важные гости. Если что-нибудь должно случиться, оно почти наверняка случится здесь — вот почему это был проход Дэмпси.

С 1776 года наша нация резко продвигалась вперёд на одних направлениях, — продолжая игнорировать свои конспекты, профессор расхаживал по аудитории, взявшись за лацканы своего видавшего виды твидового пиджака, — и быстро откатывалась назад на других. Со временем каждый из сидящих в этом зале тоже может оказаться в числе тех, кто продвигает закон в нашей стране, или тех, кто его разрушает, — он помедлил, обозревая притихшую аудиторию, — но вы наделены величайшим из даров, каким является ваш блестящий ум, чтобы сделать правильный выбор. Когда вы покинете эти стены и окажетесь в реальном мире, вы можете игнорировать Декларацию независимости, как устаревшую и неуместную в наш современный век. Или, — продолжал он, — вы можете избрать путь утверждения закона и тем самым приносить обществу неоценимую пользу. Именно этот путь выбирают великие юристы. Плохие юристы, тут я не имею в виду бездарных, — это те, которые предпочитают обходить закон, балансируя на грани его нарушения. Если в этом зале есть такие, которые собираются пойти по этому пути, я должен сказать, что вы у меня ничего не почерпнёте для себя, поскольку этому не учат. Вы тем не менее можете присутствовать на моих лекциях, однако для вас это будет только присутствие и не более.

От Дэмпси требовалось больше, чем от его агентов. Их задание было простым: неподвижно стоять на месте, отдавая себе отчет в происходящем. Ситуация Дэмпси была сложнее. До того, как он присоединится к своей команде, ему необходимо будет проводить высоких гостей от входа к сцене.

В аудитории стояла такая тишина, что Скотт посмотрел, не разбежались ли слушатели.

Звучит довольно просто, как такие вещи обычно и звучат.

— Это не я сказал, — продолжал он, глядя на сосредоточенные лица, — а декан Томас У. Суан, который читал лекции в этой аудитории в течение первых двадцати семи лет этого века. Я не вижу причин, чтобы не повторять его мысль всякий раз, когда обращаюсь к тем, кто только что переступил порог Йельского университета, чтобы стать правоведами.

Наушник Дэмпси снова ожил и продолжил комментировать передвижения кортежа. Было очень по-американски считать, что разведка важнее всего: если знаешь каждый шаг и каждую деталь, то ничто не сможет пойти не так. Дэмпси считал иначе — все всегда было сложнее.

Профессор раскрыл наконец лежавший перед ним конспект.

Дэмпси переместился к входу для охраны в северо-западном конце площади и занял позицию. Отсюда обзор ему перекрывал забор вокруг площади. Этот забор был необходимой мерой безопасности. Но в политике даже необходимое иногда скрыто. Двум тысячам гостей посчастливилось попасть на площадь, миллионам других — нет. Забор должен был сдерживать последних. Но каждый из числа этих миллионов нежелательных гостей был зарегистрированным избирателем, а значит, нужна была бутафория. Вдоль заграждений тянулись сотни метров синего бархата, что в сочетании со сверхпрочным ковром, сценой и тысячами обращенных к ней стульев делало Трафальгарскую площадь похожей на самый большой конференц-зал, который Дэмпси когда-либо приходилось видеть. Все это нужно было, чтобы обмануть публику и скрыть тот факт, что доступ разрешен лишь избранным.

— Логика, — начал он, — это наука и искусство корректного рассуждения. Не что иное, как здравый смысл, скажете вы. И окажетесь совсем не одиноки в своём утверждении, как напоминает нам Вольтер. Но вся беда в том, что громче всех это утверждают те, кто зачастую слишком ленив, чтобы тренировать свой ум. Оливер Уэнделл Холмс[2] написал однажды: «Право развивалось не по законам логики, а по законам жизни». — Ручки с карандашами яростно заскребли по тетрадям и не умолкали все следующие пятьдесят минут.

Судя по шуму, обман сработал. Сквозь рамку металлоискателя на входе Дэмпси было видно только одно — прибытие кортежа. Забавно, но именно это ему не нужно было видеть: крики толпы были оглушающими, восторг — ощутимым. Дэмпси знал лишь двух политиков, которые удостаивались такого приема, и по звуку понял, что оба они прибыли.

Когда лекция подошла к концу, Скотт Брэдли собрал свои конспекты, закрыл папку и быстро вышел из аудитории, не обращая внимания на продолжительные аплодисменты, которыми вот уже десять лет сопровождается его вводная лекция.



Дэмпси устремил взгляд на вид, открывающийся перед ним через рамку металлоискателя, — обзор был ограниченным, но этого было достаточно. Казалось, что толпа не может реветь громче, и тем не менее рев усилился в тот момент, когда Дэмпси увидел, что кортеж — кодовое название «Бамбук» — замедлил ход до полной остановки.

Ханна Копек с самого начала считалась здесь чужой и к тому же нелюдимой, хотя последнее расценивалось руководством, как полезное качество.

Ханне говорили, что у неё мало шансов дойти до конца и стать профессионалом. Но прошло время, и за плечами у неё осталось самое тяжкое испытание — двенадцатимесячный период физической подготовки, и хотя ей в прошлом никогда не приходилось убивать — шестеро из последнего набора такой опыт имели, — руководство теперь не сомневалось в том, что она сможет и это. Сама она тоже была уверена в себе.

Короткий путь от Букингемского дворца «Бамбук» проделал неспешно. Восемь агентов из службы охраны президента бежали рядом с каждой машиной, и ни один из них не успел вспотеть, что говорило об отличной физической форме. Уже одно это должно было успокоить Дэмпси — должно было, но не успокоило.

Когда самолёт вылетел из аэропорта Бен-Гурион в Тель-Авиве и взял курс на Хитроу[3], Ханна снова задумалась над тем, что же все-таки побудило её, двадцатипятилетнюю женщину в расцвете карьеры фотомодели, подать заявление о приёме в Институт разведки и специальных задач — больше известный как МОССАД, — вместо того, чтобы выбрать себе богатого мужа из десятков желающих в дюжине столиц.

Голос в ухе сказал Дэмпси, что машина президента — кодовое имя «Дилижанс» — была третьей в кортеже. Дэмпси это уже знал. Он увидел, как она остановилась ближе всего к его, десятому, проходу; тут же, практически через секунду, стали выходить пассажиры.

Тридцать девять «скадов» упали на Тель-Авив и Хайфу во время войны в Персидском заливе. Погибли тринадцать человек. Несмотря на громкие заявления, израильское правительство не предприняло в ответ ничего серьёзного, поскольку поддалось на уговоры Джеймса Бейкера, заверившего, что коалиционные войска доведут дело до конца. Американский госсекретарь не сдержал своего слова. «Ничего удивительного, — мелькнуло у неё в голове, — ведь это не он в одну ночь лишился всей своей семьи».

В тот же день, когда её выписали из больницы, Ханна подала заявление о приёме в МОССАД. Её просьбу отклонили, полагая, что со временем она обнаружит, что рана у неё зажила. Следующие две недели Ханна каждый день ходила в штаб-квартиру МОССАДа, пока там не убедились, что рана у неё в душе не только не заживает, а все сильнее кровоточит.

Очевидная тяжесть передних дверей лишь тонко намекала на уровень модификаций лимузина «Кадиллак» 2009 года. Дэмпси впервые видел легендарный автомобиль так близко. Ничего в нем не выглядело необычным. Если бы Дэмпси не знал истинного положения вещей, он бы ни за что не догадался, насколько авто соответствовало своему прозвищу Зверь. Тяжелее среднего самосвала, автомобиль щеголял пятидюймовой военной броней, которая могла отразить прямой удар от ручной ракетницы; приспущенные шины позволяли водителю разгоняться до максимума вне зависимости от состояния колес; толщина ударопрочного стекла практически не пропускала естественный свет внутрь салона. Это был почти ядерный бункер на колесах; место, где президент был в полной безопасности. Ах, если бы то же самое можно было сказать о Трафальгарской площади!

На третью неделю, скрепя сердце, её допустили к занятиям, будучи уверенными, что она выдержит лишь несколько дней и снова вернётся к своим занятиям в качестве фотомодели. Они ошиблись во второй раз. Желание отомстить у Ханны было сильнее амбиций. Следующие двенадцать месяцев её рабочий день начинался с восходом солнца и заканчивался далеко за полночь. Она питалась тем, от чего отвернулся бы даже бродяга, и забыла, что такое спать на матраце. Её пытались сломать по-всякому, но у них ничего не вышло. Вначале инструкторы, обманувшись её грациозной фигурой и очаровательной внешностью, пытались обращаться с ней чересчур ласково, пока один из них не оказался со сломанной ногой в госпитале. Он даже не предполагал, что у Ханны может быть такая реакция. На классных занятиях острота её ума, хотя и не была для них столь неожиданной, также удивляла.

Зато теперь она ступила на знакомую почву.

Секретная служба окружила «Дилижанс» еще до того, как его колеса перестали вращаться. В который раз Дэмпси закрыли обзор, и в который раз видеть ему было не нужно. Рева толпы было достаточно, чтобы он понял: президент США Джон Ноулз и первая леди Вероника — кодовые имена «Скиталец» и «Наемница» — предстали перед публикой. Дэмпси знал, что премьер-министр Великобритании Уильям Дэвис и его жена Елизавета должны быть там же. «След» и «Соколица» — их кодовые имена.

Для Ханны всегда было само собой разумеющимся, что она говорит на нескольких языках. Она родилась в Ленинграде в 1968 году. В четырнадцать лет, когда умер отец, её мать сразу же обратилась за разрешением на выезд в Израиль. Свежий ветер свободы, задувший с Балтики, принёс им такую возможность. В кибуце[4] семья Ханны оставалась не долго. Её мать, все ещё привлекательная и энергичная, получила несколько предложений выйти замуж и остановила свой выбор на состоятельном вдовце.

Когда Ханна, её сестра Рут и брат Давид поселились в новом доме в престижном районе Хайфы, весь мир для них стал другим. Их отчим обожал мать Ханны и осыпал семью невиданными доселе подарками.

Все четверо были теперь под присмотром лучших сотрудников службы охраны президента. Лишь вступив на площадь, они станут обязанностью Дэмпси.

Окончив школу, Ханна подала заявления о приёме в университеты США и Англии, собираясь изучать языки. Мать не одобрила её выбор и часто давала понять, что с такой фигурой, великолепными чёрными волосами и очаровательной внешностью, которая заставляет оборачиваться мужчин от семнадцати до семидесяти, Ханне следовало бы подумать о том, чтобы стать манекенщицей. Ханна смеялась и говорила, что у неё другое призвание в жизни.

Это случилось не сразу. Проходили минуты, а Ноулз продолжал купаться в аплодисментах. Пока Дэвис — гораздо менее любимый лидер — грелся в лучах чужой славы, все, что оставалось Дэмпси, — это ждать и наблюдать за работой Секретной службы.

Несколькими неделями спустя, вернувшись после собеседования в Вассаре[5], Ханна присоединилась к семье, которая проводила свой летний отпуск в Париже. Она собиралась побывать также в Риме и Лондоне, но приветливые парижане проявили к ней столько внимания, что, когда пролетели три недели, она обнаружила, что всего лишь раз покидала французскую столицу. А под самый конец их отпуска модный салон Риволи предложил ей контракт на такую сумму, какую ей никогда бы не принесла целая куча университетских дипломов. Она отдала матери свой обратный билет в Тель-Авив и осталась в Париже, чтобы пойти на свою первую в жизни работу. Пока Ханна была в Париже, её сестру Рут отправили заканчивать школу в Цюрихе, а брат Давид поступил в экономический колледж Лондонского университета.

В январе 1991 года все дети вернулись в Израиль, чтобы отпраздновать пятидесятилетие матери. Рут была теперь студенткой художественного училища при Лондонском университете, Давид готовился к защите дипломной работы, а Ханна не сходила с обложек «Элле».

Наблюдать американцев в действии означало смотреть, как работают профессионалы. Гориллы-переростки, которых нанимают для охраны знаменитостей и которые, кажется, ни на секунду не отрывают взгляд от платившей им звезды, были прямой противоположностью агентов президента Ноулза, невзрачных и умелых. Их глаза были там, где надо, — непрерывно сканировали толпу, не задерживаясь на Ноулзе. Задачей агентов было заметить угрозы жизни президента. За исключением самоубийства, такие угрозы вряд ли исходили бы от него самого.

А в это время американцы сосредоточивали свои войска на границе Кувейта, и многие в Израиле с беспокойством поговаривали о войне. Однако отчим Ханны уверял их, что Израиль не будет втянут. «Как бы там ни было, — говорил он, — наш дом находится на северной стороне города и вряд ли подвергнется нападению».

Через неделю, отпраздновав вечером за обильным столом пятидесятилетний юбилей матери, они заснули крепче обычного. Когда Ханна наконец проснулась, она обнаружила, что лежит, прикованная к больничной койке. Должно быть, прошло ещё несколько дней, прежде чем ей сказали, что её мать, брат и сестра мгновенно погибли при взрыве случайно попавшего в дом «скада» и что уцелел только её отчим.

Время шло, а толпа и не думала затихать. Это беспокоило Дэмпси, очень беспокоило. Пока VIP-персоны были снаружи, они не были под его охраной и он ничего не мог для них сделать. Для человека, который всю жизнь полагался только на свои силы и все всегда держал под контролем, такое чувство бессилия в обычные дни было невыносимым. А в сегодняшнем дне как раз не было ничего обычного. На левой щеке Дэмпси запульсировал рваный 6-дюймовый шрам — признак подскакивающего давления.

Неделями, лёжа на больничной койке, Ханна планировала свою месть. Когда наконец её выписали, отчим сказал, что надеется вновь увидеть её на подиуме, но это не значит, что не поддержит её в любом другом начинании.

Ханна сообщила ему, что собирается поступить в МОССАД.

Момент Дэмпси наступил без предупреждения. Пока толпа продолжала ликовать, президент Ноулз развернулся и шагнул на площадь. Дэмпси сделал шаг назад. Стоя по стойке «смирно», он бодро отдал честь. Ноулз, как бывший морской пехотинец и нынешний главнокомандующий, ответил тем же. Уильям Дэвис, непопулярный британский премьер-министр, воздержался.

По иронии судьбы она летела сейчас тем же рейсом, которым, сложись по-другому обстоятельства, мог бы лететь её брат, направляясь в Лондон для завершения своей учёбы в экономическом колледже. Она была одним из восьми стажёров, направленных в столицу Англии для совершенствования арабского языка. Ханна уже проучилась год на вечерних курсах в Тель-Авиве. Ещё полгода, и иракцы не поверят, что она не из Багдада. Она могла даже думать теперь на арабском, хоть и не всегда мыслила как арабы.

Дэмпси окаменел, столкнувшись с Ноулзом лицом к лицу. Президент США был человеком, которого он глубоко уважал, и все равно Дэмпси не ожидал такого эффекта от встречи с ним. Однако смятение длилось не дольше удара сердца. Дэмпси оторвал взгляд от самого известного лица в мире. Ему нужно было возвращаться к работе. Он повернулся и начал свой путь к сцене.

Как только «Боинг-757» прорвался сквозь облака, в иллюминаторе открылся вид на извилистую Темзу. Живя в Париже, она часто летала сюда, чтобы провести рабочее утро на Бонд-стрит или в Челси, вторую половину дня в «Аскотс» или Уимблдоне, вечерние часы в «Ковент-Гардене» или в Барбикане. Но в этот раз она не испытывала радости от встречи со столь знакомым ей городом.

Расстояние до сцены было не больше ста ярдов, однако на его преодоление ушло целых три минуты. Все повскакивали с мест, толкались, стараясь дотянуться, и радостно кричали. В общей сложности две тысячи людей. Все, что Дэмпси оставалось, это шаг за шагом медленно продвигаться к сцене. Секретная служба, окружавшая Ноулза, помогала Дэмпси. В отличие от самого президента, который, казалось, пожимал каждую протянутую руку. Это превратило каждый шаг в усилие, а каждый ярд — в достижение. Испытание закончилось, только когда они достигли ступенек, что вели на помост. Только тогда Дэмпси смог отступить.

Теперь её интересовали лишь малоизвестное отделение Лондонского университета и скрытый за деревьями домик в местечке под названием Чолк-Фарм.

Дэмпси наблюдал, как гости преодолели восемь небольших ступеней и вышли на сцену. Каждый из них был опьянен подхалимством толпы, и ни один не придавал значения потенциальным окружавшим их опасностям. Никто, даже бывший президент Говард Томпсон, который, как знал Дэмпси, должен был быть в курсе конкретных угроз, поступивших в его адрес.

Глава II

Но, с другой стороны, политики никогда не придавали значения подобным вещам. Их безопасность была чьей-то чужой обязанностью, кто-то другой должен был нести ответственность за это. В данном случае Дэмпси.

На обратном пути в свой офис на Уолл-стрит Антонио Кавалли всерьёз задумался об Аль-Обайди и о том, как они пришли к этой встрече. В досье на его нового клиента, доставленном из их лондонского офиса и дополненном его секретарём Дебби, значилось, что родился Аль-Обайди в Багдаде, а образование получил в Англии.

Дэмпси занял свою позицию в начале прохода. Его первое задание было успешно выполнено. Он должен был чувствовать себя лучше, уверенней. Но по какой-то причине его беспокойство продолжало расти. Что-то было не так. Что-то, что Дэмпси не мог с уверенностью определить.

Когда Кавалли откинулся назад, прикрыл глаза и восстановил в памяти отрывистую и чёткую манеру речи своего собеседника, ему показалось, что он побывал в обществе офицера британской армии. Объяснение этому можно было найти в досье Аль-Обайди в разделе «Образование», где значилось, что он окончил королевскую школу в Уимблдоне, а затем три года учился в Лондонском университете на факультете юриспруденции.

Шесть

По возвращении в Багдад Аль-Обайди взяли в министерство иностранных дел, где он быстро продвигался вверх, несмотря на то, что Саддам Хусейн к тому времени уже провозгласил себя президентом и регулярно расставлял на посты в министерствах партийных аппаратчиков Баас[6].

Наручные часы лежали перед Джошуа, прямо перед глазами, рядом со стволом винтовки. Они лежали циферблатом вверх, время считывалось с полувзгляда: удобно, но бесполезно. С первого сигнала Секретной службы Джошуа отсчитывал в уме секунды — еще один пример его обсессивности. Прошла одна тысяча семьсот сорок секунд.

Когда Кавалли перевернул следующую страницу досье, ему стало ясно, что Аль-Обайди просто умел ловко приспосабливаться к самым необычным обстоятельствам. Честно говоря, и сам Кавалли мог бы похвастать тем же самым. Как и Аль-Обайди, он тоже изучал юриспруденцию, но только было это в Колумбийском университете Нью-Йорка. Он хорошо помнил, как в конце последнего курса, когда выпускники представляли свои данные, партнёры ведущих юридических фирм, только взглянув на результаты учёбы, неизменно выбирали его кандидатуру одной из первых, однако потом, когда они узнавали, кто его отец, до встречи с ним дело никогда не доходило.

Проработав пять лет по четырнадцать часов в день в одной из заштатных адвокатских фирм Манхэттена, молодой Кавалли стал понимать, что ему потребуется ещё не менее десяти лет, прежде чем он сможет увидеть своё имя на фирменном бланке заведения, и это несмотря на то, что он породнился с одним из старших партнёров, женившись на его дочери. У Тони Кавалли не было лишних десяти лет, поэтому он решил открыть свою собственную юридическую контору и заодно развестись с женой.

В январе 1982 года была зарегистрирована «Кавалли и К°», а десять лет спустя, 15 апреля 1992 года, компания показала доход в размере 157 000 долларов, сполна уплатив причитающиеся с него налоги. Не показала компания лишь свою дочернюю фирму, образованную в том же 1982 году, но не зарегистрированную в качестве юридического лица. Об этой фирме, несмотря на её огромные и постоянно увеличивающиеся доходы, с которых она не платила ни цента налогов, нельзя было навести справки, позвонив в «Дан энд Брэндстрит»[7] и запросив её сводный балансовый отчёт. Известная лишь небольшой группе своих людей, она носила название «Мастерство» и специализировалась на решении проблем, упоминание о которых нельзя было найти, полистав «Золотые страницы».

Благодаря связям отца и неуёмным амбициям Кавалли, эта тёмная лошадка вскоре сделала себе имя на разрешении проблем, которые безымянные клиенты фирмы раньше считали неразрешимыми. Кавалли давались такие поручения, как добыть записанные на плёнку разговоры между Синатрой и Нэнси Рейган, которые должны были попасть на страницы «Роллинг стоун», или выкрасть Вермеера в Ирландии для эксцентричного коллекционера из Латинской Америки. Для потенциальных клиентов фирмы эти удачно провёрнутые дела служили в качестве её негласных рекомендаций.

Сами же клиенты подвергались такой тщательной проверке, какая устраивается только при приёме в члены нью-йоркского яхт-клуба, ибо, как часто говаривал отец Тони, всего лишь одна ошибка — и ему гарантировано пожизненное пребывание в местах менее приятных, чем дом № 23 по 75-й Восточной улице или их вилла в Лифорд-Кэй.

За последние десять лет Тони создал по всему миру небольшую сеть своих представителей, которые поставляли ему клиентов, нуждающихся в «небольшой» помощи, но готовых выложить за неё полцарства. Его ливанский контрагент вывел на него человека из Багдада, чьё предложение, безусловно, относилось к разряду подобных просьб.

Когда отец Тони впервые был посвящён в замысел операции «Затишье в пустыне», он рекомендовал сыну запросить гонорар в сто миллионов долларов как компенсацию за то, что это дело ему придётся проворачивать на виду у всего Вашингтона.

— Одна ошибка, — предупредил старик, облизывая губы, — и о тебе в газетах будет написано больше, чем о втором пришествии Элвиса.



Покинув аудиторию, Скотт Брэдли поспешил напрямик через кладбище на Гроув-стрит в надежде, что сможет оказаться в своей квартире на Сент-Ронан раньше, чем его настигнут преследующие студенты.

Он любил их всех, или почти всех, и был уверен, что со временем позволит наиболее серьёзным из них заглядывать к нему по вечерам и даже засиживаться за рюмкой вина и разговорами до полуночи. Но это будет не раньше, чем они окажутся на втором курсе.

Скотту удалось достичь своего подъезда раньше, чем с ним поравнялся кто-либо из будущих адвокатов. Это было неудивительно, ведь мало кто из них знал, что в своё время он пробегал четыреста метров за 48,1 секунды, выступая на последнем этапе эстафеты за университетскую команду Джорджтауна. Уверенный, что ему удалось скрыться, Скотт взбежал по лестнице на третий этаж, где находилась его квартира, и толкнул незапертую дверь. Он никогда не закрывал её на замок. В его квартире не было ничего, что могло бы привлечь воров, — даже телевизор и тот не работал. Та самая папка, которая могла бы рассказать, что право не единственная область, в которой он является специалистом, стояла надёжно упрятанной на полке между материалами по гражданским правонарушениям и налогам. Груды книг, лежащие повсюду, он просто не заметил, как не заметил и то, что мог бы написать своё имя на серванте, где для этого скопилось достаточно пыли.

Скотт прикрыл за собой дверь и взглянул, как всегда, на фотографию матери, стоявшую на серванте. Свалив рядом с ней кипу конспектов, которые держал в руках, он извлёк торчавшую из-под двери почту, прошёлся по комнате и опустился в старое кожаное кресло, размышляя о том, сколько из этих светлых и внимательных лиц останется на его лекциях через два года.

«Хорошо, если сорок процентов, — решил он, — а скорее всего — процентов тридцать. Это будут те, для которых четырнадцатичасовой рабочий день станет нормой, причём не только на месяц перед экзаменами. А скольким из оставшихся удастся вырасти до уровня покойного декана Томаса У. Суана? Процентам пяти в лучшем случае».

Наконец профессор конституционного права обратил внимание на кипу почтовых отправлений, лежавшую у него на коленях. Одно от «Америкэн экспресс» — счёт с неизменной сотней бесплатных предложений, что обойдётся ему ещё дороже, воспользуйся он любым из них; приглашение от Брауна прочесть лекцию по конституции Чарльза Эванса Хьюза[8]; письмо от Кэрол с напоминанием о том, что она давно уже не видела его; циркуляр фирмы биржевых маклеров, которая не обещает, что он станет в два раза богаче, но…; и под конец — простой канцелярский конверт из Виргинии, машинописный шрифт на котором был ему хорошо знаком.

Он вскрыл конверт и извлёк единственный лист бумаги, на котором ему давались последние указания.



Его навороченные Rolex Submariner это подтверждали, прошло двадцать девять минут.

Аль-Обайди вошёл в зал Генеральной Ассамблеи и тихо прошмыгнул к креслу позади того, в котором расположился глава их миссии. Посол сидел в наушниках и делал вид, что его очень интересует речь, которую в данный момент произносил глава бразильской миссии. Босс Аль-Обайди всегда предпочитал вести конфиденциальные разговоры в зале Генеральной Ассамблеи. Он подозревал, что это единственное помещение во всем огромном здании Объединённых Наций, которое не прослушивается ЦРУ.

Время было проведено с пользой. Джошуа исполнил все свои прочно укоренившиеся ритуалы перед выстрелом не задумываясь. Обстоятельства этого задания были странными, но суть всегда была одна и та же: зарядить обойму, снять с предохранителя, выставить линию прицеливания, выявить препятствия. Все эти действия он выполнил с абсолютной точностью семь раз подряд, чтобы удовлетворить свою одержимость.

Аль-Обайди терпеливо дождался, когда старик отведёт один из наушников в сторону и слегка откинется назад.

Джошуа знал имя своей жертвы. Эймон Макгейл. Знал его в лицо, знал, где его найти. С тех пор, как Макгейл занял свое место, он был на прицеле у Джошуа. Если все пойдет по плану, живым ему не уйти.

— Они согласились на наши условия, — доложил Аль-Обайди, словно условия выдвигал он. Верхняя губа посла выпятилась над нижней — известный знак того, что ему требуются подробности. — Сто миллионов долларов, — прошептал Аль-Обайди. — Десять миллионов — немедленно, остальные девяносто — по доставке.

Такое обещание было легко дать, но подчас трудно исполнить. Но только не для Джошуа. Он, сколько себя помнил, был окружен жестокостью. Безусловно, множество других мужчин могли делать то, что делал он. Но редкому из них удавалось делать это так хорошо. Нужно было сочетать в одном смертоносном комплекте физические способности, холодную одержимость, профессиональную подготовку и полное отсутствие сожаления. Джошуа обладал всеми этими качествами в избытке, что делало его более чем подходящим оружием против стареющего, немного потрепанного мужчины, сидевшего у него на мушке.

— Немедленно? — проговорил посол. — Что означает «немедленно»?

— Завтра к полудню, — шёпотом ответил Аль-Обайди.

Макгейл выделялся из толпы с первого взгляда. Не в физическом плане. Да, он был в поношенной одежде и явно нуждался в хорошем обеде, но в его внешности не было ничего выдающегося. Нет, на что Джошуа обратил внимание, так это на его эмоции. Или, точнее, на их отсутствие.

— Хорошо хоть, что сайеди предвидел такой оборот дела, — задумчиво произнёс посол.

Даже находясь в ста ярдах от площади и в двухстах ярдах над ней, Джошуа ощущал эффект от прибытия президента Ноулза. Волна благоговения была невероятно мощной, и тем не менее Макгейл остался в своем кресле как приклеенный — оазис покоя в буре истерии.

Аль-Обайди всегда восхищала способность его босса придавать выражению «мой хозяин» как уважительное, так и оскорбительное звучание одновременно.

Не отреагировал Макгейл и на дальнейшие события. Уильям Дэвис произнес речь, стоя за двухдюймовым стеклом — смесью телесуфлера и пуленепробиваемого экрана. Дэвис был низкорослым, невзрачным и непопулярным человеком, не привыкшим к восторженным овациям. Но сегодня, в минуту эйфории двух тысяч тщательно отобранных зрителей, они перепали даже ему.

— Я должен отправить сообщение в Багдад, чтобы довести до министра иностранных дел все детали твоего триумфа, — добавил посол с улыбкой.

Дэвис открыл мероприятие короткой благодарностью Вооруженным силам Великобритании. Толпа в ответ проревела в знак согласия. Все, кроме Макгейла. Макгейл вновь остался неподвижен. Единственным доказательством жизни этого твидового костюма были бисеринки пота, тонкой струйкой сбегавшие по его шее и бровям.

Аль-Обайди тоже бы улыбнулся, если бы не знал, что сам посол никогда не поставит своей фамилии под проектом, который находится лишь в начальной стадии осуществления. Дистанцируясь от своих молодых коллег, он мог рассчитывать, что безбедно досидит в Нью-Йорке до пенсии, которая светила ему через три года. Такая тактика помогла ему пережить почти четырнадцать лет правления Саддама Хусейна, в то время как многие из его коллег не смогли воспользоваться своим правом на государственную пенсию. Насколько ему было известно, одного расстреляли на глазах у семьи, двоих повесили, а нескольких объявили «без вести пропавшими», неизвестно только, что это означало.

Но все изменилось, когда место на сцене занял президент Ноулз. Именно в этот момент Макгейл ожил, заерзал, начал беспрестанно трогать что-то под своим стулом. Неопытный наблюдатель мог бы подумать, что это чесотка. Для Джошуа это был сигнал приготовиться.

Иракский посол изобразил на лице улыбку при виде проходившего мимо своего английского коллеги, но его беспокойство осталось незамеченным.

Наблюдая за Макгейлом, Джошуа понимал, что тот нервничает неспроста, и прекрасно знал, что за этим последует.

— Высокомерный сноб, — пробормотал он чуть слышно.

Семь

Посол вернул наушник на прежнее место, показывая, что с него вполне достаточно того, что он услышал от своего второго номера, и продолжил слушать выступление о проблемах сохранения тропических лесов Бразилии, для решения которых запрашивался очередной грант ООН в сто миллионов долларов. Но это было не то, чувствовал он, что могло бы заинтересовать сайеди.

Сара Трумэн отмечала каждое слово, произнесенное ее президентом. Два последних года она жила в Лондоне. За это время, гораздо чаще видела британского премьер-министра, чем главу своего государства. Сравнения обоих было не избежать, и этот поединок не был равным. В отличие от Уильяма Дэвиса лидер свободного мира был впечатляющим мужчиной.



Джон Ноулз определенно произвел на Сару впечатление. Ей казалось, у него было все: рост, атлетическое телосложение и привлекательность — настоящий голливудский президент. Из-за этого его иногда недооценивали, что было ошибкой, которую, однако, никогда не совершали дважды. Ум Ноулза превосходил даже его внешность, что делало его более достойным противником любому политическому оппоненту.

Ханна, конечно, постучалась бы в дверь маленького дома с террасой, но та распахнулась, прежде чем она успела закрыть за собой калитку, ведущую во двор. Темноволосая, слегка располневшая и сильно накрашенная женщина с широкой улыбкой на лице бросилась к ней навстречу. Ей примерно столько же лет, прикинула Ханна, сколько было бы сейчас матери, будь она жива.

Сара взглянула на Магуайра. Она была уверена, что ее оператор снимает в этот момент. В их работе была слаженность, проверенная временем. У Магуайра был отличный, беспрепятственный обзор сцены. Другим операторам повезло меньше — или они просто не были так хороши. Как бы там ни было, лучшие кадры сегодня будут у Джека Магуайра.

— Добро пожаловать в Англию, моя дорогая! Я — Этель Рабин, — взахлёб объявила она. — Мне жаль, что мой муж не встречает тебя, но я не рассчитываю, что он вернётся из своих палат раньше чем через час.

Ханна открыла было рот, но Этель перебила её:

Сара в этом не сомневалась. Она считала, что ей повезло работать в паре со столь уважаемым и талантливым человеком в самом начале карьеры. Она была искренне благодарна Магуайру за его наставления. Но они были друзьями, поэтому слова благодарности можно было не произносить вслух. Так что Сара сконцентрировалась на происходящем на сцене, на финальных словах Ноулза. Как всегда, и его речь, и манера подачи были безупречны: «…нет лучше друга и ближе союзника, чем Великобритания. Эти отношения прошли испытание временем и невзгодами, и я невероятно счастлив выразить почтение мужчинам и женщинам, которые поддерживали мою нацию в это непростое время. Дамы и господа, мы собрались сегодня, чтобы поблагодарить присутствующих — и трагически покинувших нас — за неизменный героизм, которому не было равных со времен Великого поколения[7]. Я представляю вам людей, которых можно описать одним лишь словом. Я представляю вам героев».

— Прежде позволь показать тебе твою комнату, а затем можешь посвятить меня в свои планы. — Она подхватила один из чемоданов Ханны и повела её в дом. — Это, наверное, так интересно, когда видишь Лондон впервые, — говорила она, поднимаясь по лестнице, — здесь тебе будет чем заняться в следующие полгода.

На последних словах толпа разразилась овациями. Ноулз польстил аудитории — как и всегда. Люди отреагировали так, как он и рассчитывал. Звуки ликования толпы оглушали, даже отчасти дезориентировали. Сара, занося заметки в свой блокнот, чувствовала, как у нее начинает кружиться голова.

С каждой её фразой Ханна все более убеждалась, что Этель Рабин не имеет ни малейшего представления, зачем она здесь.

Звук не утихал, казалось, несколько минут. Все, что Саре оставалось, это сосредоточиться на своих заметках. Только когда эйфория пошла на спад, ей удалось немного сконцентрироваться. Облегчение было временным.

Распаковав чемоданы и приняв душ, Ханна спустилась к хозяйке в гостиную. Миссис Рабин опять затараторила, почти не слушая ответов Ханны, которые той изредка удавалось вставлять.

Пару мгновений спустя свежий заряд энергии всколыхнул толпу так же внезапно, как и первый. Сара оторвала взгляд от страницы и, в поисках причины, посмотрела в сторону сцены.

— Не знаете ли вы, где здесь ближайший спортзал? — спросила Ханна.

Президент Ноулз сел на свое место. Трибуна пустовала недолго. Сара наблюдала за тем, как бывший президент Говард Томпсон присоединился к сэру Нилу Матьюсону, госсекретарю Северной Ирландии и самому популярному британскому политику, и как вместе они вышли на середину сцены.

— Мой муж должен быть с минуты на минуту, — ответила миссис Рабин.

Толпа поприветствовала их с тем же восторгом, что и Ноулза ранее. Прошло почти четыре года с тех пор, как Томпсон покинул свой пост в Белом доме. Каким-то образом он сохранил популярность. Матьюсона любили так же сильно. Поэтому не было ничего удивительного в том, как тепло их встретили. Как и не было ничего удивительного в том, что ничего не выражающая реакция одного человека в толпе останется незамеченной до тех пор, пока не будет слишком поздно.

В следующий момент, не дав её словесному потоку возобновиться, входная дверь распахнулась и в комнату влетел маленького роста мужчина с тёмными курчавыми волосами и ещё более тёмными глазами. Представившись и спросив, как она долетела, Питер Рабин не стал разводить речей, предполагающих, что Ханна приехала в Лондон, чтобы вкусить прелестей его жизни. Питер Рабин не задаёт ей никаких вопросов, быстро сделала вывод Ханна, поскольку понимает, что она не может дать на них правдивые ответы. Не зная подробностей её задания, а в этом у Ханны не было никаких сомнений, он, очевидно, понимал, что она оказалась в Лондоне не для развлечений.

Восемь

Миссис Рабин, однако, не отпускала её до самой полуночи, вконец измотав свою гостью. Едва коснувшись головой подушки, Ханна мгновенно заснула и уже не слышала, как Питер Рабин объяснял своей жене на кухне, что в будущем их гостью надо оставить в покое.

Оглушающие крики для каждого имели свое значение. Для Томпсона и Матьюсона они были заслуженной благодарностью за годы государственной службы. Для Уильяма Дэвиса они были свидетельством успешности мероприятия, своеобразным косметическим ремонтом трещин в правительстве. А для Дэмпси они были подтверждением его худших опасений. Он не мог поддерживать порядок в такой огромной неуправляемой толпе.

Глаза Дэмпси двигались за солнцезащитными очками, беспрестанно сканируя местность в поисках причины своей тревоги. Но что именно он искал? Пистолет? Нож? Бомбу? Как вообще можно заметить хоть что-нибудь в этом море людей? Его беспокойство росло, однако он не мог объяснить почему. Дэмпси доводилось бывать в гораздо худших ситуациях. Его жизнь была в опасности столько раз, что он сбился со счета. Но сегодняшний день по какой-то причине был иным.

Глава III

Голос Макгрегора в наушнике был очень кстати:

— Мы отстаем от графика. Первый солдат уже должен быть на сцене и получать свою награду. Но эти сволочи не отпускают толпу и выжимают из нее аплодисменты.

Шофёр заместителя посла осторожно вырулил из частного гаража ООН и повёл машину через тоннель Линкольна под Гудзоном в направлении Нью-Джерси. Несколько минут они с Аль-Обайди не произносили ни слова, пока шофёр то и дело погладывал в зеркало заднего вида. Выбравшись на шоссе, ведущее в Нью-Джерси, он подтвердил, что «хвоста» за ними не было.

— Значит, тебе нужно подать им сигнал и заставить их сесть на свои чертовы задницы! — огрызнулся Дэмпси в микрофон на запястье. Его сильный лондонский акцент прорвался и выдал раздражение.

— Хорошо. — Аль-Обайди наконец-то расслабился и стал фантазировать о том, как бы он поступил, если бы десять миллионов долларов вдруг стали его. Минутой раньше они проехали мимо отделения банка «Мидлантик», и теперь Аль-Обайди уже в тысячный раз подряд спрашивал себя, почему он не остановил машину и не положил деньги на вымышленное имя. К завтрашнему утру его бы здесь уже и след простыл, что уж точно заставило бы посла попотеть. А там, глядишь, пока бы его схватили, Саддама уже давно не было бы в живых и до него никому не осталось бы дела.

— Это приказ, майор? — весело отозвался Макгрегор.

В глубине души Аль-Обайди никогда не допускал даже на секунду, что преступный план великого лидера может быть реализован. Он надеялся доложить в Багдад, выждав необходимое время, что для осуществления столь смелого замысла не нашлось ни одного достаточно надёжного и способного исполнителя. И тут в Нью-Йорк прилетел этот господин из Ливана…

— Да, если ты так хочешь. Нам нужно усадить эту толпу, Каллум.

Существовало две причины, по которым Аль-Обайди не мог притронуться ни к одному из долларов, которыми была набита сумка для гольфа, лежавшая рядом с ним на сиденье. Во-первых, это проживавшие в Багдаде в относительном комфорте его мать и младшая сестра, которые в случае внезапного исчезновения денег были бы арестованы, подвергнуты насилию и пыткам, а затем вздёрнуты на виселице по обвинению в пособничестве предателю. Это вовсе не означает, что Саддам нуждается в обвинении, когда ему нужно убить человека, тем более если он подозревает, что тот мог предать его лично.

— Согласен.

Ни слова больше. Дэмпси опустил руку с микрофоном на запястье и продолжил метать взгляды в толпу.

Во-вторых, Аль-Обайди — который по пять раз на день падал на колени, обращался лицом к востоку и молил Аллаха, чтобы Саддам закончил как предатель, — не мог не видеть, что их великий сайеди уже пережил Горбачёва, Тэтчер и Буша.

Дэмпси знал, что Макгрегор сделает все от него зависящее. Если кто и мог заставить политиков приступить к работе, так это начальник Департамента внутренней безопасности. Однако это не облегчило тревожность Дэмпси. Не в этот раз. Он дожил до своих лет благодаря тому, что доверял своим инстинктам. Мельком увидев необычное движение и блеск металла в толпе в отдалении, он напрягся. Чутье подсказывало ему одну-единственную вещь. Что бы Макгрегор ни предпринял, было уже слишком поздно.

С того самого момента, когда посол поручил ему это задание, Аль-Обайди принимал как должное, что Саддам мирно умрёт в своей постели, тогда как его собственные шансы выжить — любимое выражение босса — будут равны нулю. А теперь, когда деньги будут заплачены и Антонио Кавалли не выполнит своего обязательства, именно его, Аль-Обайди, вызовут под каким-нибудь благовидным предлогом в Багдад, арестуют, осудят «в порядке суммарного производства» и обвинят во всех смертных грехах. И все те прекрасные речи, которые разводил его профессор юриспруденции в Лондонском университете, окажутся построенными на песке.

Девять

Джошуа был готов, винтовка заряжена. Язык тела Макгейла предупредил его заранее: внезапно стиснутые зубы, напрягшиеся под невзрачной одеждой стареющие мышцы, спокойное усиливающееся дыхание — все признаки человека, готовящегося действовать.

Машина свернула с шоссе и направилась к центру Ньюарка, а мысли Аль-Обайди вернулись к тому, для чего были предназначены эти деньги. По всему было видно, что идея принадлежала самому президенту. Она была оригинальной, требовала дерзости, безрассудной смелости, железных нервов и изрядной доли везения. Аль-Обайди и теперь не поставил бы одного против ста, что она доберётся до старта, не говоря уж о финише. Правда, некоторые в госдепартаменте тоже ставили только один против ста, что Саддам переживёт операцию «Буря в пустыне». А если их великому сайеди удастся эта афёра, Соединённые Штаты будут выставлены на посмешище перед всем миром, а самому Саддаму будет уготовано место в арабской истории под стать Саладину[9].

Глаз Джошуа был в паре дюймов от прицела. Он видел каждую деталь, каждое движение. Однако даже он удивился скорости Макгейла. Джошуа внимательно смотрел, как Макгейл запустил руки под сиденье и какое-то время, будто наткнувшись на сопротивление, подержал их там. Затем так же внезапно он выпростал их. В правой руке он теперь держал пистолет. Марка и модель были скрыты изолентой, которой он до этого был приклеен к сиденью.

Хотя Аль-Обайди уже проверял точное местонахождение здания, он приказал шофёру остановиться за два квартала до конечной точки своего путешествия. Гражданин Ирака, выгружающийся из огромного чёрного лимузина прямо перед банком, станет для Кавалли вполне достаточным предлогом, чтобы отменить сделку и прикарманить денежки. Когда машина остановилась, Аль-Обайди перелез через сумку для гольфа и выбрался на обочину. Хотя до банка оставалось сделать две сотни шагов, он относил их к тем частям пути, которые требовали просчитать опасность. Он огляделся по сторонам и, удовлетворённый результатом проверки, вытащил сумку для гольфа и взвалил её на плечо.

Макгейл ринулся вперед, двигаясь так быстро, будто стал вдвое младше и вдвое активнее. Джошуа прилагал немало усилий, стараясь выцепить его, бегущего сквозь все еще ревущую толпу. Однако беспокоиться не стоило: Макгейл мог бежать только к одной точке, и к ней вел только один путь. Вместо того, чтобы следить за маневрами своей мишени, Джошуа навел прицел на конец прохода у сцены, куда Макгейл добежит через пару мгновений.



Заместитель посла чувствовал, что, должно быть, являет собой странное зрелище, вышагивая по проезду Мартина Лютера Кинга в костюме от Сакса и с сумкой для гольфа через плечо.

Сара открыла третий за день блокнот и занесла в него каждое слово и каждое ощущение, которые пришли ей в голову. Уже не в первый раз она записала термин «битломания», прекрасно понимая почему. Толпа вокруг нее была чем-то доселе невиданным. Ее непрерывная истерия возрождала в памяти кадры вопящих фанатов «битлов» в 60-е.

Несмотря на то, что весь путь занял всего две минуты, Аль-Обайди порядком взмок, пока добрался до входа в банк. Он поднялся по основательно изношенным ступеням, миновал вращающуюся дверь и оказался перед двумя вооружёнными типами, больше напоминавшими борцов сумо, чем банковских служащих. Они быстро провели его к поджидавшему лифту, двери которого моментально захлопнулись, как только он ступил внутрь и открылись уже в подвале.

Такая реакция была Саре непонятна. Она знала, что британская публика уважала и Томпсона, и Матьюсона. Вдвоем они возглавляли североирландские переговоры, и до недавних зверств террористов казалось, что они направили неустойчивый мирный процесс в нужное русло. Но это не объясняло обожания толпы. Как живущая в Лондоне американка, Сара нашла все это представление немного «небританским».

На выходе из лифта Аль-Обайди оказался лицом к лицу с другим типом, покрупнее, чем два предыдущих. Громила кивнул и повёл его к двери в конце коридора. Когда он приблизился, дверь распахнулась, и Аль-Обайди оказался в помещении с огромным столом, за которым в ожидании его сидели двенадцать человек. Несмотря на строгую одежду и молчание, ни один из них не походил на банковского кассира. Дверь за ним захлопнулась, и он услышал, как в ней повернулся замок. Сидевший во главе стола встал и сказал:

— Доброе утро, господин Аль-Обайди. Полагаю, вы хотите сделать вклад на счёт одного из наших клиентов?

Заместитель посла кивнул и безмолвно передал ему сумку для гольфа. Тот не выказал никакого удивления. Он видел разные способы доставки ценностей: от крокодила до презерватива.

Удивление вызвал у него лишь вес сумки, когда он вскидывал её на стол, вытряхивал содержимое и распределял его между одиннадцатью сидевшими. Кассиры принялись стремительно пересчитывать деньги, выкладывая из них аккуратные пачки по десять тысяч. Никто не предложил Аль-Обайди сесть, так что все следующие сорок минут ему ничего не оставалось, как только стоять и наблюдать за их работой.

Когда подсчёт купюр подошёл к концу, старший казначей дважды пересчитал количество пачек. Ровно тысяча. Он улыбнулся, адресуя улыбку не Аль-Обайди, а деньгам, затем посмотрел в сторону араба и коротко кивнул, подтверждая, что человек из Багдада сделал свой первый взнос.

Сумка для гольфа была затем возвращена заместителю посла как не предусмотренная контрактом. Аль-Обайди почувствовал себя несколько глупо, повесив её через плечо. Старший казначей нажал кнопку под столом, и дверь открылась.

Сара полностью сосредоточилась на своих записях. Она не видела ничего вокруг и целиком сконцентрировалась на превращении своих мыслей в слова. Оглушающий шум этому не способствовал. Сара закрыла глаза и постаралась абстрагироваться. И поэтому не увидела мужчину средних лет, который промчался мимо нее в сторону сцены. Магуайр, однако, был более внимателен.

За ней стоял один из тех, кто встречал Аль-Обайди при входе в банк, чтобы теперь проводить его на выход. К тому моменту, когда заместитель посла оказался на улице, его провожатый уже исчез.

Магуайр сомневался меньше доли секунды перед тем, как пуститься в погоню. Хоть он и замешкался, стараясь удержать Макгейла в кадре, однако расстояние было достаточно коротким и далеко Макгейл бы не убежал. Что бы ни случилось дальше, все это будет поймано на камеру. Сара, чьи размышления были прерваны, когда Магуайр сорвался с места, побежала следом и не отставала от них.

Джошуа наблюдал за передвижениями Макгейла невооруженным глазом. Прицел был наведен идеально. Все было готово. На мгновение ему стало интересно, удастся ли Макгейлу добраться до сцены незамеченным.