Джошуа некоторое время смотрел на Деорнота, потом перевел взгляд на Джелой.

— Кто-то видел, как он уходил? — спросил принц.

— Он был вместе с другими, наблюдал за сражением. Никто не знает, что произошло, — ответил Фреосел.

Принц нахмурился.

— Мне это не нравится, — сказал принц. — Надеюсь, он не пострадал. — Он вздохнул, поставил чашу на землю и медленно поднялся на ноги. — Я полагаю, нам следует попытаться выяснить, что случилось. Утром у нас такой возможности не будет.

— Прошу прощения, принц Джошуа, но нет смысла из-за него тревожиться, — сказал Слудиг, который пришел вместе с Фреоселом. — Пусть им займутся другие, а вам необходимо отдохнуть.

Джошуа мрачно улыбнулся.

— Спасибо тебе, Слудиг, но мне нужно решить несколько вопросов в поселении, так что это будет несложно. Деорнот, Джелой и ты можете пойти со мной. И Фреосел. По дороге мы с вами закончим наш разговор. — Он рассеянно пнул ногой одно из бревен, торчавших из костра, поправил плащ и зашагал к тропе.

Те, кого он назвал, последовали за ним, но Фреосел задержался и положил руку Саймону на плечо.

— Сэр Сеоман, вчера я говорил не подумав.

Саймон не понял и смутился, услышав свой титул из уст одного из сильных и способных молодых людей.

— Я не понимаю, что вы имели в виду, — ответил Саймон.

— Я говорю о народе фейри. — Фальширец серьезно посмотрел на Саймона. — Ты мог подумать, будто я смеялся или выказал неуважение. Я опасаюсь Мирных, как и всякий честный эйдонит, но знаю, что они могут быть могущественными друзьями. Если тебе по силам призвать их, сделай это. Нам необходима любая помощь.

Саймон покачал головой.

— У меня нет над ними власти, Фреосел, — ни в малейшей степени. Вы не знаете, какие они.

— Да, ты совершенно прав. Но, если они твои друзья, объясни им, что мы в тяжелом положении. Это все, что я хотел сказать. — Он повернулся и поспешил за принцем и остальными.

Сидевший рядом Слудиг скорчил гримасу.

— Призвать ситхи. Ха! Легче вызвать ветер.

Саймон согласно кивнул.

— Но нам необходима помощь, Слудиг.

— Ты слишком доверчив, парень. Мы почти ничего не значим для ситхи. Я сомневаюсь, что мы еще увидим Джирики. — Риммер нахмурился, заметив выражение лица Саймона. — К тому же у нас есть наши мечи, мозги и сердца. — Он наклонился над огнем, чтобы погреть руки. — Господь дает человеку то, что он заслуживает, не больше и не меньше. — Через мгновение он нетерпеливо выпрямился. — Если принц во мне не нуждается, я поищу место для сна. Завтра нас ждет кровавая работа. — Он кивнул Саймону, Бинабику и Стрэнгъярду и начал спускаться к баррикаде, слегка позвякивая цепочкой на поясе.

Саймон сидел и смотрел ему вслед, размышляя, прав ли Слудиг относительно ситхи, и рассердившись на себя за то, что ощутил печаль потери.

— Риммер разгневан, — произнес Стрэнгъярд, которого, казалось, удивили собственные слова. — Ну, я хочу сказать, что совсем плохо его знаю…

— Я думаю, ты прав, Стрэнгъярд. — Бинабик опустил взгляд на кусок дерева, из которого что-то вырезал. — Некоторым людям совсем не нравится подчиняться другим, в особенности если когда-то было наоборот. После того как Слудиг стал членом отправившегося на поиски Великого меча отряда, который сумел его добыть, он снова стал обычным солдатом. — Тролль говорил задумчиво, но его лицо стало несчастным, словно он разделял боль риммера. — Я боюсь за него — если он будет сражаться с такой тяжестью на сердце… Мы дружим с ним с тех пор, как вместе путешествовали в северных землях, но после возвращения он выглядит мрачным и печальным.

Наступило молчание, которое нарушало лишь потрескивание костра.

— А что ты думаешь относительно его слов? — спросил Саймон. — Он прав?

Бинабик бросил на него вопросительный взгляд.

— Что ты имеешь в виду, Саймон? Ты говоришь о ситхи?

— Нет. «Господь дает человеку то, что тот заслуживает, не больше и не меньше», — так сказал Слудиг. — Саймон повернулся в Стрэнгъярду: — Это правда?

Взволнованный архивариус отвел глаза, однако после короткой паузы вновь повернулся к Саймону.

— Нет, Саймон. Я не думаю, что это правда. Но я не могу знать, каковы намерения Бога.

— Дело в том, что мои друзья, Моргенес и Эйстан, совершенно определенно получили не то, что заслужили: один сгорел, второй погиб от удара дубины гиганта. — Саймон не смог скрыть горечи.

Бинабик открыл рот, словно хотел ответить, но, увидев, что Стрэнгъярд также собрался заговорить, промолчал.

— Я верю, что у Бога имеются собственные планы, Саймон, — сказал архивариус, тщательно подбирая слова. — Весьма возможно, мы просто их не понимаем… или сам Господь не всегда знает, куда приведут его замыслы.

— Но священники постоянно твердят, что Господь знает все! — воскликнул Саймон.

— Может быть, он решил забыть часть самых неприятных вещей, — мягко ответил Стрэнгъярд. — Если ты живешь вечно и чувствуешь всю боль мира, как свою собственную — умираешь вместе с каждым солдатом, плачешь с каждой вдовой и сиротой, разделяешь скорбь матерей из-за смерти любимого ребенка, — разве ты не попытаешься что-то забыть?

Саймон посмотрел на переменчивое пламя костра. Как ситхи, — подумал он, — постоянно испытывающие боль. Страстно стремящиеся к концу, так сказала Амерасу.

Бинабик снял еще несколько стружек с куска дерева, которое уже начало принимать форму головы волка, со стоячими ушами и длинной мордой.

— Позволь мне у тебя спросить, друг Саймон, есть ли причина, по которой слова Слудига так сильно тебя задели?

Саймон тряхнул головой.

— Я просто не знаю, как… быть. Эти люди пришли сюда, чтобы нас убить, и я хочу, чтобы все они умерли, в мучениях, ужасно… Но, Бинабик, это же эркингарды! Я знал многих, когда жил в замке. Некоторые давали мне сладости или сажали на своих лошадей и говорили, что я напоминаю им собственных сыновей. — Он взял палку и принялся чертить что-то на влажной земле. — Так что же правильно? Почему они так с нами поступают, ведь мы не причинили им вреда? Они выполняют приказ короля, почему же их следует убивать? Или нас?

Бинабик печально улыбнулся.

— Я заметил, что ты не переживаешь из-за наемников — не надо ничего говорить, в этом нет нужды! Трудно жалеть тех, кто идет на войну ради золота. — Он спрятал незаконченную фигурку в куртку и начал собирать свой посох, вновь вставив нож в длинную рукоять. — Ты задаешь важные вопросы, но на них нет ответов. Это и значит быть мужчиной или женщиной, а не мальчиком или девочкой: ты должен сам их найти — зная, что простых и верных не существует. — Он повернулся к Стрэнгъярду. — Книга Моргенеса у вас собой или вы оставили ее в поселении?

Архивариус смотрел в огонь, погрузившись в глубокие размышления.

— Что? — спросил он, оживая. — Книга, ты сказал? О пастбища небес, я всегда ношу ее с собой! Разве я могу оставить ее где-то без присмотра? — Он повернулся и смущенно посмотрел на Саймона. — Конечно, она мне не принадлежит — пожалуйста, не думай, что я забыл твою доброту, Саймон, когда ты позволил мне ее почитать. Ты не можешь представить, какое удовольствие я получил, наслаждаясь словами Моргенеса!

Саймон ощутил странное щемящее чувство, вспомнив о Моргенесе. Как же он скучал по доброму старику!

— Она не принадлежит мне, отец Стрэнгъярд. Доктор Моргенес дал книгу мне на хранение, чтобы со временем такие люди, как вы и Бинабик, смогли ее прочитать. — Он хмуро улыбнулся. — Я думаю, именно этому я сейчас учусь — что мне ничего не принадлежит. Некоторое время я думал, будто Шип был предназначен для меня, но теперь сомневаюсь. Мне давали другие вещи, но ни одна из них не выполняет своего назначения. И я рад, что кто-то извлекает пользу из слов Моргенеса.

— Мы все извлекаем пользу. — Бинабик улыбнулся в ответ, но его голос оставался серьезным. — Моргенес рассчитывал именно на это в наши трудные времена.

— Один момент. — Отец Стрэнгъярд вскочил на ноги, очень скоро вернулся со своим мешком и небрежно высыпал на землю содержимое — книгу Эйдона, шарф, мех с водой, несколько мелких монет и других мелочей — манускрипт лежал в самом низу. — Вот он! — радостно вскричал Стрэнгъярд, а затем задумался. — Но зачем я его искал?

— Потому что я спросил, нет ли его у вас, — объяснил Бинабик. — Там есть отрывок, который может показаться Саймону интересным.

Тролль взял манускрипт и принялся осторожно перелистывать страницы, он хмурился, читая при пляшущем свете костра. Саймон решил, что процесс будет не слишком быстрым, и отошел облегчиться. На склоне ветер был особенно пронзительным, и белое озеро внизу, которое он видел в просветах между деревьями, выглядело вполне подходящим местом для призраков. Саймон вернулся к костру, дрожа от холода.

— Вот, я нашел нужное место. — Бинабик помахал страницей. — Ты справишься сам или мне прочитать отрывок вслух?

Саймон усмехнулся в ответ на заботу Бинабика.

— Ты любишь читать мне вслух, я тебя слушаю.

— Только в интересах твоего образования, — ответил Бинабик с ироничной суровостью. — Итак: «На самом деле, — писал Моргенес, — вопрос о том, кто являлся лучшим рыцарем, за многие годы стал причиной жарких споров, как в коридорах Санцеллана Эйдонитиса в Наббане, так и в тавернах Эркинланда и Эрнистира. Бесспорно, Камарис превосходил всех, но он не получал ни малейшего удовольствия от сражений — казалось, участие в войне и невероятные рыцарские умения были для него наказанием. Часто, когда честь заставляла его выступать в турнирах, он прятал герб Короля-Рыбака своего дома, чтобы его соперники не потеряли присутствия духа до начала поединка. Кроме того, он прославился тем, что давал своим противникам невероятную фору — например, сражался только левой рукой, и не из пустой бравады — как мне кажется, ему хотелось, чтобы кто-то хоть раз сумел его победить, избавив от бремени лучшего рыцаря Светлого Арда.

Ведь частенько стремление к славе заставляло пьяных скандалистов нападать на него в тавернах, а барды вдохновляли их на новые подвиги. Когда он сражался на войне, даже священники Матери Церкви соглашались, что поразительное смирение и милосердие Камариса к побежденному врагу простирались слишком далеко, словно он мечтал о благородном поражении и смерти. Его ратные подвиги, о которых говорили по всему Светлому Арду, для самого Камариса были чем-то постыдным.

Однажды, во время Первой войны тритингов, Таллистро из Пердруина попал в ловушку и погиб из-за предательства, которое стало знаменитым, и про него сложили почти столько же песен, как и баллад о подвигах Камариса. Только самого Джона могли считать достойным соперником Камариса за звание величайшего воина эйдонитского мира. Но никто даже представить не мог, что Престер Джон, несмотря на всю свою силу, сумел бы победить Камариса в честном поединке: после битвы при Нирулаге, где они сошлись в сражении, Камарис старался никогда не проводить даже тренировочных схваток с Джоном, чтобы не нарушить неустойчивого равновесия их дружбы.

Рыцарское мастерство Камариса являлось для него тягостным бременем, а участие в войне — даже в той, что благословила Мать Церковь, а некоторые из них даже вдохновляла — было для величайшего воина Наббана испытанием и источником скорби. Но Престер Джон именно на полях сражений чувствовал себя совершенно счастливым. Он не отличался жестокостью — побежденные враги не могли пожаловаться, что он поступал с ними несправедливо, за исключением ситхи, их Престер Джон ненавидел и преследовал до тех пор, пока они не исчезли совсем — и смертные их больше не видели.

Впрочем, кое-кто утверждает, будто ситхи не являются людьми, а потому не обладают душами — хотя я сам так не считаю, — можно сказать, что к врагам Джон относился так, что даже самый добросовестный священник не мог не признать его милосердия. А со своими подданными, даже язычниками Эрнистира, Джон неизменно оставался щедрым королем. И только в те времена, когда превратности войны ставили его в затруднительное положение, он превращался в опасное оружие. Вот почему Мать Церковь, чьим именем он покорял врагов, назвала его — в виде благодарности, а также из-за некоторого страха — Мечом Господним.

До наших дней не стихают споры о том, кто был более великим? Камарис, самый искусный воин, когда-либо бравший в руки оружие? Или Джон, лишь немногим менее умелый, но великий король, который с радостью приветствовал справедливую и угодную Господу войну?..»

Бинабик откашлялся.

— И, как написал Моргенес, споры продолжаются, поэтому сам он рассуждает на данную тему еще на нескольких страницах, ведь в прежние времена это имело большое значение — во всяком случае, многие так думали.

— Значит, Камарис умел убивать лучше, но ему это нравилось гораздо меньше, чем королю Джону? — спросил Саймон. — Но тогда зачем он продолжал быть рыцарем? Почему не стал монахом или отшельником?

— О, это и есть главное в твоих предыдущих размышлениях, Саймон, — сказал Бинабик, внимательно глядя темными глазами на юного рыцаря. — Вот почему книги, написанные великими мыслителями, помогают нам думать самостоятельно. Здесь Моргенес иначе сформулировал слова и имена, но это те же вопросы, что задаешь ты: правильно ли убивать, если того хотят твой господин, страна или Церковь? Лучше ли убивать, не получая удовольствия, или совсем не убивать, а потом видеть, как с любимыми людьми происходит нечто плохое?

— И Моргенес дает ответ? — спросил Саймон.

— Нет. — Бинабик покачал головой. — Как я уже говорил, мудрые знают, что на эти вопросы нет истинных ответов. Жизнь состоит из удивительных событий и объяснений, которые каждый из нас должен находить самостоятельно.

— Ну, хотя бы для разнообразия, Бинабик, скажи мне, что существует ответ хотя бы на один вопрос. Я устал от постоянных размышлений, — проворчал Саймон.

Тролль рассмеялся.

— Наказание за факт рождения… нет, пожалуй, это слишком. Наказание за то, чтобы быть по-настоящему живым, — так лучше. Добро пожаловать, Саймон, в мир тех, кто приговорен к каждодневным размышлениям и вопросам, на которые не существует простых ответов.

Саймон фыркнул.

— Большое тебе спасибо.

— Да, Саймон. — В голосе Стрэнгъярда появилась мрачная задумчивость. — Добро пожаловать. Я молюсь, чтобы когда-нибудь ты стал радоваться тому, что тебе приходится принимать сложные решения.

— Но как такое может быть? — удивился Саймон.

Стрэнгъярд покачал головой.

— Прости меня за слова, которые обычно говорят старики, Саймон, но… однажды ты сам поймешь.

Саймон встал.

— Хорошо. Теперь, когда после ваших слов у меня начала кружиться голова, я поступлю как Слудиг: попытаюсь все это переварить и заснуть. — Он положил руку Бинабику на плечо, а потом повернулся к архивариусу, который с благоговением укладывал рукопись Моргенеса в сумку. — Спокойной ночи, отец Стрэнгъярд. Всего вам хорошего. Доброй ночи, Бинабик.

— Доброй ночи, друг Саймон.

Саймон слышал, что тролль и священник продолжили вести тихую беседу, и отправился к месту ночлега. От одной лишь мысли о том, что такие люди бодрствуют, он почему-то почувствовал себя спокойнее.





В последние мгновения перед рассветом Деорнот закончил все дела. Он наточил меч, потом еще раз, укрепил застежки на кольчуге, которым был необходим небольшой ремонт: эта работа требовала аккуратности в обращении с иглой, затем тщательно счистил грязь с сапог. Теперь он мог либо остаться в одних портянках — и тогда у него замерзнут ноги — до тех пор, пока не придет пора выйти на лед, либо надеть сапоги и оставаться на месте. Одного шага по лагерю хватит, чтобы испортить все его старания. Перемещаться будет совсем не просто, не говоря уже о том, что на подошвах появится ледяная корка.

Небо начало бледнеть, и Деорнот прислушался к негромкому пению своих людей. До вчерашнего дня он не сражался рядом ни с одним из них. Несомненно, не самая лучшая армия: многие никогда не держали в руках оружия, а те, кто умел с ним обращаться, были настолько старыми, что уже очень давно не собирались для ежегодных тренировок. Но оборона родной земли превращает даже самого кроткого фермера во врага, с которым следует считаться, а голый камень Сесуад’ры для многих стал домом. Воины Деорнота под руководством немногих опытных командиров показали невероятную храбрость. Он жалел лишь о том, что ему нечем их наградить, — сегодня им предстоял новый трудный день, и многие не увидят завтрашнего восхода солнца.

Деорнот услышал едва различимый стук копыт по сырой земле, и тихий разговор вокруг смолк. Он повернулся и увидел небольшую группу всадников на тропе, проходившей через лагерь, а впереди на жеребце каштанового цвета высокого, стройного мужчину, плащ которого трепал сильный ветер. Джошуа был готов к сражению. Деорнот вздохнул, встал и помахал рукой своим солдатам, надевая сапоги. Время витать в облаках закончилось. Он, как мог, оттягивал этот момент, но теперь, обувшись, присоединился к принцу.





На второй день в начале сражения никаких сюрпризов не возникло. Шла кровавая работа, как и предсказал Слудиг, грудь в грудь, клинок против клинка; к середине утра лед окрасился красным, а вороны начали пир на границах поля боя.

Те, кто переживет этот день, будут называть его по-разному: Джошуа и его ближайшее окружение — Осада Сесуад’ры, капитаны эркинландского войска Фенгболда — Сражение в долине Стеффлод; наемники тритинги — Схватка за Скалу. Но для большинства из тех, кто ее вспоминал — и лишь немногие без содрогания, — Битва на Стеклянном озере.

Все утро сражение бушевало на льду Сесуад’ры, и то одна сторона, то другая получали небольшое преимущество. Сначала эркингарды, смущенные неудачами первого дня, так мощно атаковали, что защитникам пришлось отступить к баррикаде. Исход сражения мог решиться именно в этот момент, но Джошуа, верхом на огненном Виньяфоде, повел небольшой конный отряд тритингов, что вызвало смятение на флангах солдат короля, и им уже не удалось использовать свое превосходство в численности. Стрелы, которые Фреосел с помощниками накануне собрали на поле боя, сыграли свою роль, и эркингардам в зеленой форме пришлось отступить до тех пор, пока враг не исчерпает их запасы. Герцог Фенгболд, в красном плаще, нетерпеливо разъезжал на открытой площадке, размахивая мечом и делая сердитые жесты.

Его армия снова атаковала, но защитники были готовы, и волна конных эркингардов разбилась о мощную баррикаду. Контратакующий отряд, располагавшийся выше по склону, врезался в зеленую шеренгу и глубоко проник в центр войска Фенгболда. Однако им не хватило сил разделить его армию на две части — в противном случае сражение развивалось бы совсем не так, но даже после того, как их отбросили назад ценой серьезных потерь, Деорноту стало очевидно, что фермеры-солдаты обрели новую уверенность и решимость. Они знали, что могут сражаться с врагом практически на равных, и теперь не вызывало сомнений, что они не отдадут свой дом королевским мечам, не взяв с них кровавую цену.

Солнце уже добралось до верхушек деревьев в дальней части долины, и лед снова окутал туман. В сумраке битва стала еще отчаяннее: воинам приходилось сражаться не только друг с другом, но с предательски скользким льдом. Обе стороны отчаянно хотели решить исход битвы до наступления темноты — раз и навсегда. Количество неподвижных фигур, лежавших на замерзшем озере, не вызывало сомнений, что к завтрашнему дню останется совсем немного защитников Сесуад’ры, способных обороняться и дальше.



В течение первого часа после рассвета Саймон забыл про Камариса, Престера Джона и даже Бога. Он чувствовал себя как лодка, попавшая в сокрушительный шторм, вот только волны, желавшие его утопить, обладали лицами и острыми мечами. Сегодня Джошуа не стал держать троллей в резерве. Принц не сомневался, что Фенгболд бросит всех своих людей против защитников Сесуад’ры — и сражение будет продолжаться до тех пор, пока они не потерпят поражение, так что не имело никакого смысла пытаться удивить противника. Ряды противников утратили всякий порядок, лишь часть воинов подчинялась приказам, они оглядывались на потрепанные знамена и слушали сигналы рога. Армии атаковали, наносили удары, держались друг за друга, точно утопающие, потом отступали, чтобы немного отдохнуть перед следующим броском вперед, оставляя тела на льду затянутого туманом озера.

Когда атака эркингардов оттеснила защитников к баррикадам, Саймон увидел, как тролля Сненнека пронзило вражеское копье, выбило из седла и пригвоздило к одному из толстых стволов. И, хотя тролль был почти наверняка мертв или умирал, эркингард в доспехах вырвал свое оружие, снова пронзил маленькое тело, соскользнувшее вниз, еще раз провернул копье, словно убивал насекомое. Рассвирепевший Саймон направил Искательницу в образовавшийся просвет и обрушил свой меч на врага с такой силой, что почти обезглавил всадника, который рухнул на лед замерзшего озера, а из рассеченной шеи фонтаном брызнула кровь. Саймон наклонился и, не чувствуя тяжести, поднял Сненнека за куртку одной рукой. Голова тролля раскачивалась, карие глаза смотрели, но уже ничего не видели. Саймон прижал маленькое тело к груди, не обращая внимания на кровь, пролившуюся ему на штаны и седло.

Через некоторое время он пришел в себя в самой гуще сражения. Тело Сненнека исчезло. Саймон не знал, уложил он его где-то или оно просто упало; он ничего не помнил, кроме удивленного, напуганного лица тролля. На зубах и губах Сненнека была кровь.

Очень просто ненавидеть, когда ни о чем другом не думаешь, обнаружил Саймон. Если лица врагов представлялись ему белыми пятнами в шлемах, а раскрытые рты превращались в жуткие черные дыры, ему было легко их атаковать, изо всех сил наносить удары, стараться отделить головы и конечности от тел, пока ненавистные существа не падали замертво. Он также понял, что если не бояться смерти — а в эти мгновения он утратил страх, который, как ему казалось, выгорел, — то и выживать гораздо легче. Враги, пусть и опытные солдаты, а многие из них ветераны нескольких сражений, выглядели напуганными его яростными атаками.

Саймон продолжал размахивать мечом, и каждая новая атака была сильнее предыдущей. Когда его противник поднимал оружие, он старался попасть по предплечью или кисти. Если тот уклонялся, рассчитывая, что он потеряет равновесие, направлял Искательницу так, что она врезалась в бок неприятельской лошади, и обрушивал на врага меч, как Рубен Медведь — молот на раскаленное железо в кузнице Хейхолта. И видел страх, который появлялся в их глазах, но продолжал наносить сокрушительные удары, пока они не бежали или не падали на лед. И тогда Саймон втягивал в себя воздух и слышал лишь быстрые биения собственного сердца, а потом гнев разгорался с новой силой, и он бросался вперед в поисках новой жертвы.

Кровь летела во все стороны, зависая на долгие мгновения красным туманом в воздухе. Лошади падали, их ноги конвульсивно дергались, шум сражения стал оглушительным, почти невыносимым. Саймон продолжал двигаться из одного места кровавой сечи к другому, его руки превратились в железо; он почти забыл, что сидит на лошади, скорее ощущал четыре ноги, которые несли его туда, куда он хотел. Он был весь забрызган кровью, частично собственной, но чувствовал лишь пылавший в груди огонь и неутолимую потребность наносить все новые и новые удары тем, кто пришел, чтобы отобрать у него дом и убить друзей.

Саймон этого не знал, но под шлемом его лицо было мокрым от слез.

Наконец занавес раздвинулся, позволив свету проникнуть в темную комнату звериных мыслей Саймона. Он находился где-то посередине озера — кто-то звал его по имени.

— Саймон! — Высокий, странный голос. Некоторое время он не понимал, где находится. — Саймон! — снова услышал он.

Саймон посмотрел вниз в поисках того, кто его звал, но пехотинец, лежавший на льду, уже никогда никого не позовет. Жуткое онемение Саймона стало постепенно проходить. Труп принадлежал одному из солдат Фенгболда. Саймон отвернулся, не желая смотреть на застывшее лицо.

— Саймон, сюда! — К нему направлялись Сискви и два тролля.

Он развернул Искательницу, чтобы на них посмотреть, и его взгляд остановился на желтых глазах баранов. О чем они думают? Что вообще животные могут думать о таких вещах?

— Сискви. — Он заморгал. — Что?..

— Иди, иди скорей! — Она указала копьем в сторону баррикады.

Битва продолжалась, но, хотя Саймон смотрел очень внимательно, он знал, что нужно быть старым Ярнаугой, чтобы что-то понять в таком хаосе.

— Что?

— Помоги своему другу! Твоему крухоку! Пойдем!

Саймон ударил пятками по бокам Искательницы и поспешил за троллями, ловко развернувшими баранов. Лошадь потеряла равновесие, но устояла и побежала вслед за маленькими всадниками. Бедная Искательница! Он должен ее остановить и напоить… дать поспать… В голове у Саймона стучало, казалось, будто по правой руке долго били дубинками.

Милосердный Эйдон, что я натворил? Что я сегодня натворил?

Тролли повели его туда, где продолжалась битва. Люди, которых он видел, выглядели измученными до последнего предела, как рабы с Южных островов, которых заставляли сражаться на аренах Наббана. Противники только что не держались друг за друга, когда обменивались ударами, клинки издавали печальные, слабые звуки, словно одновременно звонила сотня треснутых колоколов.

Слудига и группу защитников баррикады окружили наемники-тритинги. Риммер держал в каждой руке по топору. Он потерял лошадь, но, даже с трудом сохраняя равновесие на льду, сражался с двумя тритингами, чьи лица покрывали шрамы. Саймон и тролли быстро, насколько позволял лед, атаковали, зайдя к ним с тыла. Хотя уставшая рука Саймона не сумела нанести чистый удар, его клинок попал в место рядом с незащищенным хвостом лошади, и та встала на дыбы. Всадник рухнул на лед, где его быстро прикончили товарищи Слудига. Риммер использовал скользившую, лишившуюся всадника лошадь в качестве щита, потом засунул одну ногу в стремя и взобрался в седло — и тут же поднял один из топоров, чтобы отразить удар кривого меча тритинга. Их оружие дважды столкнулось, Слудиг с ревом обрушил второй топор на череп наемника, прорубил кожаный шлем, словно яичную скорлупу, потом уперся ногой в грудь врага и вырвал топор; наемник упал на шею лошади и соскользнул вниз.

Саймон позвал Слудига, затем резко повернулся, когда лишившаяся всадника лошадь врезалась в плечо Искательницы, едва не выбив его из седла, но он вцепился в поводья, сохранил равновесие и лягнул запаниковавшее животное — лошадь заржала, едва не поскользнулась и ускакала прочь.

Риммер некоторое время смотрел на Саймона, словно не узнавал. Его соломенная борода покрылась кровью, кольчуга была прорвана в нескольких местах.

— Где Деорнот?

— Не знаю, я только что сюда прискакал! — Саймон приподнялся на стременах, удерживая Искательницу коленями.

— Они его отрезали! — Слудиг также привстал на стременах. — Вон там! Я вижу его плащ. — Он указал в сторону отряда тритингов, за которыми мелькнуло голубое пятно. — Вперед! — Слудиг пришпорил лошадь наемника и поскакал к Деорноту.

Копыта лошади, на которых не было шипов, скользили.

Саймон позвал Сискви и ее троллей, которые хладнокровно добивали раненых наемников-тритингов. Дочь Пастуха и Охотницы что-то крикнула своим спутникам на языке кануков, и они поскакали вслед за Саймоном и Слудигом.

Небо постепенно темнело, тучи закрывали солнце. В воздухе появились первые снежинки. Да и туман становился гуще. Саймону показалось, что он заметил вспышку красного среди темного моря сражавшихся солдат, неподалеку от Слудига. Неужели Фенгболд? Здесь, в самом центре битвы? Саймон не верил, что герцог станет так рисковать, ведь его войско было больше и опытнее.

У Саймона больше не осталось времени на раздумья — Слудиг уже врубился в группу тритингов, нанося удары направо и налево своими топорами. И, хотя двое упали под ударами риммера, открывая ему путь, Саймон увидел, что другие уже движутся ему навстречу, некоторые все еще верхом, и он понимал, что Слудига скоро окружат. Неожиданно Саймону показалось, что он теряет связь с реальностью. Зачем он здесь? Вокруг творилось настоящее безумие. И все же, что еще ему оставалось делать? Его друзья получали раны и гибли. Он пришпорил Искательницу и вступил в бой с бородатыми наемниками. Теперь каждый новый удар огнем вспыхивал в его плечах и шее. Он слышал пронзительные крики Сискви и кануков у себя за спиной и вдруг внезапно оказался один.

Слудиг соскочил с седла и опустился на колени рядом с воином в плаще цвета вечернего неба — лицо Деорнота сильно побледнело. Под рыцарем Джошуа на спине лежал крупный мускулистый тритинг, чей застывший взгляд был устремлен в затянутое тучами небо, на губах запеклась кровь. В приступе подступавшего безумия Саймон увидел, как снежинка опустилась на открытый глаз наемника.

— Это вождь наемников! — крикнул Слудиг, чтобы Саймон его услышал. — Деорнот его убил.

— А сам Деорнот жив?

Слудиг попытался поднять рыцаря со льда. Саймон оглянулся, чтобы проверить, нет ли непосредственной опасности, но наемники сражались где-то в стороне. Саймон соскочил с лошади и помог Слудигу посадить Деорнота в седло, риммер сел сзади и обхватил руками рыцаря, который обмяк, как плохо набитая кукла.

— Плохо, — сказал Слудиг. — Он совсем плох. Мы должны отвезти его к баррикаде.

Он пустил лошадь рысью, Сискви и два других тролля поспешили за ним. Риммер по широкой дуге огибал сражение, стараясь оставаться на безопасном расстоянии от схваток.

Саймон, тяжело дыша, опирался о бок Искательницы, глядя, как раскачивается тело Деорнота рядом с риммером. Все пошло наихудшим образом. Джирики и ситхи не пришли. Бог не спешил на выручку достойным. Как жаль, что он не может заставить исчезнуть этот кошмарный день. Саймон содрогнулся. Казалось, стоило ему закрыть глаза — все исчезнет и он проснется в своей постели, в Хейхолте, в комнате для слуг, а лучи весеннего солнца поползут по плитам каменного пола…

Саймон тряхнул головой, взобрался в седло, чувствуя, как отчаянно дрожат ноги, и пришпорил лошадь. Он не мог сейчас отвлекаться, у него не было на это времени.

И вновь он увидел вспышку справа, повернулся и увидел алую фигуру на белой лошади. Шлем всадника украшали серебряные крылья.

Фенгболд!

Медленно, словно лед превратился в липкий мед под копытами лошади, Саймон направил ее в сторону воина в доспехах. Несомненно, это сон! Герцог находился позади нескольких эркингардов, но его внимание было сосредоточено на схватке впереди. На пути у Саймона к Фенгболду образовалась пустота. Он пришпорил Искательницу.

По мере того как он приближался, набирая скорость, серебристый шлем рос, ослепляя даже в меркнувшем свете. Алый плащ и блестящая кольчуга походили на открытую рану на фоне далеких темных деревьев.

Саймон закричал, но враг не обернулся. Тогда Саймон ударил шпорами по бокам Искательницы, она фыркнула и ускорила бег; с ее губ летела пена.

— Фенгболд! — снова крикнул Саймон, и на этот раз герцог его услышал.

Закрытый шлем повернулся к Саймону, но глаз не было видно. Герцог поднял меч одной рукой, а другой начал разворачивать лошадь, чтобы встретить Саймона. Фенгболд двигался медленно, точно находился под водой, как если бы и он также попал в ужасный сон.

Губы Саймона раздвинулись в оскале. Значит, кошмар. Сейчас он сам станет кошмаром Фенгболда. Он занес свой меч, чувствуя, как напрягаются мышцы плеч. Когда лошадь помчалась на герцога, Саймон перехватил меч двумя руками и обрушил его на Фенгболда. Лезвия клинков сошлись с такой силой, что Саймона едва не выбросило из седла, но что-то поддалось под его ударом. Когда Искательница проскочила вперед, он выпрямился в седле и аккуратно развернул лошадь. Фенгболд вывалился из седла и уронил меч, он лежал на спине и пытался подняться.

Саймон спрыгнул, упал, больно ударившись о лед коленями и локтями, подполз к тому месту, где герцог пытался подняться, потом приподнялся на коленях и изо всех сил ударил плоской частью меча по сиявшему серебряному шлему. Герцог рухнул, широко разбросав руки в стороны, подобно крыльям серебряного орла у него на плаще. Саймон сел ему на грудь. Он, Саймон, справился с Фенгболдом! Значит, они одержали над врагом верх? Тяжело дыша, Саймон быстро огляделся по сторонам, но казалось, никто ничего не заметил. И сражение не прекратилось — оно продолжалось в густом тумане, окутавшем озеро. Мог ли он одержать победу над герцогом так, что никто не обратил на нее внимания?

Саймон вытащил нож кануков из ножен, прижал его к горлу Фенгболда и принялся возиться со шлемом герцога. Наконец ему удалось его сорвать; не обращая внимания на состояние его владельца, Саймон отбросил шлем в сторону, тот покатился по льду, а Саймон наклонился вперед.

Его пленником оказался мужчина средних лет, с небольшой лысиной и седыми волосами. Во рту, приоткрытом и окровавленном, не хватало многих зубов. Это был не Фенгболд.

— Клянусь Деревом! — выругался Саймон.

Мир вокруг рушился. Реальность перестала существовать. Он посмотрел на плащ, потом на шлем с соколом, лежавший в нескольких дюймах в стороне. Шлем принадлежал Фенгболду, тут не могло быть никаких сомнений. Но этот человек не был герцогом.

— Обманул! — прорычал Саймон. — О господи, нас обманули, как детей. — У него внутри все похолодело. — Мать Эйдона — где Фенгболд?





На западе Светлого Арда, далеко от защитников Сесуад’ры, из дыры на склоне Грианспога вышла небольшая процессия, похожая на отряд белых мышей, выпущенных из клетки. Когда все покинули темные туннели, они остановились, моргая и прищурившись глядя на блестящий снег.

Эрнистирийцы, всего несколько сотен, главным образом женщины, дети и старики, в смущении топтались на каменном карнизе возле пещеры. Мегвин понимала, что они готовы в любой момент вернуться в безопасную темноту. Равновесие оказалось на грани. Мегвин пришлось использовать все свои способности, чтобы убедить людей продолжить, казалось, обреченное на гибель путешествие.

Боги предков, — думала она, — Бриниох и Ринн, где наша сила? Только Дайавен, глубоко вдыхавшая морозный воздух и поднявшая вверх руки, словно в ритуальном приветствии, понимала величие этого марша. Выражение лица старого Краобана не оставляло сомнений в том, что он думал о ее глупой идее. Но остальные ее подданные, почти все, испытывали страх и лишь искали повод повернуть назад.

Сейчас их требовалось подтолкнуть, вдохновить на отважный поступок, и все. Смертным страшно жить так, как хотят их боги, — слишком большая ответственность. Мегвин сделала глубокий вдох.

— Великие дни ждут жителей Эрнистира! — крикнула она. — Боги хотят, чтобы мы спустились с горы и встретили врага лицом к лицу — они украли наши дома и фермы, наш домашний скот, свиней и овец. Помните, кто вы! Идите со мной!

Она зашагала вперед по тропе. Медленно и неохотно ее подданные последовали за ней, дрожа от холода, хотя были одеты в самые теплые одежды, которые сумели найти. Почти все дети плакали.

— Арноран, — позвала она.

Арфист, который шел немного позади — возможно, рассчитывал, что постепенно окажется так далеко, что о его существовании забудут, — шагнул вперед, наклонившись против встречного ветра.

— Да, миледи?

— Иди рядом со мной, — приказала она. Арноран посмотрел на крутой заснеженный склон и быстро отвел глаза. — Я хочу, чтобы ты спел песню, — добавила Мегвин.

— Какую песню, принцесса?

— Такую, слова которой знают все. Чтобы сердца наполнились надеждой. — Она немного подумала, продолжая шагать вперед. Арноран нервно смотрел под ноги. — Сыграй «Лили из Куимне».

— Слушаюсь, миледи. — Арноран взял первые аккорды, и ему пришлось повторить их несколько раз, чтобы согрелись пальцы. Потом он заиграл по-настоящему, чтобы все его слышали.



Эрнистирийская роза прекрасна, —



запел он, и его голос сумел перекрыть вой ветра и шелест ветвей.



Она красна как кровь и бела как снег,
И все же ее я не стану рвать,
Мне нужно идти далеко.



Один за другим, потом большими группами, люди начинали петь слова знакомой песни.



В Иннискриче растут фиалки,
Темные, как небеса в начале ночи,
Но я не стану их рвать,
Ведь я предпочитаю ярких красавиц.


Рядом с Эбенгеатом цветут маргаритки,
Подобные мерцающим звездам на небе,
Но я оставлю их в долине.
Я не могу останавливаться; я должен идти дальше.


Самый сладкий цветок растет
В местах, где река течет по лугу,
И я пойду там, где он цветет:
Лилия из Куимне.


И, когда однажды подуют зимние ветры,
Когда пожухнет листва и сок замедлит бег,
Я вспомню эту любовь, я знаю:
Лилия из Куимне…



Когда старая песня добралась до припева, к ней присоединились десятки людей. Шаг ускорился, подстраиваясь под ее ритм. Голоса подданных Мегвин поднимались все выше, пока не заглушили ветер — странное дело, он ослабел, словно признал свое поражение.

Уцелевший народ Эрнистира с песней спускался вниз из своего горного убежища.



Они остановились на карнизе, очищенном ветром от снега, и устроили полуденную трапезу под тусклым, усталым солнцем. Мегвин ходила среди своих людей, обращая особое внимание на детей. Она чувствовала себя счастливой и довольной впервые за долгое время: дочь Ллута наконец делала то, что следовало. Ее любовь к народу Эрнистира стала сильнее — и это видели люди. Часть тех, кто постарше, все еще испытывали неуверенность из-за ее безумных поступков, но для детей путешествие вниз стало замечательной забавой; они следовали за Мегвин по лагерю, смеясь и крича, пока даже встревоженные родители не смогли на время забыть об опасностях, которые ждали их впереди, и отбросить сомнения. В конце концов, как могла принцесса быть настолько полна света и правды, если боги не с ней?

Ну а сама Мегвин оставила все сомнения в Брадах-Торе. К тому моменту когда миновал полдень, весь ее отряд снова пел.

Когда наконец они спустились с горы, люди, казалось, обрели надежду. Почти все впервые оказались в лугах Эрнистира после того, как отряды риммеров загнали их в горы полгода назад, и теперь возвращались домой.

Первые дозоры Скали направились к ним, как только увидели, что маленькая армия спускается по склонам Грианспога, но в удивлении остановили лошадей, вспенив снег, когда поняли, что они не вооружены — более того, люди несли на руках маленьких детей. Риммеры, все закаленные воины, которых не страшили сражения, в оцепенении смотрели на Мегвин и ее безоружное «войско».

— Остановитесь! — крикнул командир патруля. Его лицо скрывал шлем, а подбитый мехом плащ на несколько мгновений сделал похожим на удивленного бобра, застывшего перед своей норой. — Куда направляетесь вы?

Мегвин сделала надменное лицо, услышав его слабое владение вестерлингом.

— Мы идем к твоему хозяину, Скали из Кальдскрика.

Солдаты удивились еще сильнее — если такое вообще было возможно.

— Нам не нужно столько пленных, — заявил командир. — Скажите женщинам и детям, чтобы ждать здесь. Мужчины только ходить с нами.

Мегвин нахмурилась.

— Глупец. Мы не намерены сдаться. Мы пришли, чтобы забрать свою землю. — Она взмахнула рукой.

Ее подданные, остановившиеся, пока она говорила с солдатами, снова устремились вперед.

Риммеры поехали рядом с ними, как собаки, безуспешно пытающиеся управлять стадом враждебных овец, которые их нисколько не боялись.

Когда они шли по заснеженным лугам между предгорьями и Эрнисдарком, Мегвин чувствовала, как в ней снова растет гнев, который на время прогнал успех ее миссии. Солдаты Скали вырубили рощи древних деревьев, дубы, буки и ольху, очистили от коры стволы, а потом унесли, оставив за собой покрытую рытвинами мерзлую землю, бесконечный пепел костров и посеревший снег. Страна страдала от захватчиков — стоило ли удивляться, что боги возмущены! Мегвин огляделась по сторонам и увидела, что ее ярость зеркально отразилась на лицах шедших за ней людей, а их сомнения исчезают, точно капли воды на горячем камне. С помощью ее народа боги очистят эти места от врагов. Как можно сомневаться, что будет иначе?

Наконец, когда раздутое полуденное солнце зависло в сером небе, они добрались до окраины Эрнисдарка и теперь стали лишь частью огромной толпы: во время медленного марша Мегвин и ее «войска» многие риммеры вышли из лагерей посмотреть на диковинное представление, и вскоре возникло ощущение, что их сопровождает целая армия захватчиков. Все вместе — а собралось около тысячи человек — направлялись по узким спиральным улицам Эрнисдарка в сторону королевского дворца Таиг.

Когда они подошли к большому открытому пространству на вершине холма, Скали из Кальдскрика их уже ждал, стоя перед огромными дубовыми дверьми Таига. Риммер был одет в темные доспехи, словно готовился к сражению, вороний шлем он держал в руке. Скали окружала городская гвардия: целый легион мрачных бородатых мужчин.

Многие из подданных Мегвин в этот последний момент почувствовали, как их покидает мужество. Риммеры Скали держали заметную дистанцию — а люди из отряда Мегвин замедлили шаг, потом и вовсе стали останавливаться. Но сама Мегвин и еще несколько человек — старый Краобан, неизменно сохранявший верность, один из них — продолжали идти вперед. Мегвин шла без страха и колебаний в сторону человека, который покорил и жестоко подчинил себе ее страну.

— Кто ты такая, женщина? — потребовал ответа Скали.

Его голос оказался на удивление мягким, с легким намеком на заикание. Мегвин слышала его лишь однажды — Скали кричал возле убежища эрнистирийцев на горном склоне, сообщая им о том, что у него находится изуродованное тело ее брата Гвитинна — но и того ужасного раза оказалось достаточно: крик или шепот, Мегвин узнала голос, и она его презирала. Острый нос, из-за которого Скали получил свое прозвище, торчал с широкого обветренного лица. Мегвин отметила про себя, что у него внимательные и умные глаза без намека на доброту, но Мегвин на нее и не рассчитывала.

Наконец она оказалась лицом к лицу с тем, кто уничтожил ее семью, и она обрадовалась своему ледяному спокойствию.

— Я Мегвин, — заявила она. — Дочь Ллута-аб-Ллитинна, короля Эрнистира.

— Который мертв, — коротко добавил Скали.

— Которого ты убил. Я пришла сказать, что твое время закончилось. Тебе следует покинуть эту землю, пока боги Эрнистира тебя не наказали.

Скали окинул ее внимательным взглядом. Его солдаты усмехались, ситуация казалась им забавной, но Острый Нос относился к ней иначе.

— А если я этого не сделаю, дочь короля? — осведомился он.

— Тогда твою судьбу решат боги. — Она говорила совершенно спокойно, хотя в ее сердце кипела ненависть. — И твоя участь не будет легкой.

Скали некоторое время продолжал смотреть на Мегвин, а потом махнул солдатам.

— Отведите их в загон, — приказал он. — Если они будут сопротивляться, убивайте сначала мужчин.

Солдаты — теперь они уже открыто хохотали — начали окружать людей Мегвин. Один ребенок заплакал, и к нему почти сразу присоединились другие дети.

Когда солдаты стали грубо подгонять людей, Мегвин почувствовала, что ее покидает уверенность. Что происходит? Когда вмешаются боги? Она оглядывалась по сторонам, ожидая, что молнии ударят с неба или разверзнется земля, чтобы проглотить тех, кто ее оскверняет, но ничего не происходило. Она отыскала взглядом Дайавен. Глаза прорицательницы были закрыты, губы беззвучно шевелились.

— Нет! Не прикасайтесь к ним! — вскричала Мегвин, когда солдаты направили копья на плакавших детей, чтобы заставить их вернуться в строй. — Вы должны покинуть нашу землю! — Она кричала, призвав на помощь всю свою веру. — Такова воля богов!

Но риммеры не обращали на нее внимания. Сердце Мегвин колотилось так быстро, словно намеревалось выскочить из груди. Что происходит? Неужели она стала жертвой какого-то непостижимого обмана?

— Бриниох! — закричала она. — Мурхаг Однорукий!

Но небеса не отвечали.





Первые рассветные лучи солнца просачивались сквозь кроны деревьев, слабо мерцая на раскрошенных камнях. Отряд из пятидесяти конных рыцарей и сотня пехотинцев миновали еще одну разрушенную стену, шаткое сооружение из покосившихся, покрытых снегом блоков, сиявших всеми оттенками розового; казалось, еще немного, и они оживут. Отряд двигался в молчании и вскоре начал спускаться в сторону ледяного озера, разрисованного синими и серыми полосами белого пространства за внешним рядом деревьев, похожего на испачканную красками тряпицу художника.

Хелфгрим, лорд-мэр, повернул голову в сторону руин, хотя это оказалось совсем не просто: его руки были привязаны к луке седла.

— Вот каков он, город Светлых.

— Ты можешь потребоваться мне, чтобы указывать путь, — резко сказал Фенгболд, — но из этого не следует, что я не могу сломать тебе руку. Я больше ничего не желаю слышать о «городах Светлых».

Хелфгрим повернулся, и по его губам пробежала мимолетная улыбка.

— Мне кажется, глупо проехать мимо такой потрясающей картины и не взглянуть на город, герцог Фенгболд.

— Можешь смотреть сколько пожелаешь. — И он бросил мрачный взгляд на своих солдат, словно предлагая им разделить любопытство Хелфгрима.

Когда они добрались до берега замерзшего озера, Фенгболд посмотрел вверх, убрав черные волосы с лица.

— Так, тучи собираются. Хорошо. — Он повернулся к Хелфгриму. — Лучше всего сделать это в темноте, но я не настолько глуп, чтобы доверить слабоумному старику искать дорогу, когда ничего не видно. Кроме того, Леждрака и остальные должны отвлечь нашего врага с другой стороны, чтобы Джошуа было чем заняться.

— Я в этом не сомневаюсь. — Хелфгрим бросил на герцога тревожный взгляд. — Милорд, позвольте моим дочерям ехать рядом со мной?

— Зачем? — Фенгболд с подозрением посмотрел на Хелфгрима.

Старик ответил после короткой паузы.

— Мне трудно ответить на этот вопрос, милорд. Я верю вашему слову, пожалуйста, не сомневайтесь. Но я боюсь, что ваши люди — ну… если рядом не будет вас, герцог Фенгболд, могут обидеть моих дочерей.

Герцог рассмеялся.

— Надеюсь, ты не боишься за их добродетель, старик? Если я не ошибаюсь, дни их девичества давно миновали.

Хелфгрим вздрогнул.

— Даже если и так, милорд, вы проявите доброту, если успокоите отцовское сердце.

После недолгих размышлений Фенгболд свистом подозвал пажа.

— Исаак, скажи солдатам, которые охраняют женщин, чтобы привели их ко мне. Не думаю, что они будут возражать, если дальше им придется ехать рядом со своим господином, — добавил он ради старика.

Юный Исаак, который, казалось, только и ждал шанса оказаться подальше, поклонился и устремился обратно по влажной тропе.

Вскоре появились солдаты. Дочерей Хелфгрима не стали связывать, но каждая сидела в седле перед вооруженным солдатом, подобно невестам хирка — говорят, девушек часто похищали во время ночных рейдов и бесцеремонно увозили, бросив поперек седла, точно мешок с пшеницей.

— С вами все в порядке, дочери? — спросил Хелфгрим.

Младшая плакала, но вытерла лицо краем плаща и попыталась улыбнуться.

— Мы в порядке, отец.

— Вот и хорошо. И никаких слез, мой маленький кролик. Будь как твоя сестра. Вам нечего бояться: вы знаете, что герцог Фенгболд — человек слова.

— Да, отец.

Герцог благодетельно улыбнулся. Он знал, какой он человек, но простым людям также следовало об этом знать.

Ветер усилился, когда первые лошади ступили на лед. Фенгболд выругался, его скакун споткнулся и едва не упал.

— Даже не будь у меня других причин, я бы убил Джошуа только за то, что он заставил меня оказаться в этом богом забытом месте.

— Всем следует спасаться бегством, чтобы избежать вашей длинной руки, герцог Фенгболд, — сказал Хелфгрим.

— Таких далеких мест не существует, — заявил Фенгболд.

У северной части склона пошел снег, из-за сильного ветра он падал почти горизонтально, Фенгболд нахмурился и надел капюшон.

— Мы уже близки к цели? — спросил он.

Хелфгрим прищурился, а затем кивнул, указывая на тень впереди.

— Вон там подножие горы, господин. — Он продолжал смотреть сквозь падавший снег.

Фенгболд улыбнулся.

— Ты выглядишь очень печальным, — сказал он, стараясь, чтобы лорд-мэр его услышал, несмотря на вой ветра. — Быть может, не веришь моему слову?

Хелфгрим посмотрел на свои связанные руки и поджал губы.

— Нет, герцог Фенгболд, но я не могу не печалиться из-за того, что предаю людей, которые проявили ко мне доброту.

Герцог махнул рукой одному из ближайших рыцарей.

— Чтобы спасти дочерей — достаточно благородная цель. К тому же Джошуа был с самого начала обречен на поражение. И тебя следует винить за его падение не больше, чем червяка, пожирающего труп. — Он усмехнулся, довольный последней фразой. — В тебе не больше вины, чем в червяке, ты меня понял?

Хелфгрим поднял голову. Его морщинистую кожу покрывал снег, и она казалась серой.

— Возможно, вы правы, герцог Фенгболд.

Впереди показался небольшой просвет в зарослях, однако Фенгболду этого хватило, чтобы понять, что Хелфгрим сказал правду.

— Ну, а теперь… — начал герцог, и тут над склоном прозвучал громкий голос:

— Стой, Фенгболд! Ты не сможешь здесь пройти!

Удивленный герцог натянул поводья. Небольшая группа окутанных тенями фигур появилась на тропе впереди. Один из них поднес руки ко рту.

— Возвращайся, Фенгболд, уходи прочь. Оставь эти места. Отправляйся в Эркинланд, и мы сохраним тебе жизнь.

Герцог резко повернулся и отвесил Хелфгриму пощечину. Старик едва не упал, но ему помешали руки, привязанные к луке седла.

— Предатель! Ты сказал, что здесь будет всего несколько часовых!