И тут Кириллу пришла в голову дикая мысль.
Так вот, когда слышишь, как восьмилетний пацан сочиняет такие небылицы, в которых черные падают с потолка, а пасторов выкидывают из поездов, невольно ждешь, что чье-то долго сдерживаемое недоверие вот-вот вырвется наружу. Тем более, когда этот «кто-то» – профессор. Но Абернэти даже глазом не моргнул.
Пока Билли рассказывал, добрый профессор, словно в замедленной съемке, садился обратно: плавно опустился на сиденье, а затем осторожно прислонился к спинке – словно боялся резким звуком или движением прервать рассказ мальчишки или что-то упустить.
— Минуточку, — пробормотал он, подбегая к нартам и доставая из-под мешков винтовку. — Посмотрим, как о н и на это прореагируют.
– Он думал, что его назвали Улиссом в честь Улисса С. Гранта, – говорил Билли, – но я объяснил, что его наверняка назвали в честь героя Улисса. И что раз он уже почти девять лет скитается без жены и сына, то обязательно встретится с ними, как только десять лет скитаний подойдут к концу. Но если герои не возвращаются в будущем, то, может, мне не стоило так говорить, – обеспокоенно завершил свой рассказ Билли.
Он передернул затвор и, прицелившись в тех, на небе, выстрелил. Трескучий звук, отдаваясь звонким эхом от скал, сотрясая воздух, покатился над островом. Эффект превзошел все ожидания: Кирилл ясно увидел, как фантомы, словно живые, дернулись и стали медленно терять очертания.
Когда Билли закончил, профессор на секунду закрыл глаза. Не как Эммет, когда он пытается скрыть раздражение, но как истинный ценитель, только что дослушавший любимый концерт. Потом обвел взглядом книжные полки вдоль стен и снова посмотрел на Билли.
— Ага, — сказал Кирилл, — не понравилось!
– Я нисколько не сомневаюсь, что герои в будущем возвращаются, – ответил он. – И думаю, ты был совершенно прав, сказав так Улиссу. Но я…
Уже не целясь, он раз за разом стал нажимать на спусковой крючок, и пули, как когда-то стрелы Тынгея, находили свои жертвы, одного за другим сбрасывая Псов в гудевший под ними Провал. Когда кончилась обойма и грохот смолк, там, где только что был мираж, остались лишь медленно колыхавшиеся, иссеченные пулями облака.
Теперь настала очередь профессора смотреть неуверенно, и очередь Билли – подбадривать его.
Кирилл опустил винтовку. Возбуждение улеглось, и он вдруг почувствовал усталость и что-то похожее на раскаяние. Это было смешно, но ему казалось, что он расстрелял живых псов. Он спрятал винтовку подальше от глаз и молча погнал собак на вершину тягуна.
– Я лишь хотел спросить: этот мужчина – Улисс – он все еще здесь, в Нью-Йорке?
– Да, – ответил Билли. – Он все еще в Нью-Йорке.
* * *
Профессор немного помолчал, словно собирался с духом, чтобы задать восьмилетнему мальчику еще один вопрос.
— Сегодня — на Почтарево, — сказал Побережный, — Пока погода. А то начнется рыданье… Где Женька?
– Я понимаю, что уже поздно, – сказал он наконец. – У вас с друзьями могут быть другие дела, и, конечно, я не вправе просить вас об одолжении, но есть ли надежда, что вы все-таки отвезете меня к нему?
— К собакам ушел.
— Ладно, полчасика есть еще в загашнике. А я пока бумаги оформлю.
У Кирилла тоже было дело: нужно было приготовить кое-что на дорогу. Он принес из коридора пустой ящик из-под масла, разломал его и быстренько наладил печь. Сухие, промасленные доски горели как порох, и через пять минут плита накалилась. Вскипятив воду, Кирилл остудил ее, добавил клюквенного экстракта и сахара. Получился отличный морс, который в поездках был просто необходим. Он лучше всякого пива утолял жажду и восстанавливал силы, как живая вода.
Вулли
Вошел озабоченный Женька.
Первое понятие о Списке – перечне мест, которые считается необходимым посетить, – Вулли получил у подножия Парфенона во время поездки в Грецию в сорок шестом году. «Вот он, – сказала мать, обмахиваясь картой, когда они взобрались на пыльный холм с видом на Афины. – Парфенон во всем своем великолепии». Как вскоре выяснил Вулли, кроме Парфенона, в Список также входили площадь Святого Марка в Венеции, Лувр в Париже и галерея Уффици во Флоренции. А еще Сикстинская капелла, и Нотр-Дам, и Вестминстерское аббатство.
— Ты чего? — спросил Побережный.
Происхождение Списка оставалось для Вулли загадкой. Говорят, что его давным-давно, задолго до рождения Вулли, составили какие-то большие ученые и историки. Почему необходимо посетить все места из Списка, никто Вулли особенно не объяснял, но в том, что это было важно, сомневаться не приходилось. Взрослые обязательно хвалили Вулли, когда он посещал что-то из Списка, хмурились, если к чему-то он вдруг оставался равнодушен, и без обиняков выговаривали ему, если узнавали, что он случайно оказался неподалеку, но поленился сделать крюк.
— Ытхан совсем расхромался, шеф. Все лапы посек до крови. Наст-то не держит как следует, а Ытхан все время впереди.
В общем, когда дело доходило Списка, Вулли Уолкотт Мартин был всегда наготове! Куда бы он ни ехал, он никогда не забывал приобрести подобающие путеводители и заручиться помощью подобающих водителей, которые в подобающее время везли его в подобающее место. «Синьор, в Колизей! Гони!» – говорил он, и они проносились по кривым улочкам Рима на полном газу, словно полицейские, преследующие банду грабителей.
— А я сколько раз говорил — сшей бахилы. Возьми брезент и сшей. Тебе же хоть кол на голове теши!
Прибыв на место из Списка, Вулли всегда испытывал одни и те же чувства. Сначала – благоговение. Потому что это тебе не какое-нибудь заурядное здание. Места из Списка всегда большие, искусно построены и украшены чем-нибудь таким впечатляющим: мрамором, красным деревом, ляпис-лазурью. Затем его охватывала благодарность предкам – за то, что они все это хранили на протяжении стольких лет. И, наконец, самое главное – чувство облегчения от того, что, бросив сумки в отеле, он примчался на такси через весь город и теперь может вычеркнуть из Списка еще один пункт.
Женька презрительно скривился.
Вулли считал, что со своих двенадцати ответственно подходит к вычеркиванию пунктов из Списка, но нынешним вечером по пути в цирк на него снизошло что-то вроде озарения. Пять поколений семьи Уолкотт – манхэттенцев – бережно передавали Список потомкам, однако почему-то ни одна из достопримечательностей Нью-Йорка в него не попала. И хотя Вулли послушно посетил Букингемский дворец, «Ла Скала» и Эйфелеву башню, он ни разу – никогда в жизни – не проезжал по Бруклинскому мосту.
— Ытхан не какой-нибудь карликовый пинчер, шеф. Знаете, по Москве старушки водят, в лапотках такие? Думаете, я не пробовал? А Ытхан те бахилы — зубами. Это только у Джека Лондона собаки сами просили обуть их.
Вулли вырос в Верхнем Вест-Сайде, и в поездках по этому мосту не было необходимости. До Адирондакских гор, до Лонг-Айленда и до старых добрых школ-пансионов на севере Новой Англии добирались по мостам Куинсборо или Трайборо. Поэтому, когда Дачес провез их по Бродвею и обогнул Ратушу, Вулли, поняв, что они приближаются к Бруклинскому мосту и очевидно собираются по нему проехать, ощутил ликование.
— Тогда замени — и дело с концом. У тебя что, собак мало?
«До чего же грандиозное строение, – думал он. – Эти одухотворенные опоры, так похожие на опоры собора, эти тросы, взмывающие в небо. Что за шедевр инженерного искусства – тем более что построили его в тысяча восемьсот каком-то году, и с тех пор по нему с одного берега на другой каждый день проезжают тысячи людей. Бруклинский мост, без всяких сомнений, заслуживал места в Списке. Уж точно не меньше, чем Эйфелева башня – сделали ее в то же время из того же материала, но она еще никуда не перевезла ни единого человека».
— Нечувствительный вы человек, шеф. Я вам про попа, а вы мне про попову дочку. Конечно, заменю!
«Прогляд», – решил Вулли.
— Возьми вот квитанцию. Да заставь Парамонова расписаться как следует. А то поставит закорючку, разбирайся потом. Ну, готовы?
Прямо как у Кейтлин с картинами.
— Айн момент, шеф, — сказал Женька. Он уселся у печки и стал переобуваться.
Когда они с семьей были в Лувре и Уффици, Кейтлин с подобострастием вглядывалась в каждую из вывешенных на стенах картин в позолоченных рамах. Они переходили от галереи к галерее, и она все время шикала на Вулли и настойчиво указывала на какой-нибудь портрет или пейзаж, которым ему полагалось молча любоваться. Но самое смешное в том, что их дом на Восемьдесят шестой улице тоже был под завязку забит портретами и пейзажами в позолоченных рамах. Как и бабушкин дом. И тем не менее за все детство Вулли ни разу не видел, чтобы сестра остановилась полюбоваться хотя бы одной из них. Поэтому Вулли называл это проглядом. Она проглядела все картины, несмотря на то что они находились прямо у нее перед глазами. Поэтому, наверное, манхэттенцы, передавшие ему Список, забыли включить в него хотя бы одну нью-йоркскую достопримечательность. Тут Вулли задумался о том, что еще они проглядели.
Побережный смотрел на него с состраданием.
А потом.
— Шеф, — сказал Женька, — надо бы нам устроить большой выходной. А, шеф? Страна давно перешла на пятидневку, а мы все по старинке вкалываем. А у меня собаки. Они морально износились, шеф.
А потом!
Два часа спустя они во второй раз за вечер ехали по Бруклинскому мосту, и Билли вдруг замолчал на полуслове и указал вдаль.
— У тебя язык не износился?
– Смотрите! – воскликнул он. – Эмпайр-стейт-билдинг!
— Я серьезно. Собаки окончательно озверели. Подтверди?
«Вот чему точно самое место в Списке», – подумал Вулли. Самое высокое здание в мире. Настолько высокое, что в его макушку однажды даже врезался самолет. И тем не менее, хотя оно и стоит в самом центре Манхэттена, Вулли ни разу – никогда в жизни – не бывал внутри.
Побережный досадливо отмахнулся.
Можно было подумать, что предложение Дачеса заехать туда с визитом к профессору Абернэти Вулли воспримет с восторгом – как с восторгом думал о поездке по Бруклинскому мосту. Но ему вдруг стало тревожно. И тревогу эту рождали не мысли о подъеме в стратосферу в крошечной лифтовой кабинке, а голос Дачеса. Вулли уже слышал этот тон. От трех директоров, двух священников и мужа сестры по имени «Деннис». Так всегда говорят люди, которым не терпится вывести тебя из заблуждения.
— Нужны мне его подтверждения! Ты мне уже всю плешь проел с этим износом, парень! Целое лето баклуши бьешь со своими собаками, и все износ, износ…
Время от времени – так это представлялось Вулли – в самый обычный будний день, случается, что на тебя нисходит озарение. Скажем, сейчас середина августа, ты покачиваешься в лодке посреди озера, стрекозы легко скользят над водой, и вдруг тебе в голову приходит мысль: «И почему это летние каникулы не продлят до двадцать первого сентября?» В конце концов, как весна продолжается до летнего солнцестояния, так и лето заканчивается только после осеннего равноденствия – это всем известно. И только посмотрите, как беззаботно живут люди во время каникул. И не только дети, но и взрослые: с каким удовольствием они играют по утрам в теннис, купаются в полдень и пьют джин-тоник ровно в шесть вечера. Мир, без всяких сомнений, стал бы гораздо счастливее, если бы летние каникулы повсеместно продлили до осеннего равноденствия.
— Конечно, — сказал Женька, — за меня дядя работает. Вам не стыдно, шеф? — Он встал, притопнул унтами. — Подарили бы лучше портянки, чем обижать. Сотрудников иногда нужно премировать.
Так вот, выбирать, с кем делиться подобными озарениями, стоит крайне внимательно. Потому что стоит только некоторым людям – вроде директора школы, или священника, или «Денниса», мужа сестры, – прослышать о них, как они тут же воображают: их моральный долг состоит в том, чтобы усадить тебя перед собой и вывести из заблуждения. Укажут тебе на высокое кресло перед своим столом и объяснят не только, что мысль твоя ошибочна, но и как ты вырастешь над собой, если сам это признаешь. Именно таким тоном Дачес теперь обратился к Билли – тоном, за которым следовало развенчание иллюзии.
— У меня не склад, — сказал Побережный. — Я тебе уже давал одни. Куда ты их дел?
Можете представить себе, какое удовлетворение, и даже ликование, ощутил Вулли, когда они, поднявшись на самый пятьдесят пятый этаж, протащившись через все коридоры, приглядевшись к каждой табличке, кроме двух последних, подошли наконец к той, где было написано: «Профессор Абакус Абернэти, мангуст, доктор наук, ну и пр.»
— Вспомнили! Это было давно, и неправда, шеф. А потом они были б/у, ваши портянки, и я стал мыть ими полы.
«Бедный Дачес», – подумал Вулли и улыбнулся сочувственно. Может, это он сегодня получит урок.
— Вот и мой. Мой на здоровье.
Стоило им войти в святая святых профессорского кабинета, как Вулли сразу понял, что перед ним человек сердечный и чуткий. И пусть у него перед дубовым столом стояло кресло с высокой спинкой, было видно, что он не из тех, кто любит усадить тебя перед собой и вывести из заблуждения. И не из тех, кто будет все время поторапливать, потому что время деньги, или дороже денег, или делу час, и все такое.
— Значит, не дадите?
Порой, отвечая на чей-то вопрос, даже такой, который на первый взгляд кажется очень простым и прямолинейным, приходится начинать очень издалека, потому что иначе упустишь детали, совершенно необходимые, чтобы твой ответ поняли. И тем не менее, нередко, стоит только перейти к этим совершенно необходимым деталям, как изыскатели уже кривят лицо. Они ерзают. Изо всех сил подталкивают тебя перескочить с «А» на «Я» и пропустить все остальные буквы. Профессор Абернэти таким не был. Когда Билли вернулся к самому началу, к самой колыбели, чтобы исчерпывающе ответить на его обманчиво простой вопрос, профессор только откинулся на спинку кресла и слушал внимательно, словно Соломон.
— Тьфу! — плюнул Побережный. — Ну что ты пристал как банный лист! Нет у меня портянок! Хошь вон носки бери. Вигоневые.
Итак, они посетили две мировые достопримечательности за вечер (галочка! галочка!), неопровержимо доказали существование профессора Абернэти – и можно было подумать, что лучше этот вечер стать просто не может.
Женька засмеялся.
— Я знал, шеф, что у вас добрая душа. Так и быть: вернемся — подарю вам одну маленькую штучку. — Женька сделал таинственное лицо.
Но не тут-то было.
— Какую еще штучку? — насторожился — Побережный. — Не надо мне никаких штучек. Мне твои штучки надоели.
— Шеф никак не может забыть галифе, — сказал Женька.
— Никакие не галифе, — стал оправдываться Побережный горячее, чем следовало. — А что галифе? Если хочешь, такие же брюки.
Полчаса спустя все они – включая профессора – ехали в «кадиллаке» по Девятой авеню к надземным железнодорожным путям (еще одно место, о котором Вулли никогда не слышал).
– Здесь направо, – сказал Билли.
— Не бойтесь, шеф, на этот раз это будет нечто другое. Ты скоро?
Дачес послушно свернул на улицу с булыжной мостовой, по краям которой тянулись фуры и здания мясокомбината. Вулли понял, что это мясокомбинат, потому что на одной из отгрузочных площадок двое в длинных белых халатах выгружали из фуры говяжьи туши, а над другой висела большая неоновая вывеска в форме бычка.
— А я и не боюсь, чего мне бояться, — пробормотал Побережный. Когда речь заходила о галифе, он чувствовал себя не очень уверенно.
Почти сразу Билли велел Дачесу повернуть еще раз направо и затем налево, а потом указал на поднимавшееся высоко над улицей сетчатое заграждение.
Кирилл закинул за плечи рюкзак с припасами.
– Здесь, – сказал Билли.
— Пошли, — сказал он.
Как всегда, увидев хозяев во всеоружии, собаки заволновались, запрыгали, затявкали от нетерпенья.
Остановившись, Дачес не стал глушить двигатель. На этом небольшом отрезке улицы не было больше вывесок – ни неоновых, ни фабричных. Вместо них была пустая стоянка, и на ней – машина без колес. Под фонарем на углу квартала мелькнул одинокий силуэт коренастого, крепко сбитого человека и исчез в тенях.
— Придется Куцего вместо Ытхана поставить. Он у него дублер.
– Уверен, что это оно? – спросил Дачес.
— Сумасшедший этот Куцый. Ему орешь, орешь, а он глаза вылупит — и знай себе прет.
– Уверен, что это оно, – сказал Билли, надевая мешок.
— Заполошный, это точно. Зато — вожак. Любого на место поставит. Кроме Ытхана, конечно.
— Да чего спорить! Куцего так Куцего, какая разница?
Вылез из машины и направился к ограждению.
— Не скажи! Ты поставь попробуй хотя бы Варнака. Он из тебя душу вынет! И собак взбаламутит. Им нужно, чтобы впереди был вожак, а Варнак в этом смысле ни рыба ни мясо. А в середине он на месте.
Женька, наверное, долго бы еще разглагольствовал на эту тему, но тут из дома вышел Побережный.
Вулли, удивленно подняв брови, обернулся было к профессору Абернэти, но профессор уже догонял Билли. Тогда Вулли выскочил из машины – догонять профессора, и Дачесу ничего не оставалось, как догонять их всех.
— У вас совесть есть, ироды?! Чего вы резину тянете? Ждете, когда я за вас поеду?
— Все, все, шеф, — успокоил Побережного Женька, — Маленькое производственное совещание. Летучка. Закройте глаза, шеф, и нас уже здесь не будет!..
За ограждением была стальная лестница, уходящая далеко ввысь. Теперь уже профессор смотрел на Вулли, подняв брови – только скорее не удивленно, а предвкушающе.
На обратном пути Женька все чаще посматривал в сторону моря, над которым, как колбасы воздушного заграждения, стали собираться раздувавшиеся туши туч, и торопил собак.
И все-таки они не успели. Пурга началась сразу, без раздумий и намеков, как бывает только в этих местах.
Билли схватился за сетку и стал тянуть на себя.
Ветер вдруг завыл на угрожающей ноте и, задрав шерсть на собаках, бешено погнал впереди себя поземку. Пространство наполнилось сухим шорохом и треском, словно по насту побежали мириады бойких рыжих тараканов. Вмиг сделалось темно. Потом, будто выдохнувшись, ветер стих. И ударил уже с другой стороны, в лицо, сатанея с каждой минутой.
— Оля-ля! — сказал Женька. — Неужели прихватило? Держись! Кса, Куцый, кса! Вперед!
– Стой, – сказал Вулли. – Позвольте мне.
Тощий длинноногий пес с обрубком вместо хвоста, словно понимая положение, взвыл и рванул постромки. Поддерживая порыв вожака, остальные собаки тоже залаяли и завыли. Нарты понеслись, едва не опрокидываясь на поворотах. Каким-то чудом Женька успевал вовремя подправлять их.
— Вперед! — кричал он, — Вперед, Куцый!
Просунув пальцы в ячейки, Вулли оттянул сетку, чтобы все смогли проскользнуть внутрь. Они двинулись вверх по лестнице – заворачивая и заворачивая по спирали – восемь ног звонко топали по старым металлическим ступеням. Дойдя до верха, Вулли снова оттянул сетку, чтобы все смогли выбраться наружу.
Спрятав лицо от хлещущих ударов ветра, Кирилл старался по ходу нарт определить приближение очередного поворота или спуска, и, когда такой момент наставал, он крепче вцеплялся в решетку нарт и напружинивал тело. Страха не было, хотя Кирилл прекрасно знал, что, если пурга разойдется, им несдобровать. При таком ветре собак хватит на полчаса. Потом они лягут, и никакая сила уже не поднимет их. А до поселка еще километров десять.
Рев пурги нарастал. В крутящихся снежных вихрях не было видно ни собак, ни даже Женькиной спины. Весь мир погрузился в белую, дико завывающую тьму.
Шагнув на пути, Вулли был поражен. К югу были видны башни Уолл-стрит, а к северу – башни Мидтауна. А если посмотреть на юго-запад и хорошенько приглядеться, то можно различить очертания статуи Свободы – еще одной достопримечательности Нью-Йорка, которая, без сомнения, должна быть в Списке и у которой Вулли никогда не был.
Внезапно Кирилл почувствовал, что нарты пошли быстрее. В следующий момент они подпрыгнули, как на трамплине, и, встав торчком, начали переворачиваться. Больно стукнувшись коленкой о железную дугу передка, Кирилл вниз головой полетел в снег. До слуха донеслись вой удаляющихся собак и отчаянный крик Женьки:
— Стоять, Куцый, стоять!!
– Пока еще не был! – возразил Вулли самому себе.
Кирилл вскочил, но острая боль в ушибленном колене заставила его вскрикнуть. Как слепой, вытянув перед собой руки, он стал шарить вокруг. Нарты оказались рядом. Кирилл уцепился за них и сел. Он уже понял, что произошло, — оторвались и убежали собаки. Нарты кверху полозьями лежали на дне не то канавы, не то оставшегося от войны окопа. Крюк, к которому прикреплялся потяг — трос с постромками, — был вырван из передка с мясом.
Подставив ветру спину, Кирилл попробовал трезво оценить создавшееся положение.
Но по-настоящему поражали на надземных путях не виды Уолл-стрит или Мидтауна и даже не гигантское летнее солнце, заходящее в воды Гудзона. По-настоящему поражала растительность.
Собак нет. Они уже далеко — несутся, движимые первобытным стайным инстинктом. Где-то в пурге мечется погнавшийся за собаками Женька. Догонит ли он их? А если нет, найдет ли дорогу к нартам в таком содоме?
Мысль о Женьке заставила Кирилла позабыть о ноге. Он подобрал валявшуюся в снегу лопату и, опираясь на нее, как на костыль, шагнул в клубящуюся мглу. Его тотчас опрокинуло и потащило в сторону от нарт.
В кабинете профессора Абернэти Билли объяснил, что участком надземных железнодорожных путей, к которому они поедут, перестали пользоваться три года назад. Но Вулли казалось, что прошло с тех пор много десятков лет. Куда ни повернись, повсюду дикие цветы и кустарники, трава, пробивающаяся из-под шпал, доходящая почти до колен.
Всего за три года, подумал Вулли. Подумать только, меньше, чем нужно, чтобы окончить школу или получить университетский диплом. Меньше, чем длится президентский срок или промежуток между Олимпийскими играми.
— Женька-а-а!.. — закричал он, пытаясь удержаться на месте.
Всего два дня назад Вулли отметил, как мало меняется Манхэттен, несмотря на то, что миллионы людей шагают по нему каждый день. Но, очевидно, конец города приближают не шаги миллионов ног, а их отсутствие. Вот перед ним островок Нью-Йорка, оставленный без присмотра. Кусочек города, от которого лишь на секунду отвернулись люди – а сквозь гравий уже проросли кустарники, вьюны, трава. И если такое случилось всего за несколько лет, подумал Вулли, во что бы все тогда превратилось за несколько десятилетий?
Ветер ворвался в легкие, раздирая их на части. В груди закололо, как будто в нее забили по крайней мере сотню мелких обойных гвоздей. Задыхаясь, Кирилл пополз обратно к нартам.
Вулли оторвал взгляд от растений и хотел было поделиться с друзьями своим наблюдением, но обнаружил, что они ушли вперед без него и двигаются теперь к далекому костру.
Это было бессмысленно — то, что он задумал. Бессмысленно искать человека, когда ветер валит с ног и не видно даже собственной руки.
– Подождите! Подождите меня! – крикнул он.
Кирилл вспомнил о винтовке. Она была здесь, под брезентом. Он достал ее и выпалил в воздух. Еще и еще… Ему казалось, что выстрелы трещат не громче бумажных елочных хлопушек.
Вулли нагнал их в тот момент, когда Билли представлял профессора черному мужчине по имени Улисс. Они никогда не встречались, но знали друг о друге по рассказам Билли и руки жали с торжественной серьезностью и до завидного величественно.
Он расстрелял одну обойму и вставил другую. И опять стал палить, прислушиваясь после каждого выстрела к ревущему на все голоса мраку.
– Прошу, – сказал Улисс, указав на шпалы у костра – совсем как профессор, когда тот указывал на диван и кресло у себя в кабинете.
Он расстрелял уже дюжину патронов, когда его обостренный слух уловил посторонний, не имевший никакого отношения к пурге звук. Он был не сильнее комариного писка, но Кирилл мог бы поклясться, что это кричит человек.
Звук повторился, на этот раз ближе, и в нескольких шагах от Кирилла, как из-за раздвинутого полога, показалась высокая фигура Женьки. С трудом преодолевая ветер, Женька подошел к нартам и повалился рядом с Кириллом на снег.
— Труба дело! — сказал он, дыша словно астматик. — Чуть не заблудился. Не начни ты стрелять — ушел бы не знаю куда.
Все сели, и на мгновение установилась тишина; трещал и вспыхивал костер, и Вулли показалось, что они с Билли и Дачесом – юные воины, на чью долю выпала честь стать свидетелями встречи двух вождей. Наконец Билли прервал молчание и попросил Улисса рассказать свою историю.
— Не догнал? — спросил Кирилл, хотя и без этого все было ясно.
— Где там!.. Был бы Ытхан — другое дело. Тот бы остановился, а эти прут, что горбуша на икромет. И как я не разглядел эту вшивую яму?! — Женька выругался. — Ладно, — сказал он, отведя душу, — после драки кулаками не машут. Давай берлогу строить. Эта свистопляска может на неделю затянуться. Ничего, жратвы у нас хватит, отлежимся. Ты чего это?
Улисс кивнул, повернулся к профессору и приступил к рассказу. Сначала рассказал, как он и женщина по имени Мейси, оба одинокие, как луна, встретились на танцах в Сент-Луисе, влюбились и слились в священном брачном союзе. Рассказал, как началась война и как Мейси не отпускала его от себя, а вокруг крепкие и годные к службе мужчины уходили на фронт, – и как усилилась ее хватка, когда свет материнства осветил ее изнутри. Рассказал, как, не послушав ее предупреждений, пошел на службу, сражался в Европе, вернулся несколько лет спустя и обнаружил, что, верная своему слову, она бесследно исчезла вместе с сыном. Наконец рассказал, как в тот день вернулся на станцию, сел на первый попавшийся поезд и с тех пор не сходил с путей. Вулли не слышал истории более печальной.
— Саданулся, когда оверкиль делали.
— Здорово?
Какое-то время все молчали. Даже Дачес, всегда готовый ввернуть в чужой рассказ случай из своей жизни, ничего не говорил – почувствовал, наверное, как и Вулли, что у них на глазах разворачивается событие чрезвычайной значимости.
— Не знаю, не смотрел. Встали?
Несколько минут спустя Улисс продолжил – словно успел за эти несколько минут снова собраться с мыслями.
— Встали.
– Профессор, я придерживаюсь мнения, что ничто ценное в жизни не дается просто так. Любую ценность нужно заслужить, а что получишь просто так, всегда промотаешь. Я считаю, что уважение должно быть заслужено. Как и доверие. Как и любовь женщины и право называть себя мужчиной. Право на надежду тоже нужно заслужить. Одно время надежда била из меня ключом – она просто была, и все. Но я этим не дорожил и промотал ее, бросив жену и ребенка. Вот уже больше восьми лет я учусь жить без надежды, как жил Каин, войдя в землю Нод.
Вдвоем они вытащили из окопа нарты и придавили ими один край брезента. Другой закрепили ломиком, прорезав в брезенте дыру. Ветер вырывал из рук тяжелый, задубевший на морозе материал, как парус надувал его, но они все-таки накрыли окоп. Женька хотел было углубить его, но бросил бесполезное занятие: окоп заносило на глазах. Они побросали в него вещи и сползли сами. Под брезентом было темно и тесно, но туда не так задувал ветер, и это уже было хорошо. Холода они пока что не ощущали. Порывшись в рюкзаке, Женька сказал:
Жизнь без надежды, подумал Вулли, кивая головой и утирая слезы. Жизнь без надежды в земле Нод.
— Подрубаем и впадем в анабиоз. Это самое лучшее, что можно придумать в нашем положении.
– Так было, пока я не встретил этого мальчика, – сказал Улисс.
— Ты шефу перед отъездом, не звонил? — спросил Кирилл. У него сильно болела нога. Вгорячах он не чувствовал особой боли, а сейчас она растекалась по ноге, как огонь по дереву.
Не отводя взгляда от профессора, Улисс положил руку на плечо Билли.
— Звонил, — сказал Женька. — Сказал, что выезжаем. Шеф теперь весь телефон оборвет.
Они поели тушенки и выпили по большому глотку горячего морса. Прикуривая, Кирилл посмотрел на часы.
– Когда Билли сказал, что судьбой мне – нареченному Улиссом – уготовано вновь увидеться с женой и ребенком, внутри у меня что-то дрогнуло. И когда он прочел мне из вашей книги, это чувство стало сильнее. Настолько, что я осмелился подумать: возможно, после стольких лет одиноких скитаний я наконец заслужил право на надежду.
— Без семи два, — сказал он.
Услышав это, Вулли выпрямился. Днем он пытался донести до сестры, как противно бывает от утверждений, замаскированных под вопрос. Но сейчас, у костра, когда Улисс сказал профессору Абернэти: «Возможно, я наконец заслужил право на надежду», – это был вопрос, замаскированный под утверждение. И это показалось Вулли прекрасным.
Женька ответил из темноты:
Судя по всему, профессор Абернэти тоже это понял. Потому что, немного помолчав, он дал ответ. И, пока профессор говорил, Улисс слушал его с той же почтительностью, какую профессор проявил к нему.
— Минутами можно пренебречь. Начнем отсчет с четырнадцати ноль-ноль, как говорят люди с врожденной внутренней дисциплиной. Тебе не холодно?
– Мистер Улисс, жизнь моя была, в сущности, во многом не похожа на вашу. Я никогда не воевал. Не путешествовал по стране. Да что – последние тридцать лет я почти не покидал острова Манхэттен. А последние десять провел вон там.
— Нет. Ты посвети, я посмотрю, что у меня с ногой.
И профессор показал на Эмпайр-стейт-билдинг.
Кирилл стянул унту и задрал брючину. Женька стал чиркать спички. Они горели всего две-три секунды и светили только под носом. Женька достал из кармана какую-то бумагу, свернул ее трубочкой и поджег. Бумага горела ярче и дольше, и они провели консилиум. Нога была как нога, только колено сильно распухло, и когда Кирилл попробовал согнуть ногу, в колене что-то явственно заскрипело, как в новеньком, еще не притершемся протезе. Они решили, что, наверное, повреждена чашечка.
– Я сидел в комнате в окружении книг и был далек от пения сверчков и криков чаек, от насилия и сострадания. Если вы правы – а я подозреваю, что вы правы – и мы должны заслужить то, что для нас ценно, чтобы не промотать всё попусту – тогда я, безусловно, не заслужил и промотал. Я прожил жизнь в прошедшем времени и от третьего лица. Так что позвольте начать с признания: я снимаю перед вами шляпу.
— Тебе бы компресс сейчас, — сказал Женька.
Профессор церемонно поклонился Улиссу.
— Ага, — сказал Кирилл. — И массажиста. Бальзака бы нашего.
Женька вдруг заржал:
– Итак, я в самом деле прожил жизнь на страницах книг, но по крайней мере могу сказать, что занимался этим не без усердия. Иными словами, мистер Улисс, прочел я немало. Я прочел тысячи книг – многие из них не по одному разу. Исторические хроники и романы, научные трактаты и тома поэзии. Страницу за страницей. И узнал, что человеческий опыт достаточно многообразен, чтобы все в городе размером с Нью-Йорк могли быть совершенно уверены: опыт каждого из них уникален. И это замечательно. Ведь чтобы дерзать, влюбляться, совершать ошибки – а это так часто случается, – но все же продолжать борьбу, нам так или иначе нужно верить: еще никто не проживал то же и так же, как мы сами.
— Постой, постой! Это ты про шефа?
Профессор оторвал взгляд от Улисса и обвел глазами всех сидящих в кругу, включая Вулли. А затем вновь посмотрел на Улисса и поднял палец.
— А про кого же еще? Чего это ты так развеселился?
– Как бы то ни было, – продолжил он, – даже установив, что в столь обширном локусе, какой представляет из себя Нью-Йорк, хватает многообразия человеческого опыта, чтобы поддерживать в нас чувство собственной неповторимости, я склонен утверждать, что количество этого опыта вовсе не избыточно. Если бы в нашей власти было собрать все истории, произошедшие за все времена в городах по всему миру, нисколько не сомневаюсь, что двойников мы нашли бы в изобилии. Людей, чьи жизни – пусть и с некоторыми допущениями – совпадают с нашими во всех внешних проявлениях. Людей, которые любили и плакали, когда любили и плакали мы, которые совершили то же, что и мы, и не справились с тем же самым, людей, которые спорили, и доказывали, и смеялись точно так же, как и мы.
— Гениально! А я второй год, как идиот, думаю, на кого же похож шеф? А ведь даже Кучуму ясно, на кого.
Профессор вновь обвел нас взглядом.
– Это невозможно, скажете вы?
Коренник Кучум был самой сильной и, по мнению Женьки, самой бестолковой собакой в упряжке, и, сравнивая себя с ней, Женька уничижал себя до последней степени.
Хотя никто не сказал ни слова.
– Один из базовых принципов бесконечности гласит, что бесконечность по определению должна вбирать в себя не только единственный экземпляр всякой вещи, но и его копию – и еще одну. Собственно, мысль о том, что по пространству человеческой истории рассыпаны копии нас самих, кажется значительно менее абсурдной, чем мысль о том, что таковых не существует.
Он опять засмеялся и придвинулся к Кириллу вплотную.
Профессор снова обратился к Улиссу:
– Итак, кажется ли мне возможным, что жизнь ваша есть отражение жизни великого Улисса и что по прошествии десяти лет вы воссоединитесь с женой и ребенком? Я в этом не сомневаюсь.
— У меня колоссальный план! Кончится эта кутерьма, мы устроим сногсшибательную мистификацию! В духе Эдгара Аллана По. Боюсь только, как бы шефа не хватил кондратий. А впрочем, выдержит, он со своим здоровьем еще сто лет проживет…
Улисс воспринял слова профессора с величайшей серьезностью. Затем он поднялся – поднялся и профессор, – и они крепко пожали руки, словно каждый нашел в другом нечаемое утешение. Мужчины разжали руки, и Улисс было отвернулся, но профессор вновь развернул его к себе.
– Я должен еще кое-что вам рассказать, мистер Улисс. То, чего нет в книге Билли. В ходе своих странствий Улисс посетил царство мертвых и встретил тень старика Тиресия – прорицатель предсказал, что Улиссу предначертано скитаться по морям, пока он не умилостивит богов воздаянием.
Будь на месте Улисса Вулли, эта новость сокрушила бы его. Но Улисс не выглядел сокрушенным. Напротив – он кивнул профессору, словно так все и должно быть.
Весь день и всю ночь ветер дул с таким постоянством, словно за один раз решил выдуть отпущенный на год лимит. Брезент над головой содрогался, но сорвать его с места ветер так и не смог. Он лишь гудел — басовито и зло, как гигантский, рожденный нездоровым воображением шмель.
– Каким воздаянием?
К утру у Кирилла стала мерзнуть больная нога. Сначала он не обращал на это внимания, но нога мерзла все сильнее и сильнее. В конце концов он не вытерпел и разбудил Женьку.
– Тиресий велел Улиссу взять весло и нести его дальше и дальше, пока не достигнет земли, где люди так мало знают о море и его порядках, что, увидев человека на дороге, спросят его: «Что несешь ты на плече?» И там Улиссу нужно было воткнуть весло в землю в честь Посейдона и жить свободно с тех самых пор.
Выслушав Кирилла, Женька не на шутку обеспокоился.
– Весло… – сказал Улисс.
— Ну-ка, разуйся. Чувствуешь что-нибудь? — спросил он, ущипнув Кирилла за икру.
– Да, в случае великого Улисса это было весло, – с воодушевлением ответил профессор. – Но в вашем случае это может быть что-то другое. Что-то имеющее отношение к вашей истории, вашим скитаниям. Что-то…
— Нет, — сказал Кирилл.
Профессор стал оглядываться по сторонам.
— А так?
– Что-то вроде этого!
Нагнувшись, Улисс поднял тяжелую железку, на которую указал профессор.
— Тоже нет.
– Костыль, – сказал он.
— Пошевели пальцами.
– Да, костыль, – повторил профессор. – Вы должны отнести его туда, где кто-то, не ведающий о железных дорогах, спросит вас, что это, – и на том месте вы воткнете костыль в землю.
Кирилл пошевелил.
* * *
— Ну как?
Когда Вулли, Билли и Дачес собрались уходить, профессор Абернэти решил задержаться и еще немного побеседовать с Улиссом. Билли с Дачесом уснули, как только сели в «кадиллак». Так что на пути к дому сестры на Вест-Сайдском шоссе Вулли остался наедине с собой.
Признаться, Вулли предпочитал не оставаться наедине с собой. Он полагал, что от компании скорее можно ждать смеха и сюрпризов, чем от себя. А наедине с собой, попав в водоворот одних и тех же мыслей, обязательно нарвешься на ту, которую вовсе не хотел думать. Но сейчас – сейчас остаться наедине с собой было приятно.
— Как деревянные.
Женька чертыхнулся.
Он вновь мысленно прожил прошедший день. Начал с «ФАО Шварц» – с того момента, когда стоял на любимом месте и рядом вдруг появилась сестра. Затем была «Плаза», где они с сестрой и пандой пили чай, как в старые добрые времена, и пересказывали восхитительные истории из прошлого. Попрощавшись с сестрой и решив, что погода чудесная, Вулли прогулялся до Юнион-сквер, чтобы выразить почтение Аврааму Линкольну. Затем был цирк, и Бруклинский мост, и пятьдесят пятый этаж Эмпайр-стейт-билдинг, где профессор Абернэти вручил Билли книгу с пустыми страницами, которые он заполнит своими приключениями. Затем Билли повел их к заросшей надземке, и они сидели там вокруг костра и слушали невероятную беседу Улисса с профессором.
— Дело дрянь! Так ты можешь запросто лишиться конечности. Нужно драпать отсюда, пока не поздно.
А после этого, после всего этого, когда пришло время уходить и Улисс пожал Билли руку и поблагодарил его за дружбу, а Билли пожелал Улиссу удачи в его непростом деле поиска семьи – после этого Билли снял с шеи кулон.
— Ты в уме?! — сказал Кирилл. — Ты слышишь, что там творится? Я намотаю на ногу ватник..
– Это медальон святого Христофора, покровителя странников, – сказал он. – Сестра Агнесса дала мне его перед нашим путешествием в Нью-Йорк, но, мне кажется, теперь он должен быть у тебя.
— Не в этом дело. Наматывай не наматывай — бесполезно. У тебя нарушена циркуляция крови. Где-то лопнул махонький сосудик или два и — пожалуйста! Надо идти. Двигаться, понимаешь?
И тогда Улисс встал на колени перед Билли, чтобы тот повесил медальон ему на шею – точно так же, как храбрые воины преклоняли колено перед королем Артуром, чтобы быть посвященными в рыцари Круглого стола.
Кирилл безнадежно махнул рукой.
– Когда смотришь на всё вот так, – сказал Вулли, утирая набежавшую слезу и ни к кому особенно не обращаясь, – смотришь на начало, середину, конец, собираешь их вместе и расставляешь по местам – то сразу понимаешь, что других таких дней просто не бывает.
— Мы не дойдем, Женька. По такой пурге?! Через час от нас останутся рожки да ножки.
— Это единственный шанс. Больше часа ты так и так не продержишься. А потом? Ты думаешь, эта карусель так вот и кончится?
Три
Кирилл молчал. Женька был прав. Но Кирилл даже не представлял, как можно с его ногой пройти эти проклятые десять километров, — где на каждом шагу под снегом понатыканы кочки и ямы. И ветер словно сорвался с цепи. Рано или поздно нога откажет. И тогда их уже ничто не спасет. На открытом месте не помогут ни унты, ни малицы. Он подведет Женьку под монастырь… Но тогда что же? Лежать и, как прокаженному, ждать, когда начнут отваливаться руки и ноги?..
Вулли
— Думай не думай, — голос Женьки прозвучал глухо; Кирилл не видел Женькиного лица, но знал, что тот сейчас смотрит на него, — вылезать все равно надо…
– Кориандр, – вполголоса восхитился Вулли.
Да, надо! Он всегда скептически относился к этому слову. Ему казалось, что необходимость выбора в девяноста девяти случаях зависит прежде всего от логических просчетов самих людей. Обстоятельствам отводился всего один процент. Что и говорить, маловато. Он брал цифры с потолка.
Пока Дачес показывал Билли, как надлежащим образом помешивать соус, Вулли решил расставить специи в алфавитном порядке. И довольно скоро обнаружил, как много специй начинаются с буквы «К». Во всем ящике нашлась только одна баночка на «А» – «Асафетида» (что бы это ни было). За «Асафетидой» шли две специи на «Б» – «Базилик» и «Бадьян». Потом несколько других, но, стоило Вулли дойти до буквы «К», и стало казаться, что они никогда не кончатся! Пока что он обнаружил «Кардамон», «Кайенский перец», «Корицу», «Кумин», «Куркуму», «Кунжут» – и теперь вот «Кориандр».
Такое не может не вызывать подозрений.
— Давай покурим на дорогу, Женька.
«Возможно, – подумал Вулли, – возможно, тут то же, что со словами-вопросами. Когда-то в древности кому-то, должно быть, показалось, что именно на букву «К» хорошо называть еще и специи.
— Давай. И перестань думать о своей ноге. Мы дойдем, вот увидишь!
Или, может, все дело в какой-то древней стране. Стране, где буква «К» имела власть над остальным алфавитом». Вдруг Вулли будто даже вспомнил, как им на уроке истории рассказывали, что давным-давно существовала некая «Дорога специй» – долгий и изнурительный путь, который купцам приходилось проделывать, чтобы доставить пряности Востока на кухни Запада. Вспомнил даже карту со стрелочкой – стрелочка перегибалась через всю пустыню Гоби и все Гималаи и приземлялась в Венеции или в каком-нибудь таком же месте.
Догадка о том, что специи на «К» пришли к ним с другого конца света, показалась Вулли вполне правдоподобной, поскольку он не знал на вкус и половины из них. Он, конечно же, знал корицу. Честно говоря, это был один из его любимых вкусов. Мало того, что ее добавляют в яблочный и тыквенный пироги, но булочки с корицей без нее просто невозможны. Но кардамон, кумин, кориандр? В звучании этих таинственных слов точно было что-то восточное.
– Ага! – сказал Вулли, обнаружив баночку карри, спрятавшуюся в предпоследнем ряду за розмарином.
Сумрак наступившего нового дня ослепил их. После темноты окопа глаза отказывались воспринимать даже серые тона, их заломило, как от вспышек электросварки.
Прислонившись друг к другу, чтобы не упасть под наскоками ветра, они несколько минут стояли, привыкая к свету и загораживая лицо руками. Потом плечом к плечу пошли навстречу тяжелым снежным завесам, мчавшимся по равнине с грохотом товарных порожняков. Совсем ополоумев, ветер задирал им на головы малицы.
Потому что карри, без всяких сомнений, был вкусом Востока.
Чуть раздвинув банки, Вулли поставил карри рядом с кардамоном.
Боль в ноге с первых же шагов отрешила Кирилла от действительности. Он сосредоточился на ней, не замечая ни ветра, ни клубящегося, как дым, снега, ни холодных водяных струек, которые потекли за шиворот, когда набившийся в капюшон снег начал таять. Перенося тяжесть тела на здоровую ногу, Кирилл с ужасом думал о том, что следующий шаг нужно начинать с больной, и каждый раз боялся, что этот шаг будет последним.
Затем перевел взгляд на самый последний ряд, провел пальцами по этикеткам «Фенхель» и «Шалфей», и…
Женька под руку поддерживал Кирилла.
– А ты что здесь делаешь? – спросил он одну из баночек.
Оставляя в насте дыры, которые тут же заносились снегом, они, словно на дно загрязненного водоема, погружались в беспросветную серую муть. Вскоре она целиком поглотила их, перепутав всякие представления о времени и пространстве. И то и другое вдруг перестало существовать; и хотя с момента, когда они покинули окоп, прошло не больше пятнадцати-двадцати минут, Кириллу представилось, будто они уже целую вечность блуждают по этой кочковатой безжизненной равнине; что они уже прошли поселок и теперь уходят от него в глубь острова.
Но не успел он ответить на свой же вопрос, как Дачес задал другой:
Кирилл остановился.
– Куда он делся?
— Женька! — крикнул он.
Оторвав взгляд от специй, Вулли увидел Дачеса – он стоял в дверях, уперев руки в бока, а Билли нигде не было.
Женька обернулся, приблизив к Кириллу лицо. Оно было покрыто сплошной коркой льда и напоминало белую гипсовую маску, на которой неестественно краснела узкая щель рта. Промерзшая малица стояла на Женьке колом, из нее нелепо торчали в стороны руки. Вместо головы на плечах у Женьки покоилось подобие медного водолазного шлема, и Женька был похож на марсианского бога, изображение которого дотошные археологи обнаружили в пещерах не то Японии, не то Ближнего Востока.
– Стоит мне на минуту отвернуться, а он уже дезертировал.
И правда, подумал Вулли. Билли ушел с кухни, хотя Дачес оставил его ответственным за соус.
Кирилл подумал, что и он, наверное, выглядит не лучше.
– Только не говори, что он пошел к этим дурацким часам, – сказал Дачес.
— Мы заблудились, Женька!
– Давай я схожу посмотрю.
Женька замотал головой.
Вулли бесшумно прошел по коридору и заглянул в гостиную – Билли действительно стоял у дедушкиных часов.
— Все правильно! Смотри!
Утром, когда Билли спросил, когда придет Эммет, Дачес с полной уверенностью ответил, что тот будет к ужину – который подадут ровно в восемь. Раньше бы Билли стал сверять время по своим армейским часам – но часы в поезде раздавил Эммет. Так что Билли в самом деле не оставалось ничего, кроме как периодически заходить в гостиную, где теперь стрелки дедушкиных часов четко показывали семь сорок два.
Он опустился на колени и разгреб рукой снег. Под ним на насте, точно струпья на шкуре старой собаки, виднелись пересекающие друг друга полосы — следы от нарт. По сторонам во множестве были раскиданы оставшиеся от сырой погоды размазанные слепки собачьих лап.
Вулли на цыпочках пошел обратно на кухню, чтобы объяснить это Дачесу, как вдруг зазвонил телефон.
– Телефон! – воскликнул Вулли, ни к кому не обращаясь. – Может, это Эммет.
Женька был прав: они ни на йоту не ушли в сторону, и Кирилл не понимал, каким образом Женька ухитряется находить дорогу в этом взбаламученном до самого неба крошеве.
Быстро свернув к кабинету «Денниса», Вулли в момент обогнул стол и снял трубку на третьем звонке.
— Как нога?