Казалось, Тиамак был доволен, и вскоре он заявил, что внешняя граница Вранна уже совсем близко. Однако это не помогло ему избавиться от слабости и лихорадки, и бо`льшую часть времени смуглый маленький мужчина дремал, периодически просыпаясь, — в такие моменты он бормотал что-то невнятное, пока не приходил в себя.

Во второй половине дня лихорадка Тиамака усилилась, ему стало хуже, все его тело покрывал пот, он непрерывно что-то бормотал и лишь изредка открывал глаза. Во время одного из таких моментов вранн пришел в себя настолько, чтобы сыграть роль аптекаря для самого себя. Тиамак попросил Мириамель приготовить для него отвар из лекарственных растений, на часть из которых он просто указал — цветущую траву под названием галинсога, а также ползучее растение с овальными листьями, его названия он не смог вспомнить.

— И еще желтый корень, — добавил Тиамак, тяжело дыша. Он выглядел ужасно: глаза покраснели, кожа блестела от пота. Мириамель растирала ингредиенты в порошок на гладком камне, изо всех сил стараясь, чтобы у нее не дрожали руки. — Желтый корень, чтобы ускорить связывание, — пробормотал Тиамак.

— А что это? — спросила она. — Он здесь растет?

— Нет. Неважно. — Тиамак попытался улыбнуться, но вместо этого стиснул зубы и тихо застонал. — Немного есть в моей сумке. — Он едва заметно кивнул в сторону мешка, позаимствованного в деревне Роща, где теперь лежали все его вещи, которые он так ревностно оберегал.

— Кадрах, ты можешь найти корень? — позвала Мириамель. — Я боюсь все рассыпать.

Монах, сидевший у ног Камариса, который отталкивался от дна протоки шестом, направляя вперед плоскодонку, избегал смотреть в сторону Изгримнура. Он встал на колени и принялся извлекать из сумки все, что там находилось.

— Желтый корень, — повторила Мириамель.

— Да, я слышал, леди, — ответил Кадрах, и в его голосе послышалась толика прежней иронии. — Корень. И я знаю, что значит желтый… благодаря годам усердных занятий. — Тут его руки на что-то наткнулись, и он замер, прищурился, а потом вытащил из сумки Тиамака завернутый в листья пакет, перевязанный тонкими лианами. Часть листьев высохла и отвалилась. Мириамель заметила внутри что-то светлое. — Что это? — Кадрах немного ослабил лианы. — Очень старый пергамент… — начал он.

— Нет, демон! Нет, ведьма!

Громкий голос так сильно напугал Мириамель, что она уронила тупой камень, который исполнял роль пестика; он больно ударил ее по ноге и укатился на дно лодки. Тиамак, выпучив глаза, пытался приподняться.

— Ты его не получишь! — кричал он. В уголках его рта появилась пена. — Я знал, что ты попытаешься им завладеть!

— Он обезумел от лихорадки, — с тревогой сказал Изгримнур. — Держите его, чтобы он не выпал из лодки.

— Это же Кадрах, Тиамак, — успокаивающе сказала Мириамель, но и ее поразила ненависть, появившаяся на лице вранна. — Он пытается найти желтый корень.

— Я знаю, кто это, — прорычал Тиамак. — Знаю, кто он такой и чего хочет. Будь ты проклят, демон-монах! Тебе его не получить! Он мой! Я купил его на свои монеты!

— Убери его обратно, Кадрах, — поторопила Мириамель. — Тогда он перестанет бредить.

Монах, удивленный взгляд которого превратился в нечто более неопределенное и беспокойное — и также вызвал тревогу у Мириамель, — медленно вернул сверток в сумку и передал ее Мириамель.

— Держите, — сказал он, и его голос снова стал холодным и равнодушным. — Возьмите сами, что нужно. Мне он не доверяет.

— О, Кадрах, — возразила она. — Не будь глупцом. Тиамак болен. Он сам не знает, что говорит.

— Знаю. — Вранн не сводил глаз с монаха. — Он себя выдал. И я понял, что он за ним охотится.

— Ради любви Эйдона, — с отвращением проворчал Изгримнур. — Дайте ему что-нибудь, пусть уснет. Даже я знаю, что монах не пытался ничего украсть.

— Даже ты, риммер? — пробормотал Кадрах, но в его голосе не было обычной агрессии, скорее эхо чего-то другого — странное напряжение, смысл которого Мириамель не сумела понять.

Встревоженная и смущенная, она сосредоточилась на поисках желтого корня. Вранн, чьи спутанные волосы были влажными от пота, продолжал смотреть на Кадраха, точно рассерженная голубая сойка, увидевшая белку, которая забралась в ее гнездо.



Мириамель подумала, что конфликт случился из-за болезни Тиамака, но в следующую ночь проснулась в лагере, на удивительно сухом берегу, и увидела, как Кадрах, которому выпала первая стража, перебирает вещи в сумке Тиамака.

— Что ты делаешь?! — Она быстро прошла через лагерь.

Несмотря на гнев, она говорила тихо, чтобы не будить других. Ее преследовало чувство, что она одна отвечает за Кадраха и остальных не стоит привлекать, пока она может решить проблему самостоятельно.

— Ничего, — проворчал монах, но виноватое выражение лица его выдало.

Мириамель засунула руку в сумку и вытащила завернутый в листья пергамент.

— Да, я могла бы это предвидеть, — охваченная гневом, сказала Мириамель. — Значит, Тиамак говорил правду? Ты пытался украсть его вещь, когда он настолько болен, что не в силах себя защитить?

Кадрах отшатнулся, как раненый зверь.

— Вы ничем не лучше остальных, несмотря на все ваши разговоры про дружбу! Стоило появиться малейшему поводу, и вы набросились на меня, как Изгримнур!

Его слова больно ужалили Мириамель, но гнев еще не прошел — ведь она доверяла монаху.

— Ты не ответил на мой вопрос.

— Вы глупы, — прорычал он. — Если бы я хотел что-то у него украсть, зачем бы я стал дожидаться, пока вы спасете его из гнезда гантов?! — Он вытащил из мешка руку вместе с рукой Мириамель и сунул сверток в ее ладонь. — Вот! Мне просто стало интересно, что это может быть и почему Тиамак стал гойрах… почему он так рассердился. Я не видел его никогда прежде — даже не знал, что там лежит! Пусть он останется у вас, принцесса! В безопасности от грязных воров вроде меня.

— Но ты мог у него спросить, — сказала она, чувствуя стыд, отчего рассердилась еще сильнее. — А не пытаться это сделать, когда все спят!

— О да, спросить у него! Вы видели, как он «по-доброму» на меня смотрел, когда я всего лишь прикоснулся к пергаменту! Вы хотя бы имеете представление, что это такое, моя упрямая леди?

— Нет. И так будет до тех пор, пока Тиамак сам мне не расскажет. — Она с сомнением посмотрела на цилиндрический предмет. При других обстоятельствах она бы первая попыталась выяснить, что так защищал вранн. Теперь, проявив высокомерие, обидела монаха. — Я сохраню его и не буду открывать, — медленно проговорила она. — Когда Тиамак поправится, я попрошу его показать нам, что внутри.

Кадрах долго на нее смотрел. Его освещенное луной лицо немного покраснело от отблесков костра и показалось Мириамель пугающим.

— Хорошо, миледи, — прошептал он. — Постарайтесь, чтобы он не попал в руки воров. — Он повернулся, подошел к своему плащу и протащил его по песку, подальше от остальных. — Оставайтесь на страже, принцесса Мириамель. Позаботьтесь, чтобы никто из злых людей к вам не подкрался. А я буду спать. — И он лег, превратившись в еще одну тень.

Мириамель сидела и слушала ночные звуки болота. Хотя монах больше ничего не сказал, она чувствовала, что он не спит в темноте, всего в нескольких шагах от нее. Казалось, у него снова открылась незащищенная и болезненная рана, которая в течение последних недель оставалась закрытой. Мириамель считала, что Кадрах избавился от преследовавших его злых духов после той разоблачительной ночи в заливе Фираннос. А теперь отчаянно жалела, что вновь с ним поссорилась, — уж лучше бы она проснулась утром, когда все кажется безопасным и обычным.





Наконец Вранн остался у них за спиной; пусть и не в одно мгновение, но постепенно деревьев стало меньше, а протоки — у`же, и вскоре Мириамель и ее спутники обнаружили, что они плывут через редкий лес, пересеченный небольшими каналами. Мир снова стал широким, появились далекие горизонты. Мириамель настолько привыкла к отсутствию открытых пространств, что испытывала легкое недоумение.

В некотором смысле последняя часть Вранна оказалась самой тяжелой, им гораздо чаще приходилось нести лодку на руках, а однажды Изгримнур застрял по пояс в зыбучем песке, и ему удалось выбраться только благодаря помощи Камариса и Мириамель.

Перед ними раскинулось озеро Тритинг, огромное пространство, окруженное невысокими холмами и, за исключением густой травы, с очень редкой растительностью. Деревья жались к склонам холмов, временами попадались редкие рощи высоких сосен, но в остальном они видели карликовые деревья, очень похожие на кусты. В свете позднего дня в пустых землях гулял ветер, здесь было совсем мало живых существ, а люди и вовсе не селились.

Тиамак уже плохо знал эти земли, так далеко он прежде не бывал. Им все реже удавалось отыскать каналы, чтобы плыть дальше. Когда последний сузился так, что двигаться вперед стало невозможно, они вылезли из лодки и некоторое время стояли, подняв воротники, чтобы защититься от холодного ветра.

— Похоже, пришло время идти пешком. — Изгримнур посмотрел через пустоши на север. — Но мы рядом с озером Тритинг, и проблем с питьевой водой не будет, в особенности если учесть погоду, которая стоит в последнее время.

— А что делать с Тиамаком? — спросила Мириамель.

Лекарство, которое она готовила для вранна, определенно помогло, но чуда не произошло: хотя Тиамак мог стоять самостоятельно, он оставался бледным и слабым.

Изгримнур пожал плечами.

— Я не знаю, — ответил он. — Наверное, мы сможем подождать несколько дней, пока ему не станет лучше, но мне бы очень не хотелось задерживаться здесь надолго. Или сделаем что-то вроде носилок?

Камарис вдруг наклонился и взял Тиамака под мышки длинными руками — от неожиданности вранн вскрикнул. Без малейших усилий старик поднял Тиамака и посадил себе на плечи — тот в последний момент развел ноги в стороны, как ребенок на плечах отца. Герцог усмехнулся.

— Похоже, мы получили ответ. Уж не знаю, как долго Камарис сможет его нести, но теперь мы можем попытаться найти подходящее убежище. Такой вариант будет намного лучше.

Они забрали вещи из лодки и сложили их в мешки, которые захватили в деревне Роща. Тиамак взял свой и крепко держал его свободной рукой — другой он вцепился в Камариса. Он больше не говорил о его содержимом после конфликта в лодке, и Мириамель пока не решалась задавать ему вопросы.

С неожиданными сожалениями Мириамель и остальные молча попрощались с плоскодонкой и зашагали к берегам озера Тритинг.



Камарис с легкостью нес Тиамака, и, хотя он останавливался для отдыха вместе с остальными, старый рыцарь двигался медленно через оставшиеся заболоченные участки, но не отставал и не выглядел особенно уставшим. Мириамель не могла не смотреть на него с восхищением. Если он такой в старости, какие же подвиги он совершал во времена своего расцвета? Теперь она верила в старые легенды, даже самые невероятные.

Несмотря на то что Камарис не жаловался, Изгримнур посадил Тиамака к себе на плечи в последний час перед закатом. Когда они наконец остановились, чтобы разбить лагерь, герцог тяжело дышал — и, казалось, жалел о своем решении.

Они успели подготовить лагерь до наступления темноты, нашли рощу невысоких деревьев и развели костер из сухостоя. Снег, лежавший почти всюду на севере, отступил перед озером Тритинг, но после того как солнце исчезло за горизонтом, стало так холодно, что все старались сесть поближе к огню. Мириамель неожиданно для себя обрадовалась, что не выбросила потрепанное монашеское одеяние.

Холодный ветер трепал ветви деревьев у них над головами, и теперь, когда они покинули Вранн, у них возникло ощущение, что они открыты со всех сторон. Оставалось радоваться тому, что земля стала сухой: и за это, подумала Мириамель, стоит испытывать благодарность.



На следующий день Тиамаку стало немного лучше, и почти все утро он смог идти наравне со всеми, но потом Камарис снова водрузил его на свои широкие плечи. Изгримнур, после того как они выбрались из болот, стал почти прежним, постоянно пел песни сомнительного содержания — Мириамель с удовольствием занималась тем, что считала, сколько строк ему удавалось довести до конца, прежде чем он смущенно останавливался, чтобы попросить у нее прощения, и рассказывал истории о сражениях и чудесах, которые ему довелось увидеть. Кадрах, с другой стороны, почти все время молчал — совсем как после их побега с «Облака Эдны». Если к нему обращались, он отвечал и вел себя на удивление вежливо с Изгримнуром, словно они никогда не ругались прежде, но в остальное время был немым, как Камарис.

Мириамель не нравился его пустой взгляд, но, что бы она ни говорила, он оставался спокойным и равнодушным — и в конце концов она сдалась.

Вранн, полный разнообразных живых существ, остался у них за спиной: даже с вершин самых высоких холмов им удавалось разглядеть лишь темные пятна на южном горизонте. Когда они разбили лагерь в очередной роще, Мириамель попыталась понять, какое расстояние они преодолели — и, что интересовало ее гораздо больше, насколько долго им еще предстояло идти дальше.

— Сколько нам еще идти? — спросила она у Изгримнура, когда они ели похлебку из сушеной рыбы, которую прихватили в деревне Роща. — Ты знаешь?

Он покачал головой.

— Я не уверен, леди. Наверное, больше пятидесяти лиг, возможно, шестьдесят или семьдесят. Боюсь, нам предстоит долгий, долгий поход.

Мириамель встревоженно на него посмотрела.

— Но это может занять недели.

— А что еще нам делать? — спросил он, а потом улыбнулся. — В любом случае, принцесса, сейчас наше положение заметно улучшилось — и мы ближе к Джошуа.

Мириамель ощутила болезненный укол.

— Если он действительно там, — ответила она.

— Он там, моя юная принцесса. — Изгримнур сжал ее руку в широкой ладони. — Худшая часть наших испытаний позади.



Что-то разбудило Мириамель вместе со слабыми лучами рассвета. Она едва успела проснуться, когда кто-то схватил ее за руку и заставил встать.

— А вот и она. Переодета в монаха, господин, все, как вы сказали. — Она услышала полный триумфа голос, говоривший на языке Наббана.

Их окружила дюжина всадников, часть из которых держала зажженные факелы. Изгримнур сидел на земле — один из всадников прижимал к его шее острие копья, и герцог негромко застонал.

— Это была моя стража! — с горечью пробормотал он. — Моя стража…

Мужчина, который сжимал руку Мириамель, заставил ее сделать несколько шагов к выходу из рощи, в сторону одного из всадников, высокого мужчины в надетом на голову просторным капюшоне, лицо которого оставалось неразличимым в сером утреннем свете.

— Итак, — сказал всадник на вестерлинге с сильным акцентом. — Итак. — Несмотря на странное произношение, в его голосе слышалось несомненное удовлетворение.

Ужас Мириамель сменил гнев.

— Сними капюшон, милорд. Тебе нет нужды играть со мной в прятки, — сказала она.

— Неужели? — Всадник поднял руку. — Значит, хочешь увидеть, что сделала? — Он одним движением, точно странствующий комедиант, отбросил капюшон. — Я так же красив, как прежде? — спросил Аспитис.

Несмотря на то что солдат продолжал сжимать ее руку, Мириамель сделала шаг назад. Лицо графа, такое красивое прежде, которое не раз преследовало Мириамель в снах, выглядело ужасно. Изящный нос превратился в комок плоти, смещенный в сторону, точно смятый кусок глины. Левая скула треснула, как яйцо, и ушла внутрь, и в свете факелов оставалась в глубокой тени. Вокруг глаз, под кожей, скопилась черная кровь, всюду виднелись глубокие шрамы, и возникало ощущение, будто он носит маску. Однако волосы сохранили свой чудесный золотой цвет.

Мириамель сглотнула.

— Я видела и похуже, — спокойно сказала она.

Половина рта Аспитиса изогнулась в жуткой улыбке, показав остатки зубов.

— Я рад это слышать, моя милая леди Мириамель, ведь ты будешь просыпаться рядом с моим лицом до конца своих дней. Свяжите ее!

— Нет! — закричал Кадрах, который бросился вперед из темноты.

Через мгновение стрела задрожала в стволе дерева на расстоянии ладони от его лица.

— Если он пошевелится, убейте его, — спокойно сказал Аспитис. — Возможно, его в любом случае следует убить — он в ответе за то, что случилось со мной и моим кораблем. — Он медленно покачал головой, наслаждаясь моментом. — О, вы такие глупцы, принцесса, ты и твой монах. После того как вы ускользнули от меня во Вранн, что вы думали? Рассчитывали, что я вас отпущу? Забуду все, что вы со мной сделали? — Он наклонился вперед, не спуская с нее налитых кровью глаз. — Куда еще вы могли направиться, кроме как на север, к вашим друзьям? Но вы забыли, миледи, что здесь мои владения. — Он рассмеялся. — Мой замок на озере Эдне находится всего в нескольких лигах отсюда. Я уже много дней прочесываю эти земли. Я знал, что вы сюда придете.

Мириамель почувствовала себя ужасно.

— Как тебе удалось спастись с корабля? — спросила она.

Кривая ухмылка Аспитиса была ужасна.

— Да, я далеко не сразу понял, что произошло, но после того как вы сбежали, а мои люди меня нашли, я приказал им убить предательницу ниски — да сожжет ее Эйдон! Она завершила свою дьявольскую работу. И даже не пыталась спастись. После этого остальные килпа отправились за борт — я не думаю, что они осмелились бы на нас напасть, если бы не колдовство морской ведьмы. У нас осталось достаточно людей, чтобы на веслах довести мое бедное «Облако Эдны» до Спенита. — Он ударил руками по бедрам. — Хватит. Теперь ты снова моя. Оставь свои жалкие вопросы до того момента, когда я пожелаю их услышать.

Мириамель переполняли гнев и скорбь из-за судьбы Ган Итаи — она бросилась к Аспитису, протащив державшего ее за руку солдата на шаг.

— Будь ты проклят! Что ты за человек? Что за рыцарь? Ты, со всеми твоими разговорами о пятидесяти благородных семьях Наббана!

— А ты, дочь короля, которая добровольно мне отдалась, — кто привел меня в твою постель? Неужели ты вся такая чистая и недоступная?

Мириамель стало стыдно, что Изгримнур и остальные это слышали, но ею овладел чистый гнев, обостривший разум. Она сплюнула на землю.

— Ты готов за меня сразиться? — потребовала она ответа. — Здесь, перед твоими и моими людьми? Или схватишь меня, точно жалкий вор, как пытался сделать прежде — при помощи обмана и силы, которые ты использовал против тех, кто являлся твоими гостями?

Граф прищурился.

— Драться за тебя? Что за чушь? Зачем мне это? Ты моя, я тебя поймал, как и твою девственность.

— Я никогда не стану твоей, — надменно ответила Мириамель. — Ты хуже тритингов, которые сражаются, чтобы получить невест.

— Сражаться, и в чем здесь подвох? — Аспитис бросил на нее свирепый взгляд. — Кто станет за тебя сражаться? Один из стариков? Монах? Мальчишка из болот?

На мгновение Мириамель закрыла глаза, стараясь сдержать рвавшуюся наружу ярость. Она испытывала отвращение к Аспитису, но сейчас не могла дать волю ярости.

— Любой из моего лагеря победит тебя, Аспитис. Ты не мужчина. — Она огляделась по сторонам, чтобы убедиться, что солдаты Аспитиса ее слышат. — Ты воруешь женщин, но ты не мужчина.

С металлическим шорохом клинок Аспитиса вылетел из ножен, но он остановился.

— Нет, я вижу твою игру, принцесса. Ты умная. Ты думаешь, я разозлюсь и убью тебя. — Он рассмеялся. — Подумать только: женщина готова умереть, чтобы не стать женой графа Эдны. — Он поднял руку и коснулся изуродованного лица. — Или представить, что ты испытывала такие же чувства до того, как со мной это сделала. — Он вытянул меч вперед, и его острие оказалось в локте от ее шеи. — Нет, я знаю, какое наказание будет для тебя самым лучшим — наш брак. В моем замке есть башня, куда я тебя упрячу. Уже через час ты будешь знать в ней каждый камень. Подумай, что с тобой произойдет, когда пройдут годы.

Мириамель вздернула подбородок.

— Значит, ты не станешь за меня драться? — спросила она.

Аспитис ударил себя кулаком по бедру.

— Достаточно! Твоя шутка мне надоела, — заявил он.

— Все слышали? — спросила Мириамель, обращаясь к солдатам Аспитиса, которые молча наблюдали за происходящим. — Ваш господин трус.

— Молчать! — закричал Аспитис. — Я выпорю тебя лично.

— Вот этот старик легко с тобой справится, — сказала она, указав на Камариса. Старый рыцарь сидел, завернувшись в одеяло и широко раскрытыми глазами внимательно наблюдая за происходящим. Он не пошевелился с того момента, как появились Аспитис и его солдаты. — Изгримнур, — сказала Мириамель, — отдай старику меч.

— Принцесса. — Голос Изгримнура был полон тревоги. — Позвольте мне…

— Сделай это! Пусть люди графа увидят, как его изрубит на кусочки очень старый человек. И тогда они поймут, почему их господин вынужден воровать женщин.

Изгримнур, поглядывая на солдат, вытащил Квалнир из мешка со своими вещами. Пряжка ремня с мечом зазвенела, когда герцог подтолкнул его по земле к Камарису. Несколько мгновений все молчали.

— Милорд? — с сомнением спросил солдат, который держал Мириамель. — Что?..

— Заткнись, — прорычал Аспитис и спешился. Он подошел к Мириамель, взял ее за подбородок и внимательно посмотрел в лицо. Затем резко наклонился и, прежде чем она успела отреагировать, поцеловал ее разбитым ртом. — У нас будет много интересных ночей. — Затем граф повернулся к Камарису: — Ну, давай, пристегни меч, чтобы я мог тебя убить. А потом я прикончу остальных. Но я позволю вам защищаться или бежать — ваш выбор. — Он снова повернулся к Мириамель. — В конце концов, я рыцарь.

Камарис смотрел на меч у своих ног так, словно это была змея.

— Надень ремень! — приказала Мириамель.

О, милосердная Элизия, — отчаянно подумала она, — что, если он не сможет это сделать? Если не станет сражаться?

— Ради любви Господа, надень ремень! — крикнул Изгримнур.

Старик посмотрел на него, наклонился и поднял ремень с мечом, потом обнажил Квалнир, позволив ремню с ножнами упасть на землю. Он держал оружие небрежно, без всякого желания.

— Матра са Дуос, — с отвращением сказал Аспитис, — он даже не знает, как держать в руках меч. — Он сбросил плащ, остался в желто-серой куртке с черной окантовкой и сделал несколько шагов в сторону Камариса, который с недоумением на него посмотрел. — Я убью его быстро, Мириамель, — заявил граф. — А ты очень жестока, если заставляешь старика драться. — Он поднял оружие, сверкнувшее под белым рассветным небом, и направил острие к незащищенному горлу Камариса.

Квалнир неуклюже поднялся вверх и отбил клинок Аспитиса. Раздраженный граф нанес новый удар. И вновь сталь ударилась о меч герцога и ушла в сторону. Мириамель услышала, как державший ее солдат тихонько фыркнул, увидев разочарование своего хозяина.

— Вот видите! — воскликнула она, заставив себя рассмеяться, хотя ей было не до смеха. — Трусливый граф не в силах справиться даже с противником в столь преклонном возрасте.

Аспитис атаковал более энергично. Камарис, двигаясь как человек во сне, защищался, перемещая Квалнир обманчиво плавными дугами. Так он отбил еще несколько коварных ударов.

— Я вижу, твой старик когда-то владел мечом. — Граф слегка задыхался. — Это хорошо. Я бы чувствовал себя не лучшим образом, если бы мне пришлось убить человека, неспособного себя защитить.

— Сражайся! — закричала Мириамель, но Камарис не собирался переходить в атаку.

Его движения стали более текучими, древние навыки постепенно пробуждались после долгого сна, но он лишь защищался более тщательно, блокируя каждый выпад, уводя в сторону клинок противника, сплетая стальную паутину, которую Аспитис не мог преодолеть.

Теперь схватка пошла всерьез. Стало очевидно, что граф Эдны и Дрина очень хороший фехтовальщик, и он довольно быстро понял, что его противник совсем не прост. Аспитис немного ослабил натиск и теперь использовал более осторожную и гибкую стратегию, однако и не думал прекращать поединок. Он увлекся, и причиной тому была либо гордость, либо проснулась звериная часть его натуры. Между тем Камарис сражался только из-за того, что у него не оставалось другого выхода. Мириамель показалось, что у него несколько раз появилась возможность перейти в успешную контратаку, но он лишь ждал, когда противник снова нападет.

Аспитис сделал несколько обманных движений, потом неожиданный и очень опасный выпад, однако Квалнир каким-то образом оказался в нужном месте и оттолкнул в сторону клинок графа. Аспитис нацелился в ноги Камариса, но старик без особой спешки, не теряя равновесия, отступил на пару шагов назад, и его плечи заняли нужное положение, чтобы отразить новую атаку графа. Он был подобен воде, перетекая туда, где появлялось свободное пространство, отступая, сохраняя баланс, принимая каждый удар Аспитиса и отводя его то в одну, то в другую сторону. На лбу у старика появились капли пота, но лицо сохраняло выражение спокойного огорчения, словно ему приходилось наблюдать, как двое его друзей обмениваются бранными словами.

Мириамель казалось, что поединок продолжается мучительно долго. Хотя она знала, что ее сердце бьется очень быстро, у нее было ощущение, что между ударами проходят долгие мгновения. Противники — граф с изуродованным лицом и высокий, длинноногий Камарис — медленно перемещались от рощи сосновых деревьев вдоль заросшего травой склона, словно два мотылька, вьющихся вокруг пламени свечи под серым небом. Когда граф снова пошел в атаку, Камарис наступил в яму и потерял равновесие; Аспитис тут же воспользовался полученным преимуществом и сумел задеть руку старика, появилась кровь. Мириамель услышала, как от собственного бессилия выругался Изгримнур.

Казалось, небольшое ранение что-то разбудило в Камарисе. Хотя старик все еще не переходил в атаку, он начал энергичнее работать мечом, и звон клинков эхом разносился по долине озера Тритинг. Однако Мириамель опасалась, что этого может оказаться недостаточно, ведь, несмотря на невероятную стойкость, Камарис стал уставать. Он снова споткнулся, на этот раз неровная земля оказалась ни при чем, и очередной выпад Аспитиса достал плечо Камариса, вновь потекла кровь. Но и граф начал уставать: после серии атакующих ударов, каждый из которых старик парировал, граф, тяжело дыша, отступил на несколько шагов и наклонился, словно едва держался на ногах. Мириамель заметила, как он поднял что-то с земли.

— Камарис! Берегись! — закричала Мириамель.

Аспитис швырнул горсть земли в лицо старика и стремительно атаковал, рассчитывая закончить поединок одним ударом. Камарис отшатнулся и прикрыл глаза, но Аспитис был уже рядом. Через мгновение граф с воем упал на колени.

Более длинная рука Камариса позволила ему нанести плоский удар по предплечью графа, клинок отскочил вверх, и его острие по диагонали прошло вдоль лба Аспитиса — его лицо тут же окрасилось алой кровью. Граф наклонился вперед, а Камарис, все еще пытавшийся вытереть глаза, в которые попала земля, ударил своего противника рукоятью Квалнира по голове. Аспитис рухнул на землю, как бык на бойне.

Мириамель вырвалась из рук солдата и бросилась к Камарису. Старик опустился на землю: он задыхался, выглядел усталым и недовольным, как ребенок, которого попросили сделать слишком много. Она быстро осмотрела его и убедилась, что раны неопасны, взяла из его руки Квалнир и встала на колени рядом с Аспитисом. Граф дышал, хотя не слишком глубоко. Она перевернула его на спину и несколько мгновений смотрела на окровавленное лицо сломанной куклы… и что-то в ней изменилось.

Пузырь ненависти и страха, который находился у нее внутри после бегства с «Облака Эдны», пузырь, ставший больше, когда она поняла, что Аспитис ее преследует, внезапно лопнул. Граф вдруг показался ей таким маленьким. В нем не было никакой значительности, всего лишь потрепанная, сломанная вещь, ничем не отличавшаяся от плаща, брошенного на спинку стула, который в детстве вызывал у нее ночные кошмары. Наступило утро, и в лучах солнца демон вновь превратился в смятый плащ.

По лицу Мириамель пробежала улыбка. Она прижала клинок к горлу Аспитиса.

— Послушайте! — крикнула она солдатам Аспитиса. — Вы хотите объяснять Бенигарису, как умер его лучший друг?

Изгримнур встал и отпихнул в сторону острие копья, которое направлял на него солдат.

— Хотите? — повторила Мириамель.

Солдаты молчали.

— Тогда отдайте нам ваши луки — все, без исключения. И четверку лошадей.

— Мы не станем отдавать тебе лошадей, ведьма! — сердито крикнул один из солдат.

— Что же, хорошо. Значит, вы отвезете Аспитиса с перерезанным горлом к герцогу Бенигарису и расскажете ему, что его прикончили старик и девушка, а вы стояли и смотрели — ну, если, конечно, вы уйдете отсюда живыми, а для этого вам придется убить всех нас.

— Не заключай с ними сделку, — неожиданно крикнул Кадрах, в голосе которого слышалось отчаяние. — Убей чудовище. Убей его!

— Успокойся. — Быть может, — подумала Мириамель, — монах хочет убедить солдат, что их хозяину грозит настоящая опасность.

В таком случае он превосходный актер — его слова прозвучали весьма убедительно.

Солдаты начали с тревогой переглядываться. Изгримнур воспользовался моментом и принялся отбирать у них луки и стрелы. После того как Изгримнур рыкнул на монаха, Кадрах к нему присоединился. Некоторые солдаты их проклинали, но ни один не предпринял серьезной попытки сопротивления. Когда Изгримнур и монах натянули луки и приготовились стрелять, они принялись о чем-то между собой спорить, но Мириамель видела, что они утратили желание сражаться.

— Четыре лошади, — спокойно сказала она. — Я окажу вам услугу и уеду на одной лошади вместе с человеком, которого негодяй назвал «болотным мальчиком». В противном случае мы заберем у вас пять лошадей.

После коротких споров солдаты Аспитиса передали им четырех лошадей, забрав седельные сумки. Когда они распределили запасы по оставшимся лошадям, два солдата графа подошли, чтобы забрать своего так и не пришедшего в сознание господина, и без особых церемоний положили поперек седла. Теперь некоторым из них пришлось сесть вдвоем на одну лошадь, и отряд выглядел изрядно смущенным, когда они уезжали.

— И если он выживет, — крикнула Мириамель им вслед, — расскажите ему, что произошло!

Отряд Аспитиса быстро скрылся из виду на востоке.



Мириамель перевязала раны Камариса, они погрузили свой скромный багаж на лошадей и к середине дня снова двинулись вперед. У Мириамель слегка кружилась голова, словно она проснулась после ужасного кошмара, а в окно заглядывает весеннее солнце. Камарис вновь обрел безмятежный покой; казалось, он уже забыл про поединок с Аспитисом. Кадрах почти все время молчал — впрочем, он вел себя так и раньше.

Аспитис оставался темной тенью в сознании Мириамель с той ночи, когда случилась буря и они спаслись с корабля графа. Теперь тень исчезла. Когда они ехали по холмистым землям тритингов, а Тиамак клевал носом в седле перед ней, Мириамель хотелось петь.

В тот день они преодолели несколько лиг, а когда остановились на ночлег, Изгримнур также пребывал в превосходном настроении.

— Теперь мы доберемся до Джошуа гораздо быстрее, принцесса. — Он усмехнулся в бороду. Если герцог и стал думать о ней хуже после того, как Аспитис выдал ее постыдную тайну, он, как истинный рыцарь, никак этого не показывал. — Клянусь молотом Дрора, ты видела Камариса? Ты его видела? Он сражался как человек вдвое моложе.

— Да. — Она улыбнулась. Герцог был хорошим человеком. — Я видела его, Изгримнур. Все как в старой песне. Нет, даже лучше.



Герцог разбудил ее посреди ночи, и по его лицу она поняла: что-то случилось.

— Тиамак? — У нее появилось неприятное чувство.

Они прошли через такие тяжелые испытания! К тому же маленькому вранну ведь стало лучше!

Герцог покачал головой.

— Монах сбежал.

— Кадрах? — Мириамель была к такому не готова. Она потерла лоб, стараясь поскорее проснуться. — Что значит сбежал?

— Его нет. Он взял одну из лошадей и оставил записку.

Изгримнур показал на кусок ткани из деревни Роща, который лежал на земле рядом с тем местом, где она спала. Кадрах прижал записку камнем, чтобы ее не унес ветер.

Мириамель ничего не почувствовала, узнав о побеге Кадраха. Она убрала камень и развернула светлую ткань. Да, это написал он: она уже видела почерк Кадраха. Похоже, он использовал кончик обгоревшей ветки.

Что могло быть таким важным, — подумала она, — что он потратил столько времени, чтобы перед уходом оставить письмо?



«Принцесса, — написал он, — я не могу идти с вами к Джошуа. Я не принадлежу к этим людям. Не вините себя. Никто не был добрее ко мне, чем вы, даже после того как узнали, каков я на самом деле.

Я боюсь, есть вещи много хуже того, что вам известно. Я бы очень хотел сделать что-то еще, но больше я никому не могу помочь».



Он не подписал свое письмо.

— Что за вещи? — раздраженно спросил Изгримнур, который читал через ее плечо. — Что он имел в виду, когда написал «есть вещи много хуже того, что вам известно»?

Мириамель беспомощно пожала плечами.

— Кто знает? — Меня снова бросили, — только и могла подумать она.

— Может быть, я был слишком с ним жесток, — хрипло сказал герцог. — Но это не повод красть лошадь и убегать.

— Он постоянно чего-то боялся. С того самого момента, как я его узнала. Трудно жить с постоянным страхом в сердце.

— Ну, мы не будем лить по нему слезы, — прогрохотал Изгримнур. — У нас хватает собственных проблем.

— Нет, — сказала Мириамель, складывая записку, — мы не будем лить слезы.

20. Путники и посланники

— Я не была здесь много сезонов, — сказала Адиту. — Много, очень много сезонов.

Она остановилась и подняла руки, соединив пальцы в сложном жесте; ее стройное тело раскачивалось, точно лоза в руках искателя воды. Саймон с удивлением и опаской за ней наблюдал. И очень быстро трезвел.

— Тебе не следует спуститься? — спросил он.

Адиту посмотрела на него, свет луны показал таившуюся в уголках ее губ улыбку, она снова обратила глаза к небу, сделав еще несколько шагов по узкому осыпавшемуся парапету.

— Позор для Дома Ежегодного танца, — сказала она. — Нам следовало сделать больше, чтобы сохранить это место. Меня печалит, что все здесь разваливается. — Однако Саймону не показалось, что она так уж сильно расстроена.

— Джелой называет это место Обсерваторией, — сказал Саймон. — Почему?

— Я не знаю. А что такое «обсерватория»? Мне незнакомо это слово из вашего языка.

— Отец Стрэнгъярд сказал, что такое место раньше было в Наббане, во времена императоров, — высокое здание, откуда они смотрели на звезды и пытались увидеть будущее.

Адиту рассмеялась и подняла одну ногу в воздух, чтобы снять сапог, потом проделала то же самое с другой ногой, словно стояла на земле возле Саймона, а не на высоте в двадцать локтей на узком каменном карнизе. Она бросила сапоги вниз, и они тихо упали на влажную траву.

— Думаю, она пошутила, хотя в ее словах есть некоторый смысл. Никто не смотрел здесь на звезды, разве что так, как мы обычно на них смотрим. Это место Рао-ай-Сама’ан — Главного Свидетеля.

— Главный Свидетель? — Саймон предпочел бы, чтобы она двигалась по узкому парапету не так быстро. С одной стороны, ему самому приходилось спешить, чтобы оставаться рядом и продолжать разговор. А с другой… ну, это было опасно, пусть она сама так не считала. — Я не понимаю.

— Саймон, ты знаешь, что такое Свидетель, Джирики дал тебе свое зеркало. Существует всего несколько Главных Свидетелей, и каждый из них, в большей или меньшей степени, привязан к месту — Пруд Трех Глубин в Асу’а, Язык Огня в Хикехикайо, Зеленая Колонна в Джина Т’сеней — большинство из них разбиты, разрушены или утрачены. Здесь, в Сесуад’ре, это был огромный камень под землей, носящий имя «Глаз Земляного дракона». Или Земляной Дракон — трудно объяснить разницу между ними на твоем языке — Великий Червь, пожирающий собственный хвост, — продолжала она. — Сесуад’ру построили над ним. Он не просто Главный Свидетель, более того, даже вовсе не Свидетель сам по себе, но сила малого Свидетеля так велика, что даже зеркало моего брата здесь может стать Главным Свидетелем.

Голова Саймона пошла кругом от новых идей и названий.

— Что все это значит, Адиту? — спросил он, пытаясь скрыть раздражение.

Он изо всех сил старался сохранять спокойствие и вежливость, когда почувствовал, что действие вина ослабевает. Ему хотелось показать, как сильно он повзрослел за прошедшие несколько месяцев, которые они не виделись.

— Малый Свидетель приведет тебя на Дорогу Снов, но обычно он показывает лишь то, что ты уже знаешь, или тех, кто тебя ищет. — Адиту подняла левую ногу, отклонилась назад, и ее спина выгнулась, точно натянутый большой лук. Она смотрела на мир, как маленькая девочка, перегнувшаяся через доходящую ей до пояса ограду. — Главный Свидетель, если его использует тот, кто знает, как он работает, поможет увидеть кого угодно или что угодно, а иногда даже заглянуть в другие времена и… места.

Саймон не мог не вспомнить свои сны, а также то, что увидел, когда принес сюда зеркало Джирики накануне ночью. Он размышлял об этом, когда Адиту так сильно наклонилась назад, что коснулась руками рассыпавшегося камня. Через мгновение обе ее ноги оказались в воздухе, и она, слегка раскачиваясь, осталась стоять на руках.

— Адиту! — вскричал Саймон, но заставил себя говорить спокойно. — Тебе не кажется, что нам пора встретиться с Джошуа?

Она снова рассмеялась — чистый звук животного удовольствия.

— Мой напуганный Сеоман. Нет, нам нет нужды спешить к Джошуа, как я уже говорила по пути сюда. Новости моего народа могут подождать до утра. Дай возможность своему принцу отдохнуть от тревог. Он нуждается в спокойном сне после проблем и забот, которые на него обрушились. — Она продолжала двигаться по карнизу на руках.

Распущенные волосы белым облаком свисали вниз, закрывая лицо.

Саймон уже не сомневался, что она не видит того, что делает. Это вызывало в нем раздражение и гнев.

— В таком случае зачем ты проделала такой долгий путь от Джао э-Тинукай’и, если это неважно? — Он перестал ее понимать. — Адиту! Зачем ты так себя ведешь?! Если ты пришла сюда, чтобы поговорить с Джошуа, пойдем к нему!

— Я не говорила, что это неважно, Сеоман, — ответила она, и в ее прежде насмешливом тоне он уловил намек на гнев. — Я лишь сказала, что мое дело вполне может подождать утра. Так и будет. — Она сжала колени локтями, аккуратно поставила ноги на карниз, вскинула вверх руки и выпрямилась одним изящным движением, словно готовилась нырнуть в пустоту. — До тех пор я буду проводить время как захочу, а юный смертный может думать все что пожелает.

Саймон почувствовал себя обиженным.

— Тебя отправили сюда, чтобы доставить новости принцу, но ты предпочитаешь делать акробатические трюки.

Голос Адиту стал предельно холодным.

— На самом деле, будь у меня выбор, я бы сюда не пришла, а предпочла бы отправиться с братом в Эрнистир.

— Ну, и почему ты этого не сделала? — нетерпеливо спросил Саймон.

— Ликимейя пожелала иначе.

С такой быстротой, что Саймон успел лишь удивленно втянуть в себя воздух, Адиту наклонилась, ухватилась за парапет одной рукой с длинными пальцами и прыгнула через край, потом свободной рукой нашла подходящее место на бледном камне и поставила туда большой палец голой ноги, другой продолжая искать удобный выступ. Адиту спустилась вниз быстро и без видимых усилий, как белка по стволу дерева.

— Давай войдем внутрь, — предложила Адиту.

Саймон рассмеялся и почувствовал, что гнев отступает.

Теперь, когда он стоял рядом с ситхи, Обсерватория показалось ему еще более жуткой. Окутанные тенями винтовые лестницы, шедшие вверх вдоль стен цилиндрического помещения, заставляли его думать о внутренностях огромного животного. Плиты, даже в почти полной темноте, испускали слабое сияние, создавая постоянно менявшийся узор.

Саймон испытывал странные чувства, когда думал, что Адиту по меркам своего народа считалась такой же молодой, как и он сам, ведь ситхи построили это место задолго до ее рождения. Джирики однажды сказал, что он и его сестра — «дети Изгнания», и Саймон понял, что они родились после падения Асу’а пять столетий назад — короткое время с точки зрения ситхи. Но он встречался с Амерасу, и она пришла в Светлый Ард до того, как здесь положили первый камень. И если его собственный сон рассказал правду, Утук’ку, которая была старше Амерасу, стояла здесь, когда два племени разделились. Мысли о существах, проживших так долго, как Первая Бабушка и Королева норнов, вызывали у Саймона тревогу.

Но более всего его пугало то, что Королева норнов, в отличие от Амерасу, все еще жива и сохранила могущество… И она ненавидела Саймона и всех остальных смертных.

Ему не нравилось об этом думать — точнее, он вообще не хотел думать о Королеве норнов. Ему казалось, что легче понять безумного Инелуки и его яростный гнев, чем паучье терпение полной злобы Утук’ку, способной ждать тысячи лет или даже больше в надежде на месть…

— А что ты думаешь о войне, Сеоман Снежная Прядь? — неожиданно спросила Адиту.

Он коротко рассказал ей о последних сражениях, когда они обменивались новостями во время долгой прогулки к Обсерватории. И сейчас он задумался.

— Мы сражались изо всех сил и одержали замечательную победу. Мы на нее не рассчитывали.

— Нет, что ты думаешь? — повторила Адиту.

Саймон снова погрузился в размышления.

— Это было ужасно, — ответил он.

— Да, так и есть, — сказала Адиту.

Она сделала несколько шагов в сторону, скользнула в нишу под стеной, куда не проникал лунный свет, и исчезла в тени.

— Но ты сказала, что хотела отправиться на войну в Эрнистир вместе с Джирики!

— Нет. Я сказала, что хотела быть с ним. Это совсем не одно и то же, Сеоман. Я могла бы стать еще одним всадником, лишним луком, парой глаз. Нас, зида’я, осталось совсем мало — даже если собрать всех вместе и выехать из Джао э-Тинукай’и, объединив все Дома Изгнания. Очень мало. И никто не хочет сражаться.

— Но я знаю, что ситхи воевали, — запротестовал Саймон. — Я точно знаю.

— Только чтобы защитить себя, — ответила Адиту. — Один или два раза в нашей истории, как в данный момент мои мать и брат, мы сражались, чтобы помочь тем, кто вставал рядом с нами во время испытаний. — Теперь она говорила очень серьезно. — Но даже сейчас, Саймон, мы взялись за оружие только из-за того, что хикеда’я выступили против нас. Они вошли в наш дом и убили моего отца и Первую Бабушку, а также многих наших собратьев. Не думай, что мы бросились в битву за смертных, стоило кому-то из них взмахнуть мечом. Наступили странные времена, Саймон, и ты знаешь это ничуть не хуже меня.

Саймон сделал несколько шагов вперед и споткнулся о кусок расколотого камня. Он наклонился, чтобы потереть большой палец, который сильно ударил.

— Клянусь кровавым Деревом! — негромко выругался он.

— Ты плохо видишь ночью, Сеоман, — сказала Адиту. — Я сожалею. Сейчас мы отсюда уйдем.

Саймон не хотел, чтобы с ним обращались как с ребенком.

— Один момент, и со мной все будет в порядке. — Он потер большой палец. — Но почему Утук’ку помогает Инелуки?

Адиту возникла из лунной тени и взяла его руку в свои прохладные пальцы. Она выглядела встревоженной.

— Давай поговорим снаружи. — Она вывела его через дверь.

Ее легкие волосы, которые окутывал приятный сладкий запах сосновой коры, подхватил ветер.

Когда они снова оказались на открытом месте, Адиту взяла его за вторую руку и посмотрела на него глазами, отливавшими янтарем в лунном свете.

— Здесь не самое подходящее место, чтобы называть их имена или думать о них слишком много, — твердо сказала она, и по ее губам пробежала злая улыбка. — Кроме того, я не хочу, чтобы такой опасный смертный юноша, как ты, оставался со мной наедине в темном месте. О, какие страшные истории рассказывают о тебе в лагере, Сеоман Снежная Прядь.

Он почувствовал раздражение, смешанное с чем-то приятным.

— Они сами не понимают, о чем говорят, — ответил Саймон.

— О, ты очень странный зверь, Сеоман.

Адиту наклонилась вперед и поцеловала его — ее прикосновение не было коротким и целомудренным, какое она подарила ему при расставании несколько недель назад, но теплый поцелуй, от которого по спине у него пробежал холодок. Словно во сне, Саймон отметил, что у Адиту теплые и сладкие, точно утренние лепестки розы, губы.

Задолго до того, как он захотел прервать поцелуй, Адиту мягко отстранилась.

— Той маленькой смертной девушке нравилось с тобой целоваться, Сеоман. — На ее губах вновь появилась насмешливая, дерзкая улыбка. — Какое-то странное это занятие, ты так не думаешь?

Саймон покачал головой — он не знал, что сказать.

Адиту взяла его за руку, потянула за собой, и дальше они зашагали рядом. Она наклонилась, чтобы взять сброшенные ранее сапоги, они прошли еще немного вперед по сырой траве вдоль стены Обсерватории, и она пропела несколько тактов необычной мелодии, прежде чем заговорить.

— Ты спросил, чего хочет Утук’ку?

Саймон, смущенный тем, что произошло, промолчал.

— На этот вопрос я не могу ответить, — продолжала Адиту. — Во всяком случае, с полной уверенностью. Она — самое старое мыслящее существо во всем Светлом Арде, Сеоман, и почти вдвое старше следующего за ней старейшины. У нее странные и изощренные методы, недоступные понимаю большинства, за исключением, быть может, Первой Бабушки. Но, если бы мне пришлось сделать предположение, я бы сказала так: она мечтает о Небытии.

— И что это значит? — Саймон начал сомневаться в своей трезвости, мир вокруг стал вращаться, и ему хотелось лечь и заснуть.

— Если бы Утук’ку желала умереть, — сказала Адиту, — смерть означала бы забвение только для нее самой. Утук’ку устала от своего существования, Сеоман, но не забывай, что она старейшая и живет с тех пор, как начали петь песни в Светлом Арде, и даже дольше. Она единственная из всех видела утраченный дом, что породил наш народ. Я не думаю, что она в состоянии перенести мысль о том, что после ее ухода на земле кто-то останется. Утук’ку не по силам уничтожить все, хотя она очень этого хочет. Вполне возможно, она надеется создать величайший катаклизм, чтобы как можно больше живущих составили ей компанию и ушли вместе с ней в Небытие.

Охваченный ужасом, Саймон застыл на месте.

— Это страшно, — с чувством признался он.

Адиту пожала плечами, словно по ним пробежала волна. У нее была очень красивая шея.

— Утук’ку ужасна. Она безумна, Сеоман, однако ее безумие имеет настолько плотное и невероятно сложное плетение, как на самой изощренной из джайа’ха. Пожалуй, она была самой умной из всех, рожденных в Саду.

Луна выбралась из плена туч и повисла на небе, точно коса жнеца. Саймон практически засыпал на ходу — голова у него стала невероятно тяжелой, но он не хотел упускать этот шанс, редчайший момент, когда ситхи охотно отвечала на вопросы, к тому же прямо, без обычной для них неопределенности.

— Почему норны ушли на север? — спросил он.

Адиту наклонилась и сорвала побег лианы с белым цветком и темными листьями. Она вплела цветок в волосы, и он повис вдоль щеки.

— Две семьи, зида’я и хикеда’я, поссорились. Из-за смертных. Народ Утук’ку считал вас животными — даже хуже того, ведь мы, вышедшие из Сада, не убиваем других живых существ, если можем этого избежать. Дети Рассвета не согласились с Детьми Облаков. К тому же имелись и другие разногласия. — Она склонила голову и посмотрела на луну. — Затем Ненаис’у и Друкхи умерли. То был день, когда пала тень, и с тех пор она не исчезла.

Не успел Саймон поздравить себя с тем, что ему удалось поймать Адиту в момент, когда она была склонна к откровенности, как она снова начала изъясняться загадками… И все же он не стал задерживаться на ее неудовлетворительных объяснениях. Он больше не хотел слышать новых имен — его и без того переполняло то, что Адиту рассказала ему сегодня; и в любом случае у него имелись и другие вопросы.

— И когда две семьи расстались, это произошло здесь, верно? — нетерпеливо заговорил он. — Все ситхи пришли в Огненный сад с факелами. Они стояли в Доме Прощания вокруг какого-то предмета, будто сотканного из сиявшего огня, — и там заключили договор.