— Извини, — говорю я. — Молодцы, что вообще отыскали ее. Иди домой, прими душ и поспи.

Когда Эван устало выходит из коттеджа, я прошу Зои скачать данные о его передвижениях в последние дни, чтобы посмотреть, где он видел Десятую.

Мой коллега был прав: это далеко. В самых дебрях, в сердце Хайленда, куда, как я сразу подозревала, потянет волков. В такую неблагоприятную погоду дорога верхом в те края займет несколько дней. Я не могу просить Эвана завтра снова отправиться в путь, он на пределе сил, а Нильс хреново умеет выслеживать зверя даже в ясную погоду. К тому же все наши лошади утомлены до крайности, а Десятая наверняка не будет сидеть на одном месте и ждать, когда ее поймают.

— Офигеть, кошмар какой-то, — говорит Зои, наблюдая, как последние капли надежды вытекают из меня.

— Ничего, все получится. Я позвоню и попробую привлечь нам на помощь некоторых бывших коллег. Нам просто нужны еще люди. В такую метель Десятая не сумеет перебраться через горный хребет, так что я думаю, она повернет назад к югу, во владения своей стаи. Попробуем перехватить ее ближе к дому, где погода помягче и куда можно отправить группу побольше.

Я хватаю мобильник и вижу два пропущенных звонка от Дункана, что странно, но у меня сейчас нет времени волноваться о нем. По поводу волков я на связи с Бонни, так что, о чем бы он ни хотел мне сообщить, это может подождать. Я сажусь на телефон и пытаюсь договориться, чтобы несколько коллег из Денали как можно скорее прилетели сюда. У большинства есть неотложная работа, но некоторые готовы помочь — по их словам, они много месяцев следят по новостям за продвижением нашего проекта.

Я выхожу наружу и иду вдоль конюшни. Поскольку около моего дома нет теплого стойла, мы перевезли сюда на зиму Галлу. Я угощаю ее яблоками, потом кормлю утомленных лошадей, которые неделями кружили по окрестностям. Расчесав им гривы и проверив подковы, я возвращаюсь к Галле и глажу ее.

— Жаль, что я не могу забрать тебя домой, — шепчу я ей. — Эгги соскучилась по тебе.

Она тыкается носом мне в шею, и я закрываю глаза, внимая ее теплый запах.

Домой я еду по обледенелой дороге.

Эгги не выходит меня встречать. Я предполагаю, что она в постели, где теперь лежит целыми днями, но вместо того чтобы убедить сестру выйти поесть, я оставляю ее в покое; сегодня я не вынесу ее молчания. А я-то еще думала, что она идет на поправку. Из-за нападения Кольма она снова провалилась в беспамятство, и, честно говоря, я и сама близка к этому.

Я снимаю с себя многослойную зимнюю одежду, когда за спиной раздается стук. Это Бонни, лицо у нее пепельного цвета.

— Входите, — говорю я, приглашая гостью в тепло. — Что с вами? Что-то случилось?

— Мне нужно задать вам вопрос.

— Хорошо.

Она явно нервничает, и тревога передается мне.

— Садитесь. Хотите что-нибудь выпить?

— Нет, спасибо.

— Это касается Кольма?

— Нет. Мы приглядываем за ним, не волнуйтесь.

Я сажусь в кресло напротив нее. Сестра не вы ходит из комнаты. В голове у меня мечется, как крошечная птица, мысль: потому что ее там нет. Она умерла.

Нет, не умерла. Дункан видел ее. Видел.

— Ко мне приходил Рэд Макрей, — говорит Бонни. — Да?

— Заявил, что вы навещали его и сказали нечто такое, что его беспокоит.

Я стараюсь припомнить тот разговор.

— Якобы вы думали, что Дункан причастен к смерти Стюарта.

— Что?

— Перед исчезновением Стюарта вы ночевали у Дункана.

— Да…

— Вы говорили мне, что были там всю ночь. Но я тут вспомнила, что не спрашивала вас, был ли Дункан дома всю ночь.

Сердце уходит в пятки.

— Был ли Дункан с вами все время с той минуты, когда вы вышли из паба, до следующего утра?

Я ничего не говорю, потому что не знаю, что сказать.

И тут моя растерянность вдруг улетучивается. Он же сказал мне, что не убивал Стюарта. И, как бы глупо это ни было, даже после всего, что мы с Эгги пережили, после всех уроков, которые учат никому не доверять, я наконец решаю, что верю ему.

— Да, — отвечаю я.

— Так. — Бонни вздыхает, и я замечаю, что этот разговор дается ей с трудом. — Тогда что заставило вас предполагать причастность Дугласа к убийству?

Я выдыхаю. Все это время я хотела выяснить правду о случившемся со Стюартом, чтобы разоблачить убийцу и снять вину с валков. Именно поэтому я похоронила его. И теперь, когда напротив сидит полицейский, готовый меня выслушать, я думаю только о том, как убедительно солгать. Я не могу позволить, чтобы гнев населения обрушился на волков, но также не могу и оклеветать невинного человека.

Я качаю головой.

— Я была зла на него. Я вообще в последнее время не в себе. Он не сказал мне, что спал с Лэйни, и я почувствовала себя так, словно меня использовали. Ну и наболтала Рэду лишнего. Но, как бы я ни хотела насолить Дункану, он был со мной в постели всю ночь. Это все, что я знаю. Извините, что вам пришлось напрасно потратить время.

Она долго ничего не говорит. Рассматривает меня так пристально, что я невольно путаюсь. Должно быть, многие преступники признаются в содеянном, только чтобы избавиться от этого взгляда. Я держусь мужественно.

Наконец Бонни встает.

— Ладно, спасибо, Инти. Я просто хотела уточнить у вас.

— Я понимаю, спасибо.

Когда Бонни уходит, я не знаю, что делать. Она не поверила мне, я в этом нисколько не сомневаюсь. Ее нюх ищейки учуял вранье, и она будет копать дальше, даже если я ничего ей не расскажу.

Я надеваю пальто, шапку и шарф.

— Эгги, я скоро приду! — кричу я, выходя издома.

Может быть, поэтому Дункан и звонил мне сегодня? Теперь я чувствую вину за то, что не ответила ему, когда телефон был в зоне приема. Надо хотя бы предупредить, что я его подставила. Что Бонни может прийти за ним.

Вместо того чтобы идти пешком на гудящих ногах, я еду по короткой дороге до коттеджа Дункана на машине. Свет в окнах горит, пикап стоит около дома. Но когда я стучу, никто не отвечает. Я стучу настойчивее и вдруг обнаруживаю, что дверь не заперта. Я вхожу и окликаю его, ожидая, что Фингал бросится мне навстречу.

Но дома никого нет, даже собаки.

Как странно.

В камине трещат поленья, словно его недавно разожгли. Дункан не стал бы делать этого перед выходом, не оставил бы открытый огонь без присмотра — так можно спалить дом. Портмоне и ключи лежат на кофейном столике. Машина у крыльца. Я стою в его гостиной и пытаюсь вычислить, где же он, почему не встречает меня. Может, повел пса на прогулку? Оставив все вот так?

Я выхожу на улицу и, немного постояв в темноте, кричу:

— Дункан!

Тишина.

И вдруг я слышу скулеж.

Я холодею.

Вынимаю из кармана телефон, включаю фонарик и медленно иду, освещая себе дорогу. Снег передо мной белый, нетронутый, но потом я замечаю следы, а дальше — красные полосы.

Цвет вишни и оперенья на голове щегла. И артериальной крови.

Сначала я вижу Фингала. У него вспорото брюхо. Легкие быстро двигаются, потому что каким-то чудом пес еще жив. Глаза открыты и смотрят на меня, когда я прохожу мимо, — у меня разрывается сердце, но я не могу остановиться около него, поскольку немного поодаль лежит другое тело, человеческое.

Дункан.

У него перерезано горло. Кажется, вся его кровь вытекла на снег. Вся моя тоже.

Я хватаюсь за свое горло, чтобы сомкнуть края раны; мучительно смотреть на раненого, но надо. Я не отведу глаз, и мне придется почувствовать боль в полной мере, потому что только так я могу ему помочь.

Дрожа, я опускаюсь на колени. Протягиваю руки к его лицу. И смотрю. Он открывает глаза, и это настолько потрясает меня, что я начинаю рыдать.

Изо рта Дункана не выходит ни звука, но я всю жизнь понимала молчаливый язык. В его глазах я вижу страх, и мольбу, и любовь.

— Ничего-ничего, — говорю я. — С тобой все хорошо. — Ничего глупее нельзя сказать человеку, который истекает кровью, но это неважно, я без слов соединяю края раны, прижимаю к ней снег и запечатываю. Вольно, и я едва могу дышать, но я не позволю своему недугу властвовать надо мной, только не сейчас.

«Мой пес», — говорят его глаза.

— Все хорошо, — отвечаю я. — Фингал жив.

Дункан очень сильно стискивает мне руку и трясет ее.

— Да, понимаю, — успокаиваю его я, — я не оставлю его здесь.

Потому что, скорее всего, он пытался спасти Дункана.

Руки скользкие от его крови, она размазана по всему моему телу, и от ее запаха кружится голова. Я вспоминаю, что нужно позвонить в скорую, но приема нет, я снова не могу поймать сигнал, удаленность этого места, его обособленность от мира погубит нас всех.

— Я отвезу тебя в больницу, Дункан.

«Мой пес», — снова говорят его глаза.

— Я не брошу его. Ты можешь встать? — Что за идиотский вопрос? Разумеется, он не может встать, у него распорото горло. — Мне придется тащить тебя, хорошо?

Липкими руками я хватаю его за подмышки, тяну изо всех сил и пытаюсь волочь по снегу. Это неимоверно сложно, гораздо труднее, чем я предполагала. Задача оказалась бы почти непосильной, даже не будь я на девятом месяце беременности, а сейчас мои мышцы визжат от напряжения и отказываются совершать усилия. Наверно, ничего не получится, мужское тело слишком тяжелое. Но нет. Я должна спасти человека. Я обязана справиться.

Таща его мимо Фингала, я говорю:

— Не надо, Дункан, не смотри, — но он смотрит, конечно смотрит, и что-то в нем ломается, когда он видит лежащего на снегу задыхающегося пса. Я успокаиваю его: — Он еще жив, — однако это слабое утешение, потому что мы оба знаем: никто не может выжить с распоротым волчьими зубами чревом.

Дункан молча плачет от боли и горя, но я продолжаю тянуть, я не имею права сдаться. Он такой тяжелый, мои руки такие скользкие, что я то и дело бросаю его, но каждый раз снова хватаю за подмышки и тащу дальше, я буду тащить его вечно, если понадобится, потому что с каждым шатким шагом я всей душой постигаю, что была неправа, что он не убивал Стюарта и что вообще-то это вовсе не важно, потому что вдруг ясно осознаю, насколько глубоко и сильно люблю его.

Я смотрю ему в лицо и вижу, что глаза у него закрыты, он потерял сознание. Из груди у меня вырывается рыдание, но мне удается нащупать слабый, едва различимый пульс. Значит, он все еще дышит, его сердце все еще бьется. Мы добираемся до машины. Я открываю заднюю дверь. Залезаю в салон, неуклюже, как кит на берегу, разворачиваюсь и тянусь к нему. Боже, как схватывает поясницу, когда я тащу его наверх и кладу на сиденье. Я прикусываю язык и чувствую вкус железа. Перед глазами круги, его горло как мое горло, но сейчас я испытываю какое-то онемение во всем теле, усталость ощущений, которая выключает меня, и вот наконец он в машине, я справилась.

Я уже собираюсь запрыгнуть на переднее сиденье, когда вспоминаю: «Мой пес», — сказали его глаза.

Я возвращаюсь за Фингалом. Я не оставлю его. Особенно после того, как он сражался, защищая Дункана, и пожертвовал собой. Разве это не привычное поведение животного — надорвать вам сердце своей храбростью, своей любовью? Я поднимаю его и прижимаю к груди. Он легче, чем я думала. Тщедушное создание под густой шкурой. Глаза у него еще открыты, и я смотрю на него, торопясь назад к машине.

— Ты молодец, — повторяю я снова и снова, — славный пес, — и он угасает у меня на руках.

Я бережно кладу его на переднее сиденье. Глаза Фингала уже закрыты. Прерывистое дыхание прекратилось.

Я несусь по черной дороге к городу. Гоню очень быстро, но не на предельной скорости, зная, что дороги здесь извилистые и в ночи опасные, зная, что не спасу Дункана, если разобью машину.

У входа в больницу я кричу, прося помощи, и она приходит, Дункана кладут на носилки и увозят от меня. Я падаю на пластмассовый стул в комнате ожидания, потом приходит медсестра и ведет меня по коридорам, и я думаю, она провожает меня к Дункану, но она усаживает меня на край кровати, проверяет пульс и слушает сердцебиение ребенка. Вскоре появляется врач и проводит ультразвуковое исследование, и когда я объясняю, что не наблюдаюсь по поводу беременности, он ужасается и начинает фонтанировать восклицаниями: какая это безответственность с моей стороны и сколько может быть патологий, но я частично отключаюсь и уже не слушаю. Я смотрю в потолок и думаю о волке.

Как же я не догадалась, кто убил Стюарта? Если не Лэйни и не Дункан, то кто? Кто мог это сделать?

Ответ все это время находился прямо передо мной и был очевиден для всего города, но я отказывалась раскрыть глаза. Я была слишком упряма, умышленно слепа, предпочла скорее обвинить любимого мужчину, чем животных, которых привезла сюда. Даже зная, что среди них есть волк, который не боится людей, более агрессивный, чем остальные, волк, не желающий сидеть в клетке. И вот теперь Дункан заплатил за мое нежелание считаться с фактами.



Мне сообщают, что он в операционной. Что операция продлится долго, и если он переживет эту ночь, то только чудом.



Сначала я еду на базу, чтобы просмотреть старые данные. После того как Номер Десять сбежала из загона, мы надолго потеряли ее из виду. Она отправилась на север. К нам. Мы знали это, так почему же мне не пришло в голову проверить? Потому что я не хотела замечать очевидное.

Но теперь я проверяю. Смотрю на сигналы со старых датчиков, и хотя нет сведений о ее местонахождении в ночь смерти Стюарта, есть два сигнала с двух сторон, которые находятся довольно близко, чтобы в промежутке между ними волчица могла столкнуться с жертвой.

Дома я готовлюсь отправиться в поход. Рэд и его друзья-охотники сделают то же самое, когда узнают. Это как чиркнуть спичкой. Все доказательства, которые им нужны, теперь налицо: двух человек загрызли до смерти. Они объявят охоту на волков, каждый из них. Но я иду не только чтобы опередить их. Это не единственная и не самая правдивая причина. Главная причина — потому что однажды я уже лежала не шевелясь. Я допустила ужасное и не отомстила. Я проявила слабость. А потому я наполняю мешок припасами и всем необходимым: еда, вода, спички, шерстяные носки и запасные перчатки, утепленный спальный мешок, коробка с пулями. Натягиваю как можно больше одежды, хотя сейчас мне не надо так много, как раньше, поскольку малышка в моем животе согревает меня. Зимние сапоги, шапка, перчатки.

Когда я выхожу, появляется Эгги в пижаме. Краем глаза я вижу, как она жестом спрашивает меня: «Куда ты?»

У двери я оборачиваюсь.

— Убивать волка.

28

До начала суда и даже до начала расследования Гас оставался на свободе и мог делать, что пожелает, и он не бросал попытки навестить жену в больнице. Поэтому я дождалась его следующего неудачного поползновения проскочить мимо охраны и последовала за ним. Из своей машины я понаблюдала, как он вошел в дом, и увидела его силуэт в окне спальни. На кухне я взяла нож. Потные руки едва удерживали его, а во рту так пересохло, что я не могла даже глотать. Я сомневалась, смогу ли войти в ту самую комнату, но, помедлив на пороге, все-таки вошла. Двигалась я быстро. Раньше я никого не убивала сознательно, но это был особый случай. Поскольку к этой твари я не испытывала жалости и не боялась при неудачном повороте событий умереть сама.

Он был в постели. Глаза закрыты. Позже в ту ночь приехала полиция, чтобы арестовать его, но сейчас он лежал свободный и безнаказанный.

Я сидела на нем и лежала под собой, и лезвие ножа было приставлено к его горлу и к моему.

Гас открыл глаза.

Он испугался, я ясно это видела. Это было приятно. Мерзавец заставил меня наслаждаться его страхом. Я прижала нож к шее, пока он не порезал кожу; горло стало жечь, и капли крови покатились мне на грудь.

— Инти, — произнес он.

— Молчи.

— Я очень раскаиваюсь.

— Не стоит. — Из самой глубины моего живота вырвался звериный рык, и я выпустила его сквозь зубы.

Я собиралась убить его.

Он понял это и заплакал.

Это было отвратительно.

— Не стоит, — повторила я и вдавила нож сильнее, надрезая на коже ровную линию, и это было больно, очень больно, и меня подвела эта боль, от паники перехватило горло.

— Ты знаешь, что у нее теперь никогда не будет детей? Что она перестала разговаривать и, возможно, никогда больше не скажет ни слова. Это хуже, чем убийство, — ты надругался над ней, унизил ее и оставил ее жить, чтобы помнить все это.

И наконец я задала вопрос, ответ на который не могла постичь, вопрос, который задавала себе бессонными ночами.

— Почему ты это сделал?

Но он не ответил мне, никогда бы не ответил — может быть, он и сам не знал почему, возможно, подлинный ужас был в том, что никакого объяснения не существовало. Он перестал хныкать, и я увидела, как он удаляется в свой холодный внутренним мир, — я знала, что это его защитный механизм, который он привил и своей жене, и пожалела, что убить человека можно только один раз.

Но когда я уже намеревалась вскрыть ему горло, моя рука оцепенела.

И я с отчетливой ясностью поняла, что не могу этого сделать. Даже сейчас мне не хватало смелости. Я не была своей сестрой, которая на протяжении всей жизни ради меня, защищая меня, разбивала сборниками драматургии нос жестоким мальчишкам и спускала курки, чтобы это не приходилось делать мне.

— Ты хоть когда-нибудь любил ее? — спросила я.

Он не ответил, да я и не ждала, потому что этот вопрос перестал что-либо значить для меня. Каким бы ни был ответ.

Все мы просто мясо. Гребаное мясо.

— Ты больше никогда и близко не подойдешь к нам, — сказала я ему. — Если я хоть раз увижу твою морду, даже на секунду, я тебя убью. Понял?

Он кивнул.

Я опустила нож.

* * *

Мне нужна лошадь. Номер Десять в горах, там, где кончаются дороги. Никто из наших лошадей еще не отдохнул, никто, кроме Галлы. Седлая ее и прилаживая рюкзак и ружье, я ловлю себя на том, что нервничаю. Я не садилась на нее верхом со дня нашего знакомства на обледенелой реке. С того дня, когда она сломала ногу и взноровилась, и я прекрасно понимаю, что после этого не я укротила ее и снова приучила к седлу. Это Эгги каталась на ней, и с каждым днем Галла становилась спокойнее и увереннее. Я не хочу подвергать опасности малышку внутри меня, но если Дункан был прав по поводу доверия, значит, животные должны отвечать точно тем же. Может быть, эта лошадь нуждается в том, чтобы я верила в нее. А может, она меня сбросит.

Я вспоминаю, как на льду она послушно опустилась на передние ноги и позволила мне прижаться к ней своим телом, как она встала и, несмотря на травму, забралась по крутому берегу реки, и мои руки тянутся к ее носу, как делали уже множество раз, я чувствую, как она дрожит от нетерпения под моей ладонью, чувствую рукой тепло, пульсацию крови на ее шее и на моей и знаю, что нам обеим нужно вырваться на свободу.

Я взбираюсь Галле на спину. Она не храпит и не бьет копытами, не подает никаких признаков беспокойства. Я сжимаю бока лошади бедрами, чтобы чуть охладить ее пыл, подталкиваю ее вперед и подстраиваюсь под ее движения. Мы плавно сливаемся воедино — спасибо отцу за годы, проведенные мною в седле, и за то, что научил с любовью относиться к лошади, ведь без этого между животным и всадником невозможно понимание. И мы отбываем, растворяясь в освещенном луной лесу.

Когда мы подъезжаем к границам территории, где обитает стая Гпенши, над горизонтом проклевывается рассвет. Ночь была холодной и длинной, наше путешествие — раздражающе медленным, тогда как поездка на машине заняла бы от силы пару часов, но у меня нет фургона для перевозки Галлы, а без нее я бы не смогла двинуться дальше с этого места. Укрытая белым одеялом земля блестит на солнце, и теплые лучи наполняют мои мышцы бодростью. Я сомневаюсь, что Десятая еще здесь, но все равно надо проверить. Из укрытия я наблюдаю за волчатами, которые наслаждаются утренним светом, и в груди сладко ноет, когда я вижу, как весело они играют. Я ощущаю, как их зубы кусают мне кожу, языки лижут мне лицо, лапы заваливают меня в снег. Я осязаю как свои собственные прижатую ко мне шкуру, их тепло, силу. Как им удобно в своем теле. Как они раскрепощены и всесильны. Трепет пробегает по моим членам, и я почти в экстазе, мне кажется, я чувствую их мощь, их сплоченность, общность с семьей. Малышка пинается пуще прежнего, и я думаю, что она тоже разделяет со мной эту радость.

Мне пора уходить. Тяга остаться сильна, связь с ними слишком отчетлива. Я мню себя волком; я забываю себя.

Признаков присутствия Десятой здесь нет, а значит, я должна ехать на север, к горам, где ее видели в последний раз. Ее привычным поведением стало убегать из центра парка, чтобы ухватить добычу, и потом снова возвращаться. Может быть, она ощущает себя свободнее там, где нет дорог, домов и людей. Может, она умнее, чем мы полагаем, и понимает, что самое безопасное место для нее там, где мы не можем до нее добраться.

Мы с Галлой едем долго, пересекаем равнины, переваливаем через гребни гор, минуем унылые, продуваемые ветрами холмы. Мы ищем горный кряж, и нам негде укрыться, когда мы поднимаемся по склону одной горы, спускаемся по склону другой и нет спасения от колючей снежной крупы или ледяного града. Час за часом снова приводят нас в ночь, к тому ведьмовскому времени, которого я боюсь до ужаса. Через равные интервалы мы останавливаемся, чтобы поесть, попить и отдохнуть. Перерывы в однообразном пути помогают отогнать тени. Но в темноте я не могу разглядеть ни дороги, ни помета, ни останков волчьей добычи, поэтому, когда мы находим клочок земли без снега, я развожу костер, сажаю Галлу на землю и, прильнув к ней, чтобы нам всем троим было тепло, засыпаю.

Я думаю о Дункане, и гнев подпитывает меня. Злюсь я и на Десятую, но это полнейшая глупость, и в конце концов я понимаю, что больше всего негодую на саму себя. За то, что не занялась ею раньше. За то, что не воспринимала нападения как предвестие большой беды. Мы забрали волчицу из ее дома, бросили в чужом краю и ожидали, что она приспособится, но, вероятно, от нее не стоило требовать так много. Возможно, она в такой же ярости, как и я.

Занимается второе утро, и в течение этого дня я нахожу тропу оленей, предположительно ланей.

В ушах звучат слова отца: «Волка выследить нельзя. Он умнее нас. Но можно выследить его жертву».

Иногда мне кажется, что я могу различить самые слабые отпечатки волчьих лап на оленьей тропе, — только лишь потому, что за всю жизнь видела их много. В этом разница между валком и собакой или даже между волком и большинством остальных зверей. Изящество и сноровка в поисках уплотненного снега, с трудом утрамбованного другими животными, — это мудрый способ сэкономить силы, которые ему понадобятся. Но я напала на след.

Через некоторое время мы идем по тропе ланей вдоль обледенелой реки к огромному замерзшему озеру. Оно сияет на солнце голубоватой белизной. Следы расходятся по его берегам.

А на другой его стороне, ничуть не опасаясь меня, стоит волчица.

Она наблюдает за мной. Желтовато-коричневое пятно на снегу. Можно предположить, что Десятая бросает мне вызов. Потом она как ни в чем не бывало скрывается из виду.

Как бы я ни стремилась добраться до нее, я не настолько глупа, чтобы пускать лошадь по замерзшей воде, не зная толщины льда. Я трогаю Галлу вперед, и мы начинаем обходить озеро, шагом. Меня не удастся подстрекнуть перейти на рысь или галоп; моя уверенность будет кипеть долго и медленно. Торопиться не нужно. Я нашла ее. Вооружившись терпением, я ее убью.

Я иду по следам Номера Десять, ясно и отчетливо видным в снегу. Они легко выводят нас к подножию горы. Волчица, должно быть, унюхала мой запах. Наверно, знает, что я пришла за ней. Но, насколько я вижу, она не бежит, а идет спокойно, совсем как мы. По мере того как мы продвигаемся, во мне пробуждается какой-то древний инстинкт. Я беру с седла ружье, заряжаю его пулей, но не снимаю с предохранителя, а ствол направляю в небо. Шаги Галлы становятся моими, ритмичные движения ее тела отдаются в пульсации моих артерий.

Волчица впереди нас издает вой.

Существо, обладающее самым сильным на Земле инстинктом защиты своей территории, предупреждает меня держаться подальше или продолжать путь на свой страх и риск.

Десятая воет снова и снова и начинает переходить от угроз к насмешкам.

Галла прижимает уши, но спокойно продолжает путь. Я этого спокойствия не разделяю и вся аж бурлю от гнева. Волчица подначивает меня, доводит до бешенства. Я чувствую в себе нарастающую агрессию, руки дрожат от нужды приобрести власть над событиями, бросить вызов судьбе, и если это реванш за все, что у меня отобрали, тогда пусть, я это приму. Хватит исполнять роль жертвы. Пора наконец стать хищником. Забыть об ограничениях и защите, взять пример с той, на кого я охочусь, и почувствовать азарт зверя в полной мере.

* * *

Начинается снегопад; скоро следы скроются из виду. Неважно. Впереди поляна, и волчица на другой ее стороне. Я едва различаю ее сквозь метель, но она там, стоит неподвижно и наблюдает. Я слезаю с лошади, которая теперь выражает беспокойство, поскольку волк совсем близко. Я не могу рисковать и позволить ей сбежать от меня.

Я встаю лицом к лицу с Номером Десять, как уже случалось однажды, но тогда она была в клетке, и с тех пор много воды утекло. Тогда она не отступила передо мной. На этот раз я поднимаю ружье и целюсь ей в грудь. На этот раз я готова и жду ее нападения. Она забрала из мира нечто ценное. Забрала у меня то, что я любила. Когда-то я не нашла в себе сил отомстить, но сейчас нахожу, найду.

Я снимаю ружье с предохранителя.

Она не готова нападать первой. Она просто наблюдает за мной.

Моя рука на спусковом крючке замирает.

Волна решимости схлынула.

Она ведь не человек и не понимает, что хорошо, а что плохо. Нельзя сердиться на животное, нельзя ненавидеть его, мстить ему. Это глупо. Она убивала не из жестокости. Она убивала, ведомая инстинктом, чтобы защититься от опасностей, чтобы выжить, прокормиться, продолжить существование.

Все эти мысли мгновенно проносятся у меня в мозгу и меркнут, так что остается только огромное, неизмеримое горе.

Я спускаю курок.

Потому что, чувствую я это или нет, люблю я ее или нет, она напала на двух людей. Потому что, если не застрелить ее, будут убиты все остальные волки. Потому что это моя работа — самая ужасная ее часть. Но не потому, что Десятая заслуживает наказания или я ищу мести.

Мои глаза закрыты. Когда я их открою, то стану меньше.

Я стою неподвижно, примиряясь с мыслью о том, что имелось множество способов избежать этого. Мне катастрофически ясно, что следовало сделать с самого начала: привлечь к осуществлению проекта фермеров, заручиться их поддержкой, а не относиться к ним как к врагам. Может, они и выказали враждебность по отношению ко мне, но ставки были так высоки, что я должна была стать выше обиды, найти путь к взаимодействию, к сосуществованию на планете. Никто не окажет тебе доверия, если ты не стремишься его снискать.

Десятая еще дышит. Я пересекаю поляну и подхожу к ней. Пуля попала в шею; я чувствую, как она засела там, излучая острую боль.

Я сажусь на землю и кладу руку волчице на лоб, глажу мягкую шкуру.

— Прости меня, — шепчу я, — у меня не было другого выхода.

Она поднимает на меня глаза, и я полностью открываюсь ей, распахиваю душу, чтобы она видела меня, и она видит, и умирает.

Всем божьим тварям известна любовь.

Я долго глажу мертвую волчицу.



В конце концов холод заставляет меня двигаться. Не потому, что я хочу бросить ее. Нет, мне подобное даже и в голову не придет. Я привезла с собой халстину. Завернув тело, я опускаю Галлу на колени, чтобы положить его на спину лошади. Попутно поражаюсь, что Галла согласна тащить эту ношу, но она всегда была смелой девочкой. Волчица не так тяжела, как выглядит, это стройное, изящное животное. Теперь, лишенная свирепости, обокраденная, она кажется даже хрупкой. Не в первый раз меня захлестывает ненависть к моей работе, к ее человекоцентричности. Я бы оставила труп здесь, чтобы им могли кормиться другие животные, если бы не нужно было предоставить Рэду и другим охотникам доказательства смерти Десятой, если бы мои обязанности не требовали провести изучение ее останков.

Я снова забираюсь на спину Галле, садясь прямо перед волчицей и прижимаясь к ней, чтобы ощущать поясницей угасающее тепло. И тут начинаются схватки.

Прежде такое у меня уже было. Но на этот раз они… сильнее, ощутимее.

Моя малышка пытается вырваться на свет. Я чувствую спазм, боль, а потом все проходит. Я трогаю лошадь и отправляюсь домой со смутной тревогой и с отчетливой мыслью: нет, еще рано. Я не могу быть настолько невезучей.

Если только это не моя вина. Движения моего тела, воспаление моей души. Привычка забегать до времени вперед.

«Не сейчас, крошка, — говорю я. — Потерпи».

Но схватки продолжаются, их интенсивность и частота увеличиваются, и наконец я вынуждена прекратить лгать себе и признать: начинаются роды. Единственный вопрос: успею ли я вовремя добраться до дома. Это ведь длится много часов, так? Иногда даже несколько дней!

Обратный путь короче. Направляясь сюда, мы кружили, чтобы подобраться к Десятой, и сейчас я могу срезать дорогу и пуститься прямиком через лес Абернети, к своему дому, потом мимо него в город, в больницу, где лежит Дункан. Это последний рывок, но он, однако, займет много времени. Впереди расстилается лес, и все же я бесконечно рада находиться под его покровом.

Деревья шепчут: «Вперед. Еще немного».

Давление изнутри усиливается, и мне приходится слезть с лошади. Нужно идти. Я часто дышу, матерюсь и хожу кругами. Мне до чертей плохо, настолько плохо, что, кажется, тело не в состоянии вытерпеть этой муки, но я терплю, отбрасываю рациональные мысли и начинаю торговаться с небом и землей, не имея представления, что же мне делать и как это остановить, но это решительно, решительно нужно остановить.

Я замечаю, что Галла нервничает, но у меня нет сил волноваться об этом, пока я не испускаю длинный низкий стон, похожий на мычание коровы, и она в испуге дергается и сбегает, бросая меня здесь, и теперь у меня появляются силы волноваться об этом.

Поэтому я иду пешком. Между схватками, как можно дальше, пока не подходит следующий спазм. Кожу так саднит, что, кажется, болит даже одежда, и я бы отдала что угодно за возможность снять ее, но я еще сохраняю ясность рассудка и могу удержать себя от кретинских поступков. Я должна начать думать о ребенке. Я такая упрямая. Я трусиха. Я подвергла девочку опасности, поскольку до ужаса боялась, что полюблю ее и эта любовь поглотит меня целиком, а я не могла позволить себе стать так катастрофически уязвимой, а потому сделала уязвимой ее, а это непростительно.

Пробираясь через снег, я разговариваю с ней. Говорю все то, что могла бы сказать на протяжении последних восьми месяцев, не будь я такой малодушной. Я упрашиваю ее жить, потом это кажется глупостью, потому что это ее воля к жизни опоясывает мое тело болью каждые несколько минут, ее власть превозмогает все мои старания игнорировать ее. Вставая на четвереньки в снег, я убеждаю себя успокоиться и собраться с силами, которые будут достойны ее упорства.

Не знаю, сколько времени проходит, прежде чем я понимаю, что нужно снять штаны. Я стараюсь не тужиться, я не знаю, как правильно тужиться, и все равно не могу не делать этого, приходится. Я никогда еще не была так напугана. И никогда не была так спокойна.

Я стягиваю сапоги, брюки и нижнее белье, оставив носки, и расстилаю на земле пальто. Деревья надо мной и вокруг меня. Они качаются. Я здесь дома и очень этому рада. В конце концов, справедливо, что я тут оказалась. Я всегда сюда стремилась.

Боль начинает овладевать мной, распирать изнутри, взрываясь мощным рыком, который распугивает сидящих на ветках птиц. Малышка ломится сквозь меня, и мышцы стискиваются так крепко, что у меня сперло дыхание, в глазах пляшут искры, и я думаю, что человеческое тело — осечка эволюции: оно не приспособлено для того, чтобы выдерживать такие муки, наша плоть слаба, наши возможности ничтожны, и все же женщины рожают каждый день и выживают, а потому и я справлюсь, произведу на свет дитя и выживу, потому что после этого мне нужно будет отнести младенца в безопасное место.

Пальцами я касаюсь ее головки — я не знаю, точно ли это череп, но там явно есть что-то твердое и влажное, остается только надеяться на естественный ход вещей. Я никак не могу найти правильную позу, лежать на спине кошмарно больно, но, стоя на четвереньках, мне не дотянуться, чтобы поймать ее, так что в итоге я встаю и прижимаюсь лбом к дереву. Оно поддерживает меня в таком положении, я подгибаю колени и протягиваю руки, чтобы поймать младенца. Внутри у меня появляется уверенность, которой я никогда не знала. Это моя боль. Не игра ума, не украденное чувство; она принадлежит мне, и только мне. Это мое тело, мой ребенок. Я чувствую свое дитя, оно только мое, и внезапно истина личного переживания приобретает такую мощь, что я оказываюсь способной на громадное усилие. Головка и плечи вырываются наружу, и затем все тельце выскальзывает на свободу, мои руки ловят его за ножку и поднимают к груди. Девочка розовато-синенькая и покрыта кроваво-слизистой жижей, так что я приближаю рот к ее лицу и высасываю лишнее из ее дыхательных путей. Она делает глубокий вдох и втягивает воздух в мои легкие, наши общие легкие, и я думаю, что мой синдром, который раньше был издевательством, проклятием, тяжелой ношей, в эту минуту — подарок. Она открывает глаза.

И смотрит на меня.

И я тут же становлюсь вполовину меньше и вполовину больше.



Я оседаю на свое импровизированное ложе, прижимаю дочь к себе и придвигаю к груди, чтобы она могла присосаться. Она сразу же, почти без усилий, хватает сосок. Я смутно чувствую, как выпадает плацента, но слишком сосредоточена на лице младенца, чтобы обращать на это внимание. Она такая крошечная. Не знаю, удается ли ей добыть что-нибудь из моей неподготовленной груди. Я перекусываю пуповину зубами и заворачиваю девочку в свою нижнюю майку с начесом. Я не могу даже вынести мысли о том, чтобы выпустить ее из рук, оторваться от нее хотя бы на мгновение, но мне нужно одеться, иначе я замерзну до смерти. Поэтому я кладу ее, неуклюже натягиваю одежду и снова прижимаю дочь к груди, прикрывая полами теплого пальто. У меня совсем не осталось сил, ноги почти парализованы слабостью. Промежность сильно кровоточит, и это меня пугает, но отдыхать некогда, мне нужно отнести девочку в тепло, туда, где о ней позаботятся. Так что я собираю последние капли воли, встаю и пускаюсь в путь.

Маленькое существо спит у меня на руках. Нас обе их успокаивает запах друг друга. Я отдаю ей все тепло, которое у меня есть. Оставляя позади кровавый след.



Внезапно я понимаю, что впереди меня идет фигура, под которую я подстраиваю свой шаг.

— Папа! — кричу я, и он останавливается. Поворачивается.

— Девочки мои, — с беспредельной любовью произносит он.

— Куда же ты пропал? — спрашиваю я.

— Ушел в лес.

Я проглатываю застарелый болезненный ком.

— Там о тебе заботятся?

Отец улыбается.

— Да.

Я закрываю глаза.

— Ну разве она не красавица, — говорит он, шагая теперь рядом со мной. — Не останавливайся, дорогая.

— Я так устала.

— Знаю. Но я покажу тебе дорогу.

Я иду вслед за отцом между деревьями, пока наконец он не пропадает среди падающего снега.



Когда на лес опускается ночь, мне приходится остановиться. Я плетусь слишком медленно, прошла я мало, а теперь вообще идти слишком холодно: тело мне не повинуется. Я хочу развести огонь, но спички остались в рюкзаке на спине Галлы, руки у меня трясутся, и пальцы не шевелятся. Поэтому я сажусь на корточки, опершись спиной о ствол дерева, и обнимаю собой дочь, в чьем спокойствии черпаю мужество.

— Как только забрезжит рассвет, мы снова двинемся в путь, — шепчу я ей. — Если нужно, будем идти бесконечно. Я даже ни разу не остановлюсь. Ты в безопасности, малышка.

Кровь теперь еще сильнее хлещет из меня, но скоро я снова встану и пойду.



Сначала я чую их запах. В предутренней темноте в воздухе чувствуется мягкий, как перья, мускус, предупреждающий об их приближении. Это их лес, и их тоже тревожит запах оставляемого мной кровавого следа. Я открываю глаза. Я не спала, но лежала в каком-то промерзшем аду, елозя туда-сюда.

Моей первой осознанной мыслью за несколько часов было: «В такой холод выжить невозможно. Мы умрем здесь».

Второй: «Пришли волки».



Моя воля к борьбе безмерна. Я встану и брошусь на них, я их напугаю. Если не удастся, я буду защищаться руками и зубами, я разорву их, я сделаю щит из своего тела, я ни перед чем не остановлюсь. Я не позволю им навредить ей.

Но одной воли недостаточно, если тело отказывает. Тело властвует над нами, и его возможности тоже небеспредельны. Я пытаюсь встать, но ничего не происходит. Я пытаюсь кричать, но только хрип вырывается из горла.

Холод невыносим, я потеряла много крови.

Волки выплывают из-за деревьев. Их глаза отражают свет луны.

Я накрываю дочь своим телом и смотрю на этот маленький сверток. «Выживи», — умоляю я ее.

Морозный воздух обжигает мне легкие.

Но она не нападает на меня, эта самая маленькая из волков, сейчас почти выросшая, но по-прежнему белоснежная, как в тот день, когда я держала ее в руках. Двадцатая ложится рядом и прижимается ко мне. И когда остальные волки из стаи присоединяются к ней, согревая нас своим теплом и спасая от холода, я опускаю голову на ее белую шею и плачу.

29

Когда на рассвете я просыпаюсь, они уже ушли, и я остаюсь гадать, были ли они на самом деле. Неразрешимая тайна волков. В полубреду я встаю, ноги подкашиваются. Малышка уже давно спит.

Я иду. Мучительно переставляю ноги. Удивительно, что во мне еще осталась кровь.

Вскоре я слышу какой-то звук. Я узнаю его, это лошадь. Я падаю на землю, и на этот раз мне уже не встать.

Не страшно. Она нашла нас.

Или мне это чудится?

Она спрыгивает со спины Галлы и бежит ко мне, и она здесь, моя сестра здесь, и потому уже не важно, что я не смогу снова подняться. Ни в какой жизни она не позволит, чтобы малышка пострадала. Она защитница.

Эгги целует мне щеки и лоб и обнимает девочку. Сквозь рукав сочится кровь. Я в растерянности, я не понимаю, откуда у нее кровь.

Но она говорит моей дочери своим голосом: «Малышка», и я плачу снова, и она тоже.

— Возьми ее, — говорю я.

Эгги встречается со мной глазами, и нам не нужны слова. Она знает, что у меня в душе, в самых дальних уголках. С таким кровотечением я не могу сесть на лошадь, а даже если бы и могла, она везла бы нас всех слишком медленно. Сейчас главное — успеть. Малышка уже давно, очень давно не шевелится. И Эгги кивает, накидывает на меня свое пальто, и снова меня целует, и говорит:

— Я вернусь за тобой. Держись.

Она увозит мою дочь, а ее голос еще долго звучит у меня в голове.



В беспамятстве я сижу перед камином в доме Дункана, голова Фингала лежит у меня на коленях. Вокруг кривобокая мебель. И его большая рука гладит меня по волосам, медленно и нежно, губы прижимаются к моему виску.

— Я знаю, что случилось, — шепчет он, дыша мне в ухо.

И я тоже знаю.

Теперь я наконец-то это знаю.



— Тпру!

Откуда-то издалека доносится крик. Может быть, из другого мира. Я много часов скользила между двумя мирами; завеса между ними тонка как бумага.

Я сопротивляюсь этому крику, я счастлива там, где я сейчас. У огня тепло. Кроме его прикосновений мне ничего не надо.

— Вон там впереди!

«Инти», — говорит он, и я говорю: «Дункан», и мы оба произносим: «Не уходи», но слишком поздно, я ухожу, возвращаюсь в холод.

Сколько я здесь пролежала? Успела ли сестра вовремя? Небо крутится. Снежные облака завиваются воронками. Снежинки падают мне на щеки, на ресницы, на губы. Я могу попробовать их языком.

Появляется лицо.

Это Рэд Макрей.

Моя надежда запинается. Этот бросит меня здесь. И конец всем его неприятностям. Но он поднимает меня на руки и говорит:

— Все хорошо, милая, теперь вы в безопасности, — и я держусь за него, пока он несет меня домой, думая, что ничего-то я не знаю о ненависти и любви, о жестокости и доброте. Я не знаю ничего.

30

Я просыпаюсь и обнаруживаю свою сестру в кровати со мной и девочку между нами. Эгги смотрела, как мы обе спим. Мы держимся за руки, и ее рука такая теплая. Сестра улыбается мне, и я улыбаюсь в ответ.



Позже, когда происходящее снова начинает обретать смысл, она пересаживается в кресло, чтобы я попробовала покормить ребенка. Меня зашили, сделали переливание крови и поставили капельницу. Все тело ноет, но больше всего от переутомления. Малышку напоили, согрели, и теперь за ней наблюдают, у нее легкая желтуха, ей недостаточно молока, но, каким-то чудом, дочка пережила наши приключения без серьезных последствий.

Она крошечная, с густыми черными волосиками и невероятно симпатичным личиком. Я испытываю к ней безмерную нежность.

Эгги рассказывает, что ждала моего возвращения, когда показалась Галла со своей ношей. Сестра сняла с ее спины тело волка, потом снова развернула лошадь и поехала по ее следам ко мне, гораздо быстрее, чем я могла идти по лесу. Странно слышать ее голос. Я еще к этому не привыкла, и в то же время мне кажется, что она никогда и не прекращала говорить. Какое-то время мы молчим, слушая доносящееся из коридора пиканье аппаратов, и я наслаждаюсь кормлением грудью, этой интимностью, даже притом, что молока у меня мало. Мне сказали, если девочка будет сосать, его станет вырабатываться больше.

— Что случилось с твоей рукой? — спрашиваю я Эгги.

— Собака, — отвечает она.

Я, хмурясь, смотрю на нее:

— Что?

Она не отвечает, я вспоминаю свой сон и все понимаю.



Эгги рассказывает маленькими фрагментами, по сколько может за один раз. Кроме голоса, она использует знаки, потому что от привычки общаться жестами нельзя избавиться сразу, а может быть, и совсем нельзя.

Было так.

Когда Лэйни высаживает Стюарта в конце дороги, она думает, что тот пойдет разбираться с Дунканом. Но вместо этого он направляется к моему дому. Это я прилюдно обвинила его в насилии по отношению к жене. Это я слабая; Дункан — слишком сильная мишень для ярости Стюарта, которого один раз уже унизили.

Эгги просыпается ночью, услышав ожесточенный грохот в дверь. У нее нет ни капли сомнения, что это воплощение ее страхов: Гас нашел ее. Она берет с кухни острый нож, как делала уже несколько раз на этой самой кухне, когда возникала необходимость защищаться, смотрит в окно и видит мужчину. Это муж пришел покончить с ней. Она решает, что первая расправится с ним. Ее охватывает волнение. Чувство неизбежности. И страх, уничтожающий все остальное, поглощающий все чувства.

Мужчина бушует. Выкрикивает имя ее сестры, изрыгает оскорбления. Как она посмела совать нос в его дела?

Когда лицо мужчины меняется у нее на глазах, Эгги оказывается в растерянности и недоумении. Это не ее муж, но чей-то муж, который колошматит жену. Я ведь рассказывала о нем. Бесконечно рассказывала о нем сестре, которая, как я считала, меня не слышит, но оказалось, что все это время она слушала и Стюарт Бернс вызывал у нее отвращение. Она тоже видела, как он сидел в машине около нашего дома, наблюдая за нами.

Когда Стюарту надоедает стучать и он уходит в лес, Эгги следует за ним. Она очень напугана, и теперь, когда вышла из дома, боится еще сильнее, но собирает все свое мужество. В отличие от меня, сестра всегда была неистовой и легче мирилась со своей яростью, чем я.

Она окликает его:

— Стюарт.

Он оборачивается и спрашивает:

— Что?

Словно это в порядке вещей, что кто-то зовет его здесь посреди ночи. Он принимает ее за меня и подходит, намереваясь преподать мне урок, ради которого и пришел сюда. Но прежде, чем Стюарт касается Эгги, ее рука, повинуясь какому-то инстинкту, дергается. Она наносит ему удар и разрезает живот зазубренным ножом.

Потом поворачивается и уходит домой. Как ни в чем не бывало.