– Ну и ну, Александр Ильич! У тебя остановилась молодая особа. Ну, чего же ты мне раньше не сказал? Я понимаю, что ни на что другое у тебя нет времени. Хорошо, мы еще обсудим Токвиля, ты об этом не забывай. А сейчас не стану тебя больше задерживать. Ты еще успеешь с ней выпить и закусить икрой в «Шаляпине». А потом можете перейти в ресторан на первом этаже и потанцевать.
– Я должен тебе сказать, что это очень молодая особа.
…
– Насколько молодая?
– Ей пять или шесть лет.
– Пять или шесть!
– Я думаю, скорее всего, шесть.
– Так у тебя живет шестилетний ребенок?
– Да.
– В твоей комнате?
– Да…
– И как долго она будет у тебя жить?
– Несколько недель. Может, месяц. Но не дольше двух…
– Понятно, – сказал Осип и улыбнулся.
– Если честно, – произнес Ростов. – Пока я и сам испытываю большие сложности и неудобства. Впрочем, ничего другого и нельзя было ожидать. Как только она акклиматизируется, мы сделаем кое-какие изменения, и все снова придет в норму.
– Я уверен, что именно так оно и будет, – сказал Осип. – Не смею тебя дольше задерживать.
Граф пообещал, что к их следующей встрече он дочитает Токвиля, и вышел за дверь. Осип поднял бутылку, но в ней уже не было вина, поэтому он взял бокал графа и перелил остатки его вина в свой.
Он подумал, помнит ли он сам, когда его детям было шесть лет? Помнит ли он о том, как они могли проснуться еще до рассвета? Свежи ли в его памяти те времена, когда все мелкие предметы вечно валялись под ногами? Те времена, когда он не успевал отвечать на письма, читать книги и часто даже не был в состоянии довести мысль до конца. Да, он помнил это время. Помнил его, словно все это было вчера.
– Конечно, – сказал он вслух, – «мы сделаем кое-какие изменения, и все снова придет в норму».
* * *
Граф твердо придерживался мнения, что взрослым мужчинам негоже бегать по коридорам. Он вышел из зала после ужина с Осипом около одиннадцати вечера и понимал, что заставил Марину слишком долго сидеть с Софьей. Поэтому он решил сделать исключение из своего правила и бегом помчался по коридору. Он повернул за угол и столкнулся с бородатым человеком, который вышагивал на лестничной площадке.
– Мишка!
– Вот ты где, Саша!
Первой мыслью графа при виде друга было, что он не сможет сейчас уделить ему время. Надо просто сказать Мишке, что сейчас у него нет ни секунды.
Однако, взглянув на лицо друга, Ростов понял, что не отправит Мишку, не выслушав, что с ним случилось. У Мишки точно произошли какие-то неприятности. Граф прошел с ним к себе в кабинет и сел на стул. Мишка стоял и крутил в руках шляпу.
– Ты же должен был приехать в Москву только завтра, – сказал граф.
– Да, но по просьбе Шаламова я приехал на день раньше, – ответил Михаил.
Их общий знакомый по университету Виктор Шаламов был теперь главным редактором Гослитиздата. Именно он предложил Мишке редактировать сборники писем Антона Чехова. Над этим проектом Михаил и трудился с 1934 года.
– Ну, прекрасно, – сказал граф. – Значит, ты практически все закончил.
– Практически закончил, – усмехнулся Мишка. – Ты совершенно прав, Саша. Осталось совсем чуть-чуть. Надо кое-что вычеркнуть, и все готово.
Вот что произошло.
Рано утром в тот день Мишка приехал на поезде из Ленинграда в Москву. Ему сообщили, что гранки для печати были уже готовы, их отправили в типографию, и Шаламов пригласил Мишку в Центральный дом литераторов на торжественный обед. Когда Михаил около часу дня прибыл в издательство, его попросили зайти в кабинет Шаламова.
Шаламов поздравил Михаила с окончанием проекта, а потом показал ему на лежавшие на столе гранки книги. Оказалось, что их еще не отправили в печать.
Шаламов сказал, что есть небольшой вопрос, который надо решить до отправки гранок в типографию. Очень незначительный вопрос. Дело касалось письма Антона Павловича Чехова от шестого июня 1904 года.
Мишка прекрасно знал, о каком именно письме шла речь. Это было письмо писателя его сестре Марии, в котором он сообщал о своем скором выздоровлении. Видимо, во время набора гранок «утеряли» одно или два слова. Такое уже бывало. Можно много раз проверять гранки и все равно что-то пропустить.
– Давай глянем, – сказал Михаил.
– Вот, – Шаламов нашел нужное место, чтобы Мишка мог перечитать письмо.
«Берлин, 6 июня 1904 г.
Дорогая Маша!
Пишу тебе из Берлина. Я здесь уже целый день. После того как ты уехала из Москвы, у нас сильно похолодало и даже шел снег. Из-за этой несносной погоды я простудился. Начали болеть руки и ноги, я потерял сон и сильно похудел. Мне кололи морфий, и я принимал еще массу разных лекарств. Лучше всего мне помогал героин. В общем, ко времени отъезда мне стало лучше, и силы вернулись. Я снова начал нормально питаться и в четверг уехал из страны. Поездка прошла очень комфортно. В Берлине я остановился в хорошем отеле. Я наслаждаюсь жизнью и ем с аппетитом, как никогда раньше. Здесь очень вкусный хлеб, которым я в буквальном смысле объедаюсь. Кофе тоже отличный, и вообще все на редкость вкусно. Мои соотечественники, не бывавшие за границей, не в состоянии представить, каким вкусным может быть хлеб. Чай здесь, правда, скверный, и русских закусок нет, но в целом все гораздо дешевле, чем у нас. Я набрал вес и даже доехал до Тиргартена[79]. Можешь сообщить матушке и всем, кого это интересует, что я пошел на поправку, если уже не поправился… И т. д., и т. п.
Твой А. Чехов».
Мишка перечитал письмо, вспоминая оригинальное письмо. После четырех лет работы он помнил содержание многих писем почти дословно. Но он не смог определить, что было упущено или написано не так.
– А чего не хватает? – наконец сказал он.
– Суть проблемы в другом, – ответил Шаламов тоном человека, указывающего другу на его ошибку, которую тот просмотрел. – Дело не в том, что чего-то не хватает. Дело в том, что кое-что нужно вырезать. Вот здесь.
Шаламов показал на предложения, в которых Чехов хвалил берлинский хлеб и писал о русских, не выезжавших за границу.
– Ты хочешь все это вырезать?
– Да, хочу.
– То есть просто удалить?
– Можно и так сказать.
– А из каких соображений?
– Из соображений краткости.
– Чтобы сэкономить бумагу! И что прикажешь мне с этими предложениями сделать? Куда их деть? В банк положить? В комод? Или в Мавзолей Ленина?
Пока Мишка рассказывал эту историю графу, его голос становился все громче от негодования. Потом он замолчал.
– И Шаламов, представляешь, Шаламов, которого мы знаем по университету, сказал, что ему совершенно наплевать, что я собираюсь сделать с этими предложениями. Я могу хоть в пушку их забить и выстрелить. Но пару предложений необходимо убрать. И знаешь, что я сделал, Саша? Ты можешь себе представить?
Можно было бы подумать, что люди, склонные к тому, чтобы ходить из угла в угол, будут вести себя обдуманно и трезво. Они ходят, следовательно, думают и в состоянии оценить причины, а также последствия своих поступков. Однако по собственному жизненному опыту граф знал, что те, кто любит ходить из угла в угол по комнате, чаще всего действуют импульсивно. Разгуливая по комнате, они обдумывают общие логические аргументы, которые, увы, не помогают им понять предмет или прийти к какому-либо мнению по поводу той или иной проблемы. Такие люди в высшей степени склонны поступать опрометчиво, так, как им подсказывает настроение, словно они и секунды не потратили на то, чтобы заранее обдумать свои действия.
– Нет, Мишка, – грустно ответил Ростов, предчувствуя плохой конец этой истории. – Я не представляю, что ты мог сделать.
Мишка провел рукой по лбу.
– Ну что может сделать разумный человек, когда ему говорят такую чушь? Я взял и вычеркнул эти предложения. Потом встал и ушел, не попрощавшись.
Услышав это, граф облегченно вздохнул. Он бы даже улыбнулся, если бы Мишка не выглядел таким подавленным. Ростов должен был признать, что в самой ситуации было что-то комичное. В этой почти гоголевской истории Шаламов мог вполне сыграть роль самодовольного тайного советника, упивающегося собственной властью. Что до крамольного отрывка письма, то он, следуя своей печальной судьбе, предпочел скрыться, спустился по водосточной трубе на улицу и исчез, чтобы вновь появиться лишь через десяток лет с красоткой француженкой под ручку, в пенсне и с орденом Почетного легиона в петлице.
Но граф выдержал серьезную мину.
– Ты совершенно правильно поступил, – утешил он друга. – Всего-то убрал пару предложений, у Чехова их сотни тысяч. Ничего страшного.
Граф заметил, что Мишка в конечном счете мог быть собой доволен. Уже давно пора выпустить переписку Чехова, которая могла бы вдохновить новое поколение писателей, студентов и читателей. А Шаламов всегда был пройдохой, и поэтому не стоило обращать на него внимание. Главное – Мишка сделал свое дело, и это нужно было отметить.
– Послушай, друг мой, – сказал граф. – Ты ехал в поезде, у тебя был длинный день, ты устал. Возвращайся-ка в отель. Прими ванну. Поешь и выпей вина. Хорошенько выспись. А завтра вечером мы встретимся в «Шаляпине», как договаривались, выпьем за Чехова и посмеемся над Шаламовым.
Граф постарался утешить друга, подбодрить его и побыстрее выпроводить.
В одиннадцать сорок граф постучался в ателье Марины.
– Ради бога, прости меня за то, что я так долго, – прошептал он, когда швея открыла дверь. – Где Софья? Нужно отнести ее наверх.
– Можно не шептать, Александр. Она не спит.
– Ты не уложила ее спать?
– Она сказала, что хочет тебя дождаться, – ответила Марина.
Они вошли в комнату, в которой с выпрямленной спиной на стуле сидела Софья. Увидев графа, девочка вскочила, подбежала к нему и взяла его за руку.
Марина приподняла одну бровь, как бы говоря: «Вот видишь!»
Граф тоже приподнял бровь, как бы говоря: «Подумать только!»
– Спасибо за ужин, тетя Марина, – поблагодарила Софья и, посмотрев на графа, спросила: – Мы можем идти?
– Конечно, дорогая.
Граф понимал, что Софья очень хочет спать. Не выпуская его руки, девочка довела его до лифта и сама нажала кнопку пятого этажа. Она уже не просилась на руки, а сама практически тащила его за собой. Софья никак не прокомментировала его конструкцию двухъярусной, сделанной с помощью банок с консервированными помидорами кровати, а быстро почистила зубы и переоделась в ночную рубашку.
Однако после всего этого она не легла в кровать, а уселась на стуле.
– Ты разве не собираешься ложиться спать? – удивился граф.
– Подожди, – ответила она.
Потом она наклонилась, глядя куда-то за спину графа. Тот отошел и увидел, что большая стрелка приблизилась к цифре «двенадцать». Часовая и минутная стрелки соединились, механизм заработал, колесики закрутились, и послышались удары колокольчика, возвещавшие наступление полночи. Софья замерла, вся обратившись в слух. Когда часы пробили двенадцать раз, она слезла со стула и забралась на кровать.
– Спокойной ночи, дядя Александр, – сказала она и заснула еще до того, как граф успел тщательно накрыть ее одеялом.
* * *
Это был, пожалуй, один из самых длинных дней в его жизни. Ростов был совершенно обессилен. Он почистил зубы и быстро переоделся в пижаму. Потом он вернулся в спальню, выключил свет и лег в кровать. На их новой двухъярусной кровати, сделанной из консервных банок с помидорами, Софья располагалась над графом. Высота между их матрасами была минимальной и достаточной только для того, чтобы граф мог перевернуться с боку на бок. Матрас графа был не самым мягким, но все равно спать на нем было гораздо удобнее, чем на полу. Слушая размеренное дыхание ребенка, граф в изнеможении закрыл глаза, но сон почему-то не приходил.
Из головы никак не уходили дневные заботы. Так что же волновало графа?
Его волновала судьба Михаила. Он был рад услышать, что все проблемы Мишки сводились всего лишь к паре вычеркнутых предложений из трехсот страниц третьего тома сборника писем Чехова. Однако что-то подсказывало графу, что проблемы его друга еще далеко не закончились.
Он также переживал за Нину, уехавшую в Севвостлаг
[80]. Граф плохо представлял, что такое этот Севвостлаг, но не питал никаких иллюзий по поводу этого места.
Волновала Ростова и судьба Софьи. Тут проблемы были гораздо более серьезными и не ограничивались разрезанием мяса на тарелке и необходимостью менять девочке одежду. Появление ребенка в гостинице «Метрополь» не могло остаться незамеченным. Даже если Софья пробудет у графа несколько недель, в любой момент ее может заметить какой-нибудь бюрократ, который имеет достаточно власти и полномочий, чтобы запретить девочке жить в отеле.
По поводу Софьи граф волновался еще и потому, что на следующее утро после того, как девочка съест его бисквиты и клубнику, она сядет на стул и будет смотреть на него темно-синими огромными глазами в ожидании предложений о том, чем они будут заниматься.
Предчувствия графа по поводу Мишки оказались полностью обоснованными.
Вечером двадцать первого июня Михаил Миндих поступил так, как ему советовал граф. Он поехал в свой отель, принял ванну, поел и лег спать. На следующее утро он проснулся и по-новому оценил произошедшие накануне события.
Михаил признал правоту графа, утверждавшего, что все дело сводилось лишь к нескольким десяткам слов. Шаламов не просил Мишку выбросить фразы из известных произведений Чехова, таких как «Вишневый сад» или «Чайка». В своем письме Чехов написал пару предложений, которые мог написать любой другой русский путешественник. Он написал их и совершенно о них забыл.
Михаил оделся и позавтракал. После этого он направился в Центральный дом литераторов. По пути в ЦДЛ на Арбатской площади он увидел памятник Горькому, который поставили на том месте, где раньше стоял памятник Гоголю. Помимо Маяковского, Максим Горький был для Мишки главным современным писателем.
«Вот этот человек, – подумал Михаил, стоя на тротуаре напротив памятника и мешая движению прохожих, – писал так искренне и прямолинейно, что его воспоминания стали нашими воспоминаниями о нашем собственном детстве».
Горький переехал жить в Италию, но в 1934 году Сталин заманил его в Россию и подарил писателю бывший особняк Рябушинского, чтобы тот мог стать во главе приверженцев соцреализма и сделать этот художественный стиль единственным литературным стилем, существующим в стране…
«И чем же все это закончилось?» – мысленно спросил Михаил памятник Горькому.
Ничего хорошего из этого не получилось. Булгаков за последние годы не написал ни строчки. Умолкла и Ахматова. Мандельштам уже отсидел один срок, и его снова арестовали. А Маяковский? Ох, Маяковский…
Мишка дернул себя за бороду.
В 1922 году он говорил графу, что эти четыре русских литератора объединят свои усилия и создадут новую русскую поэзию. В конечном счете так оно и получилось. Они создали новую поэзию, только это была поэзия молчания.
– Да, – сказал Мишка памятнику. – Молчание тоже может быть выражением личного мнения. Молчание может быть формой протеста. Молчание может иметь свои литературные стили, поэтический размер и правила. Для такой поэзии не нужны карандаши, такая поэзия пишется в душе, когда человек приставляет пистолет к своей груди.
Мишка повернулся спиной к памятнику Горького и передумал идти в Центральный дом литераторов. Он двинулся в сторону Гослитиздата. Войдя в здание, он открыл и потом закрыл массу дверей и наконец добрался до комнаты, в которой происходила встреча членов редколлегии под председательством Шаламова. На столе, расположенном в центре комнаты, стояли тарелки с нарезанным сыром и селедкой, при виде которых Мишка почему-то пришел в бешенство. Он посмотрел на членов редколлегии – молодых парней и девушек, занимавших позиции младших редакторов. Вид этих искренних и чистых молодых людей еще сильнее разозлил Мишку.
– Я вижу, что вы уже ножи достали! – выкрикнул Мишка. – Отлично! Что сегодня будем резать? Что-нибудь из «Братьев Карамазовых»?
– Михаил Федорович, что ты говоришь? – произнес Шаламов.
– А это еще что такое? – закричал Михаил, увидев в руках одной из девушек бутерброд с селедкой. – Это хлеб из Берлина? Осторожнее с ним, товарищ! Откусишь кусок, и Шаламов тебя из пушки выстрелит!
По выражению лица девушки Мишка понял, что она считает, что он сошел с ума. Тем не менее девушка положила бутерброд на стол.
Шаламов встал.
– Михаил, – сказал он, – ты чем-то явно расстроен. Давай потом спокойно поговорим в моем кабинете, и ты расскажешь, в чем дело. А сейчас у нас важное совещание, которое займет пару часов. У нас сейчас много дел…
– У вас много дел? Я в этом не сомневаюсь!
Мишка стал хватать со стола бумаги и снова бросать их на стол.
– Я знаю, какие у вас дела! Надо переставить памятник с одного места на другое! Кое-что вычеркнуть из рукописи! И тебе надо к пяти часам успеть в баню с товарищем Сталиным, ведь кто-то же должен тереть ему спину!
– У этого человека бред, – произнес молодой мужчина в очках.
– Михаил, перестань! – умоляющим тоном произнес Шаламов.
– Будущее русской поэзии – это хайку! – закричал напоследок Мишка, вышел и громко хлопнул дверью. Потом, выходя на улицу, он так же громко захлопнул за собой все двери.
И какие же последствия имело его поведение?
Очень скоро те, кому это предписывалось по долгу службы, узнали, что Мишка в сердцах наговорил на собрании редакции. В августе Михаила вызывали на допрос в ленинградский НКВД, а в ноябре его судила «тройка». В марте 1939 года Мишку отправили в Сибирь.
Граф отнюдь не напрасно волновался за Нину. Она не вернулась в «Метрополь» ни через месяц, ни через два, ни даже через год. В октябре граф пытался навести справки, где она могла находиться, но ничего конкретного не узнал. Можно было предположить, что Нина сама пыталась связаться с графом и отправить ему весточку, но из этого тоже ничего не вышло. В общем, Нина бесследно исчезла, словно растворившись на необъятных просторах матушки-России.
Вполне обоснованно переживал граф и по поводу пребывания Софьи в отеле. Через две недели после того, как девочка поселилась в «Метрополе», в органы госбезопасности пришло письмо с сообщением, что у «бывшего», проживавшего на шестом этаже, появилась пятилетняя девочка, о происхождении и родителях которой ничего не известно.
Это письмо прочитали те, кто обязан был это сделать по долгу службы, после чего послание отправили на два этажа выше, а потом еще выше. В конце концов письмо оказалось на столе чиновника, который одним росчерком пера мог бы отправить Софью в приют.
Однако этот чиновник прочитал дело графа и выяснил, что Ростов общался с одной известной актрисой, которая уже много лет была любовницей круглолицего человека, не так давно ставшего членом Политбюро. Находясь в четырех стенах небольшого серого кабинета в самой бюрократизированной ячейке госаппарата, тяжело себе представить внешний мир. Но совсем не тяжело представить, что может случиться с тем, кто рискнет отправить в приют внебрачную дочь члена Политбюро. Такая инициатива была бы поощрена последней сигаретой и повязкой на глаза.
Учитывая это, справки наводились очень осторожно. Выяснили, что актриса находилась в любовной связи с членом Политбюро уже более шести лет. Кроме того, один из сотрудников «Метрополя» подтвердил, что в день появления девочки в отеле актриса проживала в одном из его номеров. После этого все материалы, касавшиеся девочки, заперли в большой шкаф (держа в уме, что материалы когда-то могут и пригодиться). А донос, в котором сообщалось о появлении девочки, просто сожгли.
Как видите, граф совершенно обоснованно волновался по поводу Михаила, Нины и Софьи. Однако что именно произошло на следующее утро, когда они с Софьей проснулись?
Они проснулись, заправили кровати и позавтракали. После этого Софья начала забрасывать графа вопросами о его родственниках и жизни в имении Тихий Час, словно всю ночь их придумывала.
И очень скоро граф, который так гордился своей способностью в сжатой форме рассказать любую историю, превратился в многословного рассказчика, мастера сноски и примечания, способного предугадать любой вопрос Софьи еще до того, как она успеет его задать.
* * *
Многие полагают, что, когда человеку трудно заснуть, он может представлять себе пасущихся на лугу овец и считать их. Если бы граф воспользовался этим способом, то он предпочел бы считать куски запеченной с розмарином баранины на тарелке, но у него был совершенно другой метод. В ту ночь он слушал размеренное дыхание Софьи, вспоминал прошедшее утро и потом представил себе, сколько ступенек он прошел за прошедший день. Он побывал в ресторане на первом этаже, в «Боярском», в номере Анны, в ателье у Марины и в подвале. Граф точно высчитал количество ступенек, которые прошел за день вверх и вниз по лестнице, и пришел к выводу, что в общей сложности он за день пятьдесят девять раз поднялся из подвала до шестого этажа и обратно. И установив это точное число, граф спокойно заснул.
Дополнение
– Дядя Александр…
…
– Что такое, Софья?
…
– Ты не спишь?
…
– Уже нет, дорогая. В чем дело?
…
…
– Я забыла Куклу в ателье у Марины.
…
…
– Понял…
1946
В субботу двадцать первого июня 1946 года, когда солнце вставало над Кремлем, по ступенькам набережной Москвы-реки медленно поднялся человек. Миновав собор Василия Блаженного, он вышел на Красную площадь.
Этот человек был одет в потрепанное зимнее пальто и заметно приволакивал правую ногу. В любое другое время фигура прихрамывающего человека в зимнем пальто в середине лета привлекла бы внимание окружающих. Но в 1946 году по Москве ходило очень много прихрамывающих мужчин в одежде с чужого плеча. Да, собственно говоря, не только в Москве, а практически во всех европейских городах.
В то утро Красная площадь была заполнена людьми, как в базарный день. Женщины в цветастых платьях стояли в тени около ГУМа. Маленькие дети залезали на два стоявших на площади танка. Солдаты в белых гимнастерках выстроились в ряд и, заложив руки за спину, наблюдали за порядком. От дверей Мавзолея, как змея, вилась очередь в сто пятьдесят человек.
Мужчина в зимнем пальто остановился посмотреть на тех, кто стоял в очереди. Среди этих людей были узбеки в длинных ватных халатах и вышитых тюбетейках, калмычки с косичками и в остроконечных шапках, десять мужиков из Грузии, и так далее, и так далее. Все они хотели отдать дань уважения человеку, который умер более двадцати лет назад.
«Что ж, если мы чему и научились, – с грустной улыбкой подумал человек в зимнем пальто, – так это стоять в очередях…»
Иностранцам в то время казалось, что Россия стала землей десяти тысяч очередей. Люди стояли на остановках трамваев, стояли перед продуктовыми магазинами, биржами труда, стояли в очередях, чтобы поступить в школу и получить квартиру. Можно сказать, что вся страна превратилась в одну большую очередь. Очередь стала одним из величайших изобретений Ленина, очередь, как и пролетариат, была вездесущей и непобедимой. Ленин первым встал в очередь, после чего все остальные за ним пристроились. Постепенно эта очередь становилась все длиннее и длиннее, пока не охватила все стороны и аспекты русской жизни. Люди знакомились в очереди, в очереди влюблялись, закаляли свое терпение, старались вести себя вежливо и становились мудрее.
Если для покупки буханки хлеба надо отстоять четыре часа, какое значение имеют два часа в очереди ради того, чтобы бесплатно увидеть тело вождя пролетариата?
Мужчина в зимнем пальто прошел всю Красную площадь и вышел на Театральную. Он внимательно посмотрел на здания Большого и Малого театров, потом на отель «Метрополь» и пришел к выводу, что его фасад с мозаиками Врубеля нисколько не изменился.
Ровно за пять лет до этого дня немцы начали операцию «Барбаросса» – наступление по всем фронтам от Одессы до побережья Балтики, в котором участвовало более трех миллионов солдат.
Гитлер рассчитывал на то, что вермахт дойдет и захватит Москву за четыре месяца. Действительно, немецкие войска захватили западную часть территории СССР и осенью 1941 года приблизились к Москве, планируя с двух сторон окружить город. Они были практически на подступах к столице и если бы продвинулись чуть дальше, то могли бы обстреливать город из тяжелой артиллерии.
В то время в Москве было много беженцев из других городов, и резко увеличилась преступность. Правительство готовилось к эвакуации в Куйбышев, а все мосты через Москву-реку заминировали. В Кремле день и ночь жгли секретные документы, чтобы они не попали в руки немцев.
Днем тринадцатого октября 1941 года любой человек, стоявший там, где сейчас стоял хромой мужчина в зимнем пальто, мог увидеть следующую странную сцену – рабочие под надзором военных из НКВД выносили стулья из Большого театра и перевозили их на станцию метро «Маяковская».
Вечером тринадцатого октября на платформе станции метро «Маяковская» собрались члены Политбюро. На платформе поставили длинный стол, на котором были вино и еда. В девять часов члены Политбюро сели за стол. Вскоре из туннеля выехал поезд, двери вагонов открылись, и на платформе появился Сталин в форме генералиссимуса. Он занял место во главе стола. Во время ужина Сталин сообщил, что правительство остается в Москве и не уезжает в эвакуацию. Он также сказал, что Москву будут защищать до последней капли крови и седьмого ноября на Красной площади состоится военный парад.
Многие москвичи вспоминают тот парад как поворотный момент войны. Руководство страны стояло на трибунах Мавзолея, а по Красной площади под звуки «Интернационала» прошли двадцать пять тысяч солдат.
Москвичи указали бы, что Сталин приказал перебросить для защиты Москвы из Сибири и с Дальнего Востока семьсот тысяч солдат. Другие вспомнили бы, что из тридцати одного дня в декабре снег шел двадцать восемь дней, что помешало вылетам самолетов германских военно-воздушных сил. Средняя температура той зимой зачастую опускалась ниже минус двадцати градусов. Армия вермахта, как когда-то армия Наполеона, не была готова к таким холодам. В общем, немцы не смогли прорваться к Москве. За полгода войны советские войска потеряли миллион убитыми и миллион пленными, но Москву отстояли и в январе 1942 года оттеснили немцев от города.
Хромой мужчина в зимнем пальто посторонился, чтобы пропустить молодого офицера на мотоцикле с коляской. В коляске сидела девушка в цветастом платье. Офицер на мотоцикле проехал мимо «Метрополя», завернул за угол и исчез в переулке.
Появление Михаила и несчастный случай
В тринадцать тридцать пополудни граф Александр Ильич Ростов сел в кресло в кабинете управляющего отелем «Метрополь» напротив человека с узкой головой и высокомерным видом.
Когда графу сообщили, что его хочет видеть «шахматный офицер», Ростов находился в ресторане на первом этаже. Видимо, дело, по которому его вызвал управляющий, не терпело отлагательств, поскольку пришедший за ним человек дождался, пока граф допьет чашу кофе, и проводил его до дверей кабинета. Когда граф зашел в кабинет, «шахматный офицер» сидел за столом и подписывал документы. Он взглянул на графа и махнул ручкой в сторону пустого кресла с видом человека, который очень занят, но рассмотрит дело просителя, как только освободится.
– Спасибо, – сказал граф в ответ на это небрежное предложение и так же небрежно кивнул.
Пока управляющий подписывал документы, граф осмотрел обстановку кабинета, которая сильно изменилась со времен, когда главным в отеле был Иосиф Халеки. В кабинете стоял тот же стол, что и во времена Халеки, только теперь он был завален бумагами. Кроме разложенных на шесть стопок документов, на нем были степлер, стаканчик для ручек и целых два телефонных аппарата (можно было предположить, что «шахматный офицер» собирался говорить с Центральным комитетом и Политбюро одновременно). На месте темно-красного дивана, где когда-то возлежал прежний управляющий, стояли три железных шкафа для хранения документов, а вместо литографий со сценами из жизни английских аристократов появились портреты Сталина, Ленина и Маркса.
«Шахматный офицер» поставил пятнадцать подписей, сложил документы в седьмую стопку на краю стола, вернул ручку в стаканчик и лишь тогда посмотрел графу в глаза.
– Судя по всему, Александр Ильич, – сказал он после непродолжительной паузы, – вы рано встаете.
– Люди, у которых в жизни есть цель, чаще всего так и поступают.
Уголок рта «шахматного офицера» слегка скривился.
– Понимаю. Люди, у которых есть цель в жизни.
Он протянул руку и выровнял только что созданную новую стопку документов.
– Вы завтракаете в своей комнате в семь утра…
– Совершенно верно.
– Потом в восемь утра вы читаете в фойе отеля газету.
«Чертов зануда! – подумал граф. – И ради этого он прервал мой обед?! Наверняка он что-то задумал. Он и раньше не умел и сейчас тем более не научился задавать прямые вопросы. К чему все это, когда у меня меньше чем через час планерка в ресторане?»
– Да, – ответил граф, начиная терять терпение. – Утренние газеты я обычно читаю утром.
– В фойе отеля?
– Да, я спускаюсь вниз и читаю в фойе. Там удобно читать.
«Шахматный офицер» откинулся на спинку кресла и чуть заметно улыбнулся.
– Тогда вы, возможно, знаете, что в семь сорок пять утра на четвертом этаже произошел небольшой инцидент…
Если уж быть совсем точным, граф в то утро проснулся чуть позже семи часов. Он сделал пятнадцать приседаний и пятнадцать отжиманий, выпил кофе, съел бисквит и «фрукт дня» (в тот день это было яблоко), умылся, побрился, поцеловал Софью в лоб и вышел из спальни с намерением прочитать газеты, сидя в удобном кресле фойе. Ростов спустился по служебной лестнице и прошел по коридору до главной лестницы. Уже на лестничной клетке между пятым и четвертым этажом он услышал доносившиеся снизу крики и шум.
Ему показалось, что пятнадцать разных голосов кричат одновременно на двадцати языках. Помимо этого, громко хлопали двери, затем послышался звук разбитой тарелки, а также звуки, напоминавшие кряканье или гоготание. Когда без четверти восемь граф оказался в коридоре четвертого этажа, то увидел необычайное зрелище.
Двери почти всех номеров были широко открыты, и все гости вывалили в коридор. Среди проживавших на четвертом этаже были: два французских журналиста, дипломат из Швейцарии, представитель Римско-католической церкви, а также вернувшийся из заграницы на родину русский оперный певец-тенор с семьей из пяти человек. Большая часть собравшихся были одеты в пижамы, все размахивали руками и громко кричали. Меж гостей бегали, хлопая крыльями, вытянув шеи и гогоча, три больших гуся.
Женщины вели себя так, будто скоро наступит конец света. Супруга тенора пряталась за внушительным торсом своего мужа. Одна из горничных по имени Кристина стояла, прислонившись спиной к стене и закрывая грудь подносом. У ее ног лежали осколки посуды вперемешку с овсяной кашей.
Трое подростков – детей тенора – бегали по коридору за гусями. Представитель Римско-католической церкви выговаривал тенору за плохое поведение его чад, тенор же весьма громко рекомендовал прелату Ватикана не совать нос куда не просят. Швейцарский дипломат в лучших традициях нейтралитета своей страны внимательно слушал тенора и прелата, но молчал как рыба. Кто-то из детей тенора чуть было не поймал одного из гусей, который проскочил между ног мальчика и бросился в номер, дверь которого была открыта. Из номера выскочила женщина в синем кимоно.
Привлеченные шумом, с пятого этажа стали спускаться гости отеля. Впереди всех шел американский генерал, который, судя по его акценту, был уроженцем Техаса. Генерал оценил обстановку и быстро схватил одного из гусей за шею. Столь быстрая победа приободрила гостей, проживавших на четвертом этаже, которые приветствовали ее громкими криками ликования. Потом генерал занес руку над гусем с очевидным намерением свернуть птице шею, что вызвало крики возмущения и негодования у женщины в синем кимоно, слезы у дочери тенора и неодобрение со стороны швейцарского дипломата. Генерал громко выразил свое презрение к штатским белоручкам, проследовал в номер представителя Ватикана и выбросил гуся в окно.
После успешно проведенной операции по выдворению первого гуся, американский генерал вернулся в коридор, ловко поймал второго и развел руки, показывая, что он не собирается убивать птицу. В этот ответственный момент пояс на его халате развязался и упал, халат распахнулся, и на всеобщее обозрение представились застиранные генеральские трусы военного образца цвета хаки. Жена тенора упала в обморок.
Граф наблюдал за развитием событий с лестничной площадки. Когда генерал продемонстрировал всем свои трусы, граф обернулся и увидел, что рядом с ним стоит адъютант генерала, которого он часто видел в «Шаляпине». Увидев трусы генерала, адъютант встал по стойке «смирно» и взял под козырек, после чего громко произнес: «Обожаю этот отель!»
Так знал ли Ростов, что без пятнадцати восемь на четвертом этаже произошел некий «инцидент»? С таким же успехом можно было спрашивать Ноя, слышал ли он о потопе, а Адама о том, видел ли он яблоко. Конечно, граф знал об инциденте. И знал не понаслышке. Так зачем же «шахматный офицер» оторвал графа от чашки послеобеденного кофе?
– Я в курсе этих событий, – подтвердил Ростов. – Я наблюдал их, стоя около лестницы.
– Значит, вы лично видели этот кошмар?
– Да. Я лично видел весь этот цирк. Но я не понимаю, почему вы меня вызвали.
– Так уж не понимаете?
– Не понимаю. Для меня это полная загадка.
– Конечно.
«Шахматный офицер» замолчал и улыбнулся.
Потом он встал, подошел к висевшему на стене портрету Карла Маркса и чуть-чуть поправил его, словно от этого зависела победа мировой революции.
Затем он снова повернулся в сторону графа.
– Описывая это событие, вы использовали слово «цирк», что предполагает в определенной степени детское к нему отношение…
Граф задумался.
– Вы подозреваете детей тенора?
– Нет. Гуси были заперты в кладовой ресторана «Боярский».
– Вы считаете, что Эмиль может иметь к этому какое-то отношение?
«Шахматный офицер» проигнорировал вопрос графа и снова сел за стол.
– Отель «Метрополь», – изрек «шахматный офицер», – является местом, в котором останавливаются лучшие художники и известные политики. Поселившись в отеле, они должны быть уверены, что будут жить в полном комфорте и их будут обслуживать по самому высшему разряду. Они рассчитывают на то, что в отеле не будет инцидентов, подобных тому, который случился сегодня утром. И я найду причину этого инцидента, – закончил управляющий и взял ручку.
– Ну, что ж, – ответил граф, поднимаясь из кресла. – Я уверен, что лучше вас никто другой с этим вопросом не справится.
– «Детское отношение»… – бормотал себе под нос граф, – инцидент…
Ростов прекрасно понял, на что намекал «шахматный офицер». На то, что весь этот цирк устроила Софья.
Граф мог бы кое-что сказать «шахматному офицеру», мог напомнить ему некоторые факты, и, если это было бы необходимо, он мог даже изложить их пятистопным ямбом. Но намеки на причастность Софьи к этому инциденту были настолько надуманными и необоснованными, что граф чувствовал, что совершенно не обязан как-либо на них отвечать.
Бесспорно, граф знал, что Софья могла проказничать, как и любая другая тринадцатилетняя девочка. Но она не была лентяйкой. Она знала, что правильно, а что – нет. После встречи с управляющим граф вышел в фойе отеля и увидел там Софью, склонившуюся над толстым учебником. Все сотрудники отеля привыкли к тому, что, сидя в кресле, она могла часами решать уравнения с иксами и игреками, запоминать столицы стран и спрягать глаголы. Она училась шить под руководством Марины и готовить под наблюдением Эмиля. Все, кто лично знал Софью, говорили, что она усердная, трудолюбивая, скромная, застенчивая девочка и всегда хорошо себя ведет.
Поднимаясь вверх по лестнице, граф перечислял в уме положительные качества Софьи. За восемь лет она не устроила ему ни одной сцены и никогда не капризничала. Каждый день она чистила зубы и без напоминаний шла в школу. И когда надо было что-то сделать, ее не надо было долго уговаривать, потому что она делала все, что нужно, и никогда не жаловалась. Ей нравилась одна придуманная ею самой игра, которая требовала быстроты ног и сообразительности.
Вот какую игру она придумала. Допустим, что в воскресение они вдвоем сидели рядышком в кабинете Ростова и читали. В полдень граф вставал и говорил, что ему надо идти к парикмахеру. Он спускался по служебной лестнице, проходил по коридору к главной лестнице, спускался еще на пять этажей, попадал на цокольный этаж, проходил мимо магазина цветов и «Союзпечати» и входил в парикмахерский салон, в котором на скамейке у стены спокойно сидела Софья и читала книгу.
В результате граф всуе упоминал имя Господа и ронял то, что нес в руках (в этом году он три раза ронял книгу и один раз бокал с вином).
Графу было уже под шестьдесят лет, поэтому бегать по лестницам отеля он считал для себя опасным, и ему оставалось только удивляться, как Софье удавалось бегать с такой быстротой. Казалось, что она умела словно по волшебству переноситься из одной части отеля в другую. За многие годы жизни в «Метрополе» Софья выучила все ходы, переходы и коридоры. Удивительным было также и то, что после таких «забегов» Софьи граф не видел на ее лбу ни капли пота и не слышал, чтобы ее дыхание было учащенным. После таких «подвигов» Софья никогда не смеялась и не шутила. Напротив, выражение ее лица оставалось серьезным, она приветствовала графа дружеским кивком и снова возвращалась к чтению книги.
Поэтому граф считал обвинения в адрес Софьи надуманными. С таким же успехом можно было обвинить девочку в том, что у Сфинкса отбит нос, а также в том, что она разрушила Вавилонскую башню.
Действительно, Софья ужинала на кухне ресторана «Боярский», когда шеф-повару сообщили, что швейцарский дипломат, заказавший жареного гуся, высказал подозрение в том, что птица, которую ему подали, не была свежей. Софья и правда очень любила Эмиля. Тем не менее было крайне маловероятно, что тринадцатилетняя девочка смогла утром заманить трех больших гусей на четвертый этаж гостиницы так, чтобы остаться незамеченной. «Это полная чушь», – думал граф, открывая дверь своей комнаты…
– Иисусе Христе!
Софья, которую он оставил в фойе, оказалась в комнате. Склонившись над книгой, она сидела за письменным столом графа.
– Привет, папа, – произнесла девочка, не поднимая глаз от книги.
…
– Видимо, в наши дни уже не обязательно отрываться от книги, когда джентльмен входит в комнату, – произнес граф.
Софья повернулась лицом к Ростову.
– Прости, папа. Я увлеклась книгой.
– Хмм. А что ты читаешь?
– Эссе о каннибализме.
– Ничего себе!
– Мишеля Монтеня.
– А, конечно… Время, потраченное на чтение Монтеня, без сомнения, было временем, потраченным не зря.
«Мишель Монтень?» – подумал граф и посмотрел на книгу, которая была подложена под ножку комода.
…
– Это «Анна Каренина»? – спросил он.
Софья посмотрела туда, куда был направлен взгляд графа.
– Да.
– А что она там делает?
– Она близка по толщине к Монтеню.
– Близка по толщине!
– А что не так?
…
– Я могу только сказать, что Анна Каренина не подложила бы тебя под комод только потому, что ты такая же пухлая, как Монтень.
* * *
– Предположить, что тринадцатилетняя девочка может довести трех гусей по лестнице так, чтобы никто ее не заметил… Да это просто смешно, – говорил граф. – Я хотел бы задать вам вопрос: скажите, разве Софье вообще свойственно такое поведение?
– Нет, – ответил Эмиль.
– Ни в коем случае, – согласился с ним Андрей.
Все трое осуждающе покачали головой.
Преимуществом многолетней совместной работы является то, что можно быстро разобраться со всеми вопросами повестки дня и перейти к делам гораздо более важным – обсуждению ревматизма, плохой работы общественного транспорта и мелочности и некомпетентности выдвиженцев начальства. Члены триумвирата после двадцати лет работы прекрасно знали о недалеких людях, перекладывающих бумажки, и о гурмэ
[81] из Швейцарии, которые не в состоянии отличить глухаря от гуся.
– Просто смешно, – повторил граф.
– Без тени сомнения.
– И зачем ему надо было вызывать меня за полчаса до нашей встречи, на которой всегда возникают важные вопросы?
– Совершенно верно, – согласился Андрей. – Есть еще один вопрос, Александр.
– Да?
– Пошли кого-нибудь подмести в кухонном лифте.
– Хорошо. Там грязно?
– Боюсь, что так. Там на полу отчего-то вдруг появилось много гусиных перьев…
Андрей произнес эти слова и почесал длинными пальцами верхнюю губу. Эмиль сделал вид, что пьет свой чай. Граф открыл было рот, чтобы сказать что-то запоминающееся, что войдет в анналы, что люди будут повторять из поколения в поколение…
Но тут раздался стук в дверь, и вошел юный Илья с деревянной ложкой в руках.
Во время Великой Отечественной войны Эмиль потерял целый ряд своих сотрудников, включая свистуна Станислава. Из-за недостатка людей Эмилю пришлось нанимать подростков. Илья начал работать на кухне в 1943 году, а в 1945-м Эмиль назначил этого девятнадцатилетнего юношу су-шефом.
– Что скажешь? – нетерпеливо спросил Илью шеф-повар.
Тот мялся и молчал.
Эмиль посмотрел на остальных членов триумвирата и закатил глаза, как бы говоря: «Нет, вы только представляете, с кем приходится работать?»
– Разве ты не видишь, что мы заняты? – спросил он Илью. – И ты тем не менее встреваешь и мешаешь. Ну, говори, коли пришел.
Илья открыл рот, но, так ничего и не произнеся, показал ложкой в сторону кухни. Члены триумвирата посмотрели на кухню через окошко кабинета шеф-повара и увидели, что около лестницы стоит мужчина в зимнем пальто. Эмиль увидел этого человека, и его лицо побагровело.
– Кто пустил его на кухню?
– Я, – признался Илья.
Эмиль встал так быстро, что чуть не уронил стул. Потом, словно генерал, срывающий эполеты у провинившегося офицера, он выхватил из рук Ильи деревянную ложку.
– Значит, ты теперь комиссар Наркомбомжа? А? Стоило мне отвернуться, и тебя повысили до генерального секретаря попрошаек?
Молодой человек сделал шаг назад.
– Никто меня не назначал.