– Какая прекрасная квартира, правда, Баки, – сказала Висс.

Клем вспомнил, как некогда гордился нравственными принципами отца, и бразды решимости ослабли в его руках. Он натянул их изо всех сил.

– Как Феникс из пепла, – откликнулся Баки.

– Ну да, к твоему счастью, нашлось немало желающих сразиться с нацистами.

– А сколько она стоит, как ты думаешь?

На этот ее вопрос никто не ответил. Уоллес был либо слишком хорошо воспитан, либо все это было ему совершенно неинтересно. А Баки был занят тем, что как бы «случайно» прижимался плечом к моему плечу. Я же судорожно пыталась сообразить, какой повод лучше придумать, чтобы ни в коем случае не ходить на следующую вечеринку, поскольку приглашение на нее уже заранее получила.

– Это их нравственный выбор. Допускаю, что в той ситуации этот выбор был оправдан. Но Вьетнам? Нашему участию в этой войне нет и не может быть оправдания. Это бессмысленная бойня. Те парни, которых мы там убиваем, еще моложе тебя.

* * *

И все же…

– Но они убивают других вьетнамцев. Сентиментальничай сколько угодно, но Северный Вьетнам – агрессор. Они идут на войну, чтобы убивать, – и убивают.

Когда я уже лежала в постели, одинокая, не в силах уснуть, а в коридоре за дверью стояла непривычная тишина, все мои мысли были только об Ив.

Ибо во все предшествующие годы, если я случайно оказывалась в списке гостей, приглашенных на подобную вечеринку со всеми тогдашними умеренными спорами и разногласиями, и задерживалась там значительно позже, чем следовало ученице, единственным утешением мне служило возвращение домой, к Ив, которая, приподнявшись в постели и опершись локтем о подушку, всегда ждала моего рассказа и была готова выслушать все, даже самые мелкие подробности.

Отец скривился.

– С каких это пор ты заговорил как Линдон Джонсон?

Глава восьмая

Оставь надежду[78]

– Джонсон лицемер. Одной рукой подписал Закон о гражданских правах, а другой отправлял во Вьетнам чернокожих из бедных районов. Я об этом и говорю. О лицемерии.

Однажды вечером в середине мая я переходила через Седьмую улицу, направляясь домой, и какая-то женщина примерно моих лет, выскочив из-за угла, сбила меня с ног и злобно буркнула:

– Смотри, куда идешь!

Отец вздохнул, будто спорить с Клемом бессмысленно.

Затем она вдруг остановилась, присмотрелась и завопила:

– Лопни мои сиськи, Контент! Неужели это ты?

– И тебе плевать, что чувствует твой отец. Тебе плевать, что чувствуем мы с матерью.

Оказалось, что это Фран Пачелли, грудастая недоучка из Сити-колледжа, которая некогда жила в пансионе миссис Мартингейл чуть дальше по коридору, чем мы с Ив. Я знала ее не слишком-то хорошо, но она вроде была очень даже ничего. Фран, например, обожала нервировать кое-кого из особо чопорных девиц в нашем пансионе тем, что шлялась по коридорам в одном белье и громко спрашивала, не найдется ли у них чего-нибудь выпить. Однажды ночью я засекла ее, когда она лезла в окно второго этажа в туфлях на высоком каблуке и в форме бейсбольного клуба «Доджерз». Ее отец тогда занимался грузоперевозками, а значит, в двадцатые годы он наверняка занимался и контрабандой спиртного. Судя по словарному запасу Фран, можно было заподозрить, что и сама она тогда принимала участие в незаконной деятельности отца.

– Какая классная встреча! – сказала она, рывком поднимая меня на ноги. – Надо же, налетела на тебя прямо на улице! А ты потрясающе выглядишь.

– С каких это пор тебя интересуют мамины чувства?

– Спасибо, – сказала я, отряхивая юбку.

Фран огляделась, словно опасаясь, что кто-то может нас подслушать, и спросила:

– Они меня очень интересуют.

– А куда ты… хм… направлялась? И как насчет того, чтобы немного выпить? Судя по выражению твоего лица, тебе это явно не помешало бы.

– Мне показалось, ты сказала, что я выгляжу потрясающе.

– Чушь. Она тебе верна, а ты ее за человека не считаешь. Думаешь, я не вижу? Думаешь, Бекки не видит? Как ты холоден с мамой. Ты бы обрадовался, если бы ее не было вовсе.

– Ну да!

Она указала куда-то в противоположном мне направлении.

Отец поморщился. Клем задел его за живое. Он ждал, что отец ответит, и тогда он его добьет, но отец молчал. Он был бессилен перед высшими доводами Клема, и тот отлично знал его тайные слабости. В тишине сквозь двери, сквозь пол бился пульс бас-гитары.

– Я знаю на Седьмой улице шикарное местечко. Неподалеку. Идем, я тебя пивком угощу. Обменяемся новостями. Отпадно будет.

Шикарное местечко оказалось старым ирландским баром. Над входной дверью висела вывеска: ХОРОШИЙ ЭЛЬ, СЫРОЙ ЛУК, НИКАКИХ ДАМ.

– В общем, – продолжал Клем, – ты меня уже не остановишь. Я отправил письмо.

– По-моему, «дамы» – это мы.

– Идем-идем, – подбодрила меня Фран. – Не будь лохушкой.

– Все так, – ответил отец. – И по закону ты волен поступать, как считаешь нужным. Но эмоционально ты еще очень молод. Очень молод и, если можно так выразиться, очень зациклен на себе. Тебя волнует только верность принципам.

Внутри было шумно и сильно пахло пролитым пивом. Вдоль барной стойки, словно на передовой, собрались плечом к плечу повстанцы Пасхальной недели[79]; они поедали сваренные вкрутую яйца и запивали их крепким портером. Пол был посыпан опилками, а железный потолок был весь в пятнах многолетней копоти от газовых ламп. Большинство присутствующих не обратили на нас никакого внимания. Бармен, правда, посмотрел на нас довольно кисло, но вон не вышвырнул.



– Работа трудная, но кто-то же должен ее делать.

Фран быстро оглядела толпу присутствующих. И, хотя в передней части бара было несколько пустых столиков, почему-то стала пробираться сквозь плотную толпу выпивох, то и дело бросая на ходу что-то вроде «извини, приятель». В задней части помещения обнаружилась небольшая и странно захламленная комнатка, увешанная зернистыми фотографиями бригад Таммани[80] – парней, которые добивались нужных результатов голосования на выборах с помощью полицейских дубинок и звонкой монеты. Не говоря ни слова, Фран двинула прямиком в самый дальний угол, где за столом, стоявшим рядом с угольной плитой, сидели, нахохлившись над кружками с пивом, трое молодых мужчин. Один из них, высокий, худой и рыжеволосый, был в комбинезоне с надписью «Грузовые перевозки Пачелли» на груди, вышитой нелепо, на женский манер. Я постепенно начинала понимать, куда я попала.



– Тебе кажется, что ты мыслишь ясно, но я слышу лишь человека, который разучился слушать свое сердце. Ты думаешь, я не понимаю тебя, но я-то знаю, что если ты увидишь, как сжигают напалмом ребенка или без всякой причины бомбят деревню, для тебя это станет страшным ударом. Можешь приводить сколько угодно разумных доводов, даже в пользу того, чтобы совсем не иметь сердца, но я знаю, оно у тебя есть. Господи, да я двадцать лет наблюдал, как ты растешь. Я гордился, что ты мой сын. Гордился твоей щедростью, твоей добротой, твоей верностью, твоей справедливостью, твоей добродетелью…

Когда мы подошли поближе, стало понятно, что эти трое о чем-то яростно спорят, перекрывая порой негромкий монотонный гул, царивший вокруг; точнее, слышен был воинственный голос лишь одного из них, сидевшего к нам спиной. – А во-вторых, и это самое главное, – говорил он, обращаясь к рыжему парню, – он самая что ни на есть дерьмовая наемная кляча!

– Наемная кляча?! Ну ты уж скажешь!

Рыжий улыбнулся, явно наслаждаясь спором.

Отец осекся: его обуревали чувства. Лишь сейчас Клем осознал, что отец не видит в нем врага и злоба его не взаимна. Ему показалось несправедливым, невыносимым, что отец все еще любит его. Не найдясь, что ответить, Клем распахнул дверь и выбежал в коридор. Чтобы отделаться от охвативших его угрызений совести, он невольно вспомнил о той, на чьем мнении основывались его рассуждения, той, которая разделяла его убеждения, кто свободно, целиком отдала себя ему. Но мысли о Шэрон лишь усугубили угрызения совести, ведь в этот самый день он разбил ей сердце. Разбил жестоко, с безжалостным рационализмом. Сразил Шэрон ее же собственными нравственными доводами, и она прямо ему сказала: “Ты разбиваешь мне сердце”. Эти слова звенели в его ушах, точно она стояла рядом.

– Именно кляча. Выносливости и выдержки у него хватает, а вот тонкости явно недостает. И абсолютно никакой дисциплины.

Маленький человечек, сидевший между двумя этими спорщиками, неловко ерзал на своем стуле. Было заметно, что его искренне беспокоит подобная конфронтация, однако он не вмешивался и переводил взгляд с одного на другого, словно боясь пропустить хоть одно слово.

– И потом, – продолжал воинственный, – его явно переоценивают. Причем даже больше, чем Джо Луиса[81].

– Тут ты совершенно прав, Хэнк.



– Ну и, в-четвертых… а в-четвертых, пошел ты!

– Пошел куда? – переспросил рыжий. – В каком смысле?

Но едва Хэнк стал пояснять, как рыжий, заметив нас, отвлекся и осклабился.

Неизвестно, сколько времени Бекки провела в алтаре, размышляя о том, каково это – прийти к вере, и ела ли она со вчерашнего дня хоть что-то, кроме сахарного печенья. Когда Божья благодать искоренила зло марихуаны, оставив лишь гриппозное жжение в глазах и груди да разрозненные обрывки странных мыслей, Бекки одолели образы выпечки на столах в зале. Ей припомнился сыроватый на вид шоколадный торт, сырно-луковый хлеб, практически полноценный ужин и поднос с лимонными пирожными – она точно видела лимонные пирожные. От голода она даже перестала молиться. Встала и примирительно поцеловала латунь распятья.

– Ягодка! А ты-то что здесь делаешь?

– Грабб?! – словно не веря собственным глазам воскликнула Фран. – Черт меня задери совсем! Мы с моей подругой Кейти просто оказались поблизости и решили зайти выпить пивка.

– Ну надо же, какая приятная случайность, – сказал Грабб.

– Теперь я твоя девушка, – сказала она. – Клянусь.

Случайность? Ну да, примерно сто процентов из ста.

– Так, может, вы к нам присоединитесь? – предложил он. – Это Хэнк. А это Джонни.

От этих слов сладкая дрожь пробрала ее промежность, точно Бекки дала любовную клятву. Эта дрожь была сродни тому восторженному трепету, с которым она созерцала в себе золотое сияние. Быть может, познав радость Христа, став его девушкой, я отрекусь от земных наслаждений, подумала Бекки, – например, от поцелуев с Таннером. Теперь она осознала, что вела себя дурно, целуясь с ним, когда он еще не бросил Лору. И дурно вела себя в ледяной пещере его фургона. Вместо того чтобы поздравить Таннера с тем, что на выступление “Нот блюза” приедет агент, вместо того чтобы разделить его радость, она эгоистично вынуждала его бросить Лору, но теперь Господь указал ей, что делать. Ей нужно извиниться перед Таннером за то, что давила на него. Нужно сказать ему, что, если он хочет просто дружить с ней, встречаться по воскресеньям в церкви, вместе открывать христианство, забыть, что они целовались, она искренне обрадуется и будет дорожить его дружбой.

Грабб притащил к столику еще один стул, а бедолага Джонни притащил второй. Хэнк не пошевелился. И выражение лица у него было такое, словно ему куда больше, чем тому бармену, хочется вышвырнуть нас вон.

– Фран, – сказала я, – по-моему, мне пора.

– Ой, да брось, Кейти, выпей пива. А потом вместе отсюда смотаемся.

Но сначала нужно проверить, не осталось ли шоколадного торта. Почти половина десятого, слушатели наверняка проголодались. Дверь алтаря закрылась за нею, Бекки остановилась в коридоре, чтобы собраться с мыслями. С улицы доносился скрежет – машина чистила снег, в любимом пальто зияла дыра. Бекки теребила нитки, гадая, удастся ли зашить карман. Она вернулась в обыденный мир, где не так-то просто сохранить связь с Богом. Она впервые понимала тех, кто с нетерпением ждет воскресного богослужения.

Ответа она ждать не стала и направилась к Граббу, так что мне досталось место рядом с Хэнком. Грабб налил из кувшина пива в два грязноватых стакана, которыми, похоже, не раз уже пользовались, и поставил их перед нами.

– Так ты что, живешь где-то поблизости? – спросила Фран у Грабба, и тут к ней раздраженно обратился Хэнк:

– Ты не возражаешь, если мы продолжим? Мы тут кое-что обсуждали, когда вы объявились.

Должно быть, она все-таки чуточку была под кайфом, потому что некоторое время таращилась на карман, но так ничего и не придумала, как вдруг из приемной донеслись шаги. В коридор вышел мужчина средних лет с густыми бакенбардами и такими кудрявыми волосами, точно сделал химическую завивку. На мужчине был абрикосовый кожаный пиджак с широкими лацканами. Заметив Бекки, мужчина просиял.

– Да ладно тебе, Хэнк. Продолжайте, продолжайте.

– А что тут продолжать-то?

– О, привет, – сказал он. – Привет.

– Хватит, Хэнк. Как я понял, ты считаешь его наемной клячей, но ведь он, черт побери, предтеча кубизма!

– Кто это сказал?

– Вы заблудились?

– Пикассо.

– Извините, – сказала я, – вы, ребята, насчет Сезанна спорите?

– Нет, просто гуляю.

Хэнк кисло на меня глянул.

– А насчет кого же, мать твою?

– Мне показалось, вы говорили о боксерах.

Бекки думала, мужчина уйдет и она отправится за выпечкой, но он подошел к ней, протянул руку.

– Это же просто аналогия! – презрительно бросил Хэнк.

– Хэнк и Грабб – художники, – пояснил Джонни.

– Гиг Бенедетти.

Фран даже поежилась от удовольствия и весело мне подмигнула.

– Но, Хэнк, – осторожно продолжал тот же Джонни, – неужели ты не находишь, что его пейзажи прелестны? Ну, те, в зеленых и коричневых тонах?

Не ответить на пожатие было бы невежливо.

– Нет, – отрезал Хэнк.

– О вкусах не спорят, – утешила я Джонни.

– Извините, не расслышал вашего имени, – сказал он.

Хэнк снова посмотрел на меня, но теперь уже более внимательно. Я не могла бы сказать точно, что он собирается сделать: возразить мне или попросту меня стукнуть. Возможно, он тоже не был уверен в своих действиях. Но прежде чем мы успели это выяснить, Грабб громко окликнул какого-то только что вошедшего человека:

– Эй, Марк, привет!

– Бекки.

– Привет, Грабб.

Марк с серьезным видом поздоровался, кивнув каждому из мужчин. Меня и Фран он, похоже, даже не заметил, да никто и не подумал нас ему представить.

– Рад познакомиться, Бекки.

Он сел за соседний столик, и Грабб тут же к нему присоединился. Я и глазом моргнуть не успела, как Фран последовала за Граббом, оставив меня одну на растерзание Хэнка. Но меня ее отсутствие не слишком расстроило; я была занята: передо мной был Хэнк Грей, и я глядела на него во все глаза. Непоколебимый Генри Грей. Он действительно был, пожалуй, чуть ниже Тинкера ростом, явно старше, и Хэнк выглядел в точности так, как выглядел бы Тинкер после двухнедельного голодания и грубой бесприютной жизни.

– Ты видела его картины? – спросил у меня Джонни, незаметно указывая на Марка. – Грабб называет их пачкотней.

Он выжидательно улыбнулся, точно и не собирался уходить. Она была на дюйм-другой выше него.

– И в этом тоже он полностью не прав, – похоронным тоном вставил Хэнк.

– А какие картины пишешь ты? – спросила я.

– Вы… пришли на концерт? – спросила Бекки.

Он некоторое время оценивающе меня рассматривал, словно пытаясь понять, заслуживаю ли я ответа.

– Я пишу реальные вещи, – наконец сказал он. – Красивые вещи.

– Вообще-то да. Хотя в такой вечер даже не знаю. Второй концерт, на который я надеялся попасть, уже отменили.

– Вещи? Мертвые вещи? Натюрморты?

– Ну, вазы с апельсинами я не пишу, если ты это имеешь в виду.

Она явно была под кайфом. Соображала не сразу. Наконец ее осенило:

– А разве вазы с апельсинами не могут быть красивыми?

– Теперь уже не могут.

– Вы агент?

Он потянулся через стол, взял в руки пачку сигарет «Лаки Страйк», лежавшую перед Джонни, и показал мне.

– В некотором роде.

– Вот красивая вещь, – сказал он. – Корпус корабля красный, а гаубица зеленая. И концентрические круги. Все эти цвета имеют конкретный смысл. И конкретную форму.

И Хэнк вытащил из пачки сигарету, даже не спросив у Джонни разрешения.

– Как, вы сказали, вас зовут?

– Вот это картина Хэнка, – сообщил мне Джонни и указал на полотно, прислоненное к ведерку с углем.

– Гиг – Гульельмо, для смелых. Гиг Бенедетти.

По лицу Джонни сразу было видно, что Хэнка он просто обожает. И не только как художника. Он, похоже, находился под впечатлением от всей жизненной программы Хэнка. Видимо, тот для него являл собой некий новый тип американца.

Мне, впрочем, было нетрудно понять, где истоки воззрений Хэнка. Он являлся представителем того нового поколения художников, которые пытались не только перенять хемингуэевский этос вечной корриды, но и перенести его на холст; а если не на холст, так хотя бы на тех невинных жертв, которые оказались с ними рядом. Почти все эти художники были людьми мрачными, самоуверенными и брутальными, но самое главное – они не боялись смерти, что бы это ни значило для них, целыми днями стоящих перед мольбертом. Сомневаюсь, что Джонни, восхищаясь Хэнком, имел хоть какое-то представление о том, сколь модным становится подобное отношение к жизни, а также какого уровня счет в аристократических банках поддерживает это грубо-показное безразличие к смерти.

– Вы приехали на “Ноты блюза”?

Продемонстрированная мне картина явно была написана той же рукой, что и митинг портовых грузчиков в комнате Тинкера. На ней была изображена погрузочная платформа скотобойни. На переднем плане была вереница припаркованных грузовиков, а на заднем как бы нависала надо всем огромная неоновая реклама в виде светящегося кастрированного бычка и названия фирмы «Вителли». В целом цвета и линии рисунка являли собой некий упрощенный вариант творений Стюарта Дэвиса.

Да, все это весьма сильно смахивало на Стюарта Дэвиса.

Похоже, она его впечатлила. Он скользнул взглядом по ее лицу, по телу, вновь поднял глаза и посмотрел ей в лицо.

– Ганзевоорт-стрит? – спросила я.

– Верно, – сказал Хэнк, явно впечатленный моей наблюдательностью.

– Вы либо ловко угадали, либо вы та, кто мне и нужен.

– Почему ты решил изобразить здесь рекламу «Вителли»?

– Потому что он там живет, – сказал Джонни.

– А кто вам нужен?

– Потому что я никак не мог выбросить ее из головы, – поправил его Хэнк. – Неоновая реклама действует, как эти чертовы сирены. Приходится привязывать себя к мачте, если хочешь ее просто нарисовать. Ты понимаешь, о чем я?

– Не совсем. – Я посмотрела на картину. – Но твоя картина мне нравится.

– Та, которая поет. Мне говорили, у нее такой голос, что ушам своим не поверишь.

Хэнк поморщился.

– Это тебе не какие-то декорации, сестренка. Это наш мир.

И опять Бекки не сразу сообразила, о ком речь, а когда сообразила, ее охватил страх. Голос – это явно о Лоре. Бекки только сейчас вспомнила о встрече с Лорой за церковью. Точно вела машину пьяной, попала в аварию, скрылась с места преступления и начисто все забыла.

– Сезанн тоже рисовал наш мир.

– Ну да, всякие фрукты, кувшины, полусонных женщин. Никогда это нашим миром не было! Это был мирок тех, что мечтают стать королевскими живописцами.

– Вы, наверное, имеете в виду Лору, – предположила она.

– Извини, но я совершенно уверена, что и те живописцы, что искали покровительства знатных лиц, создали немало знаменитых исторических полотен и портретов. Натюрморты, разумеется, – это несколько более личная форма самовыражения.

Хэнк некоторое время молча созерцал меня, потом спросил:

– Лора, да, кажется, так. Очевидно, вы не она, раз вы Бекки.

– Тебя кто сюда прислал?

– Что?

– Очевидно.

– А может, ты председатель какого-нибудь дискуссионного клуба? Или еще что-нибудь в этом роде? Все это, может, лет сто назад и впрямь было как ты говоришь, но, как только такое искусство оказалось вымоченным в слезах всеобщего восхищения и обожания, тот, кто для одного поколения был гением, в следующем поколении превратился в сифилитика. Ты когда-нибудь работала на кухне?

– Конечно.

– Жаль, а я понадеялся было. Снегу навалило десять дюймов. И я торчу здесь только для того, чтобы послушать, как эта девица поет.

– Правда? В летнем лагере? В столовой общаги? В армии, например, если тебе влепят КП[82], то, вполне возможно, придется за полчаса почистить и порубить целых сто луковиц. Луковый сок так въедается в кожу на кончиках пальцев, что от его запаха неделями не избавиться, его каждый раз чувствуешь, даже принимая душ. Вот во что в наше время превратились апельсины Сезанна, да и его пейзажи тоже. В луковую вонь, пропитавшую пальцы. Согласна?

– Пожалуй.

– Ну, еще бы!

На этот раз Бекки сообразила мгновенно – и тут же обиделась. Гигу следовало бы ждать выступления Таннера, а не Лоры: он такой же талантливый и вдобавок к чему-то стремится. А Лоре плевать, есть у них агент или нет.

Я украдкой посмотрела на Фран: вдруг она поймет, что нам уже пора уходить, но она моих взглядов не замечала, перебравшись к Граббу на колени.

Как и большинство воинственных людей, Хэнк со своими речами довольно быстро надоедал; я чувствовала, что уже устала от него, то есть у меня были все основания сказать ему «всего хорошего» и удалиться. Но я никак не могла забыть чисто инстинктивное предположение Тинкера насчет того, что мы с Хэнком в чем-то похожи и непременно друг другу понравимся. В общем, я решила идти напролом и спросила:

– Итак, ты брат Тинкера, верно?

– Вообще-то это группа Таннера, – поправила Бекки.

Мое заявление его явно ошеломило. Было заметно, что для него это в высшей степени неожиданно, и он не представляет, как ему реагировать; да и говорить на эту тему ему, похоже, было не слишком приятно.

– Верно, Таннера. Мы с ним сегодня разговаривали. Славный малый. Ваш друг?

– Ты-то откуда Тинкера знаешь?

– Мы друзья.

– Да, очень хороший друг.

– Да ну?

– А почему это так тебя удивляет?

Он вновь смерил ее глазами, задержав взгляд на груди. Последнее время взрослые мужчины все чаще и чаще таращились на ее грудь, особенно в “Роще”. Что за мерзость.

– Ну, он никогда не увлекался подобными туда-сюда… В общем, интрижками.

– А может, у него появились и более приятные варианты времяпрепровождения.

– О-о-о, прекрасно, если это действительно так. И, возможно, кое-что из этого ему даже удастся – если та похотливая сука, что им манипулирует, не вмешается.

– Так вы его девушка? – непринужденно поинтересовался Гиг.

– Она тоже мой друг.

– Ну, как ты сама сказала, о вкусах не спорят. Так?

– Не совсем.

И Хэнк вытащил из пачки Джонни еще одну сигарету.

И где только этот тип мог встретиться с Ивлин Росс? И почему он так ее презирает? – никак не могла понять я. Выбросить бы его самого через ветровое стекло, вот тогда сразу стало бы ясно, надолго ли хватит его самоуверенности! Еще вопрос, сумел бы он настолько восстановиться, как это сделала Ивлин? Я так разозлилась, что, не удержавшись, спросила:

– Ну и ладно. Может, пойдем выпьем?

– А что, Стюарт Дэвис рисовал сигареты «Лаки Страйк»?

– Не знаю. А что, он действительно их рисовал?

– Нет, спасибо.

– Я-то думал, концерт в церкви вряд ли начнется поздно? Думал, часам к девяти, к половине десятого управлюсь. Но нет, сперва нам придется послушать Питера Пола и Бетти Лу. Нам придется послушать Донни Осмонда Сантану и “Белолилии”. Я не клеюсь к вам, Бекки. Или, как вы выразились, не совсем. Просто тут недалеко есть кабачок. А то наших звезд, поди, еще час ждать.

– Конечно, рисовал. Ведь подумать только, до чего твои картины похожи на его творения! Как в плане урбанистической образности, так и по основным цветам и упрощенным линиям.

– Прелестно! Тебе бы следовало зарабатывать себе на хлеб, препарируя лягушек.

– Я не пью, – ответила Бекки, словно причина заключалась в этом.

– Этим я тоже занималась. Неужели в квартире твоего брата нет ни одной картины Стюарта Дэвиса?

– Неужели ты думаешь, что Тедди вообще известно, кто такой Стюарт Дэвис? Черт возьми! Да он готов и оловянный барабан себе купить, если я ему это посоветую.

– Пфф.

– А твой брат, похоже, не столь плохого мнения о тебе.

– Да? Так, может, ему следовало бы это мнение переменить?

– И еще я фактически с Таннером, так что…

– Знаешь, я пари готова держать, что в армии тебе чаще других приходилось быть на КП.

Хэнк так расхохотался, что в итоге даже закашлялся. Потом схватил свой стакан, поспешно со мной чокнулся и даже впервые за весь вечер мне улыбнулся.

– Ладно, ладно. Факты есть факты. Тем больше для вас причин познакомиться со мной поближе. Я молю Бога, чтобы эти ребята… постойте-ка. А вы-то в группе?

– Это ты правильно заметила, сестренка.

Когда мы наконец встали, собираясь уходить, Хэнк расплатился за всех. Он вытащил из кармана пачку новеньких банкнот, отсчитал несколько штук и небрежно бросил на стол, словно какие-то фантики. А как насчет цвета и формы этих банкнот? – захотелось спросить мне. Какова их конкретная жизненная цель? Разве это не настоящие вещи? Разве это не объекты, достойные восхищения?

– Нет.

Видел бы сейчас Хэнка его личный банковский менеджер!

* * *

– Тем хуже. В том смысле, что если мы с ними не заключим контракт, получается, зря я в такой снегопад перся за восемь миль и слушал Питера Пола с Бетти Лу. Я уже настроен благосклонно, если вы понимаете, о чем я, и если мы все-таки заключим контракт с группой, мы с вами частенько будем видеться. Так почему бы не выпить за знакомство?

После того посещения ирландского бара я была почти уверена, что больше никогда не увижусь с Фран. Но она ухитрилась где-то раздобыть мой номер телефона и как-то в дождливую субботу позвонила мне с извинениями, что тогда меня бросила. Она сказала, что хотела бы как-то загладить свой промах, и пригласила меня в кино. Но вместо кино мы с ней переходили из одного бара в другой и в итоге провели время весьма весело, почти как в старые времена. Когда же я все-таки решилась спросить, зачем ей понадобилось прикладывать столько усилий и меня выслеживать, она ответила: «Это просто потому, что мы с тобой очень похожи».

– Не могу. Вообще-то мне сейчас надо…

Мы действительно были примерно одного роста, у обеих были каштановые волосы и карие глаза, обе выросли в двухкомнатных квартирах на том берегу реки, что противоположен Манхэттену. И, наверное, тем дождливым субботним вечером подобной схожести нам оказалось достаточно. Мы немного покружили по городу и расстались, но вечером в начале июня она снова позвонила и спросила, не хочу ли я завтра поехать в Белмонт на пробный заезд.

Мой отец питал здоровое отвращение к любым рискованным затеям. И полагал, что наивернейший путь к гибели – это положиться на доброту незнакомцев. Так что я никогда не играла в канасту даже со ставкой в один пенни и не спорила на палочку жвачки, кто первым осмелится бросить камень в окно директора школы. А уж на скачках я и вовсе никогда не бывала. Потому и не поняла, что Фран имеет в виду.

– Наводящий вопрос: почему вы не в группе?

– Пробный заезд?

Оказалось, что в среду перед Бельмонт-Стейкс[83] ипподром открыт для тех лошадей, что «вошли в список», чтобы жокеи дали животным возможность почувствовать, что им предстоит. По словам Фран, это было зрелище куда более увлекательное, чем сами скачки, – поистине невероятное заявление, потому что мне и сами-то скачки по кругу представлялись изрядным занудством.

– Я? У меня нет музыкальных способностей.

– Извини, – сказала я, – но в среду я вообще-то работаю.

– В том-то вся и прелесть! Они открывают ипподром на рассвете, чтобы каждая из лошадок успела пробежаться, пока еще не слишком жарко. Мы быстренько доедем туда на поезде, полюбуемся на лошадок и к девяти вполне успеем вернуться. Поверь, я миллион раз так делала.

– Они есть у всех. Вы на бубне играть не пробовали?



Она впилась в него взглядом. На шее у Гига висела золотая цепь.

Когда Фран сказала, что ипподром открывается на рассвете, я решила, что это просто фигура речи и на самом деле мы выедем на Лонг-Айленд где-нибудь в седьмом часу утра. Но это отнюдь не было фигурой речи. А поскольку в начале июня утро наступало в начале пятого, то в 4.30 Фран была уже у меня. Свои волосы она закрутила на макушке высоченным узлом.

Поезда пришлось ждать минут пятнадцать. Он с грохотом подлетел к перрону, словно явившись из другого века. В вагонах тусклые лампы высвечивали обломки минувшей ночи – уборщиков, пьяниц и танцовщиц из ночных клубов.

– Я почему спрашиваю, – пояснил он, – вид у вас – отпад. Я прям вижу вас на сцене.

Когда мы приехали в Белмонт, солнце только еще начинало всходить и делало это с трудом, словно борясь с собственной силой тяжести. Фран, похоже, тоже боролась с собственной силой тяжести и из-за этого была невероятно оживленной, настолько, что это даже действовало на нервы.

– Давай, давай, копуша, шевели копытами!

Бекки попыталась прогнать из головы туман и прикинуть, стоит ли любезничать с Гигом, склонит ли это его к тому, чтобы заключить контракт с “Нотами блюза”, и нужен ли вообще Таннеру в агентах такой мерзкий тип. В тумане маячило неприятное известие, что Гиг приехал послушать Лору.

Обширная парковка перед ипподромом была совершенно пуста. Когда мы ее пересекали, я заметила, что Фран внимательно изучает здание ипподрома.

– Вот сюда, кажется, – сказала она без особой, впрочем, уверенности и направилась к служебному входу.

– Вот что я вам скажу, – не унимался тот. – Возможно, по моим словам вы решили, что я к вам клеюсь, хотя вам наверняка к этому не привыкать. Вы очень симпатичная девушка. И мне нравится, что, судя по вашему наряду, вы, так сказать, сами это понимаете. Я впервые вижу, чтобы люди одевались настолько убого. Говнодавы, комбинезоны, теплое белье – это что, секта какая-то?

Я же, указывая на вывеску ВХОД, спросила:

– А может, лучше сюда?

– Так принято в церковной молодежной группе.

– Точно!

– Погоди секунду, Фран. Мне надо кое о чем тебя спросить. Ты здесь когда-нибудь раньше бывала? То есть хотя бы раз?

– Конечно. Сотни раз.

– С которой вы не хотите иметь ничего общего. Понимаю. Вы поэтому и прятались, да?

– Тогда у меня еще вопрос. Когда ты о чем-то говоришь, ты не могла бы хоть когда-нибудь не врать?

– Это что, двойное отрицание? Знаешь, я с этим правилом английской грамматики не очень-то в ладу. А теперь можно я у тебя кое-что спрошу?

В алтаре Бекки поклялась Иисусу жить по его заветам и не бояться в этом признаваться. Теперь она понимала, сколько смелости нужно, чтобы быть христианкой в обыденном мире.

Она ткнула себя в грудь.

– Мне идет эта блузка?

– Нет, – ответила Бекки. Я пришла сюда помолиться.

И прежде чем я успела ответить, она еще сильнее оттянула вырез, чтобы лучше была видна соблазнительная ложбинка между грудями.

Добравшись до главного входа, мы миновали пустые билетные кассы и турникет и стали подниматься по узкой аппарели на трибуны для зрителей, находившиеся под открытым небом. Стадион выглядел таинственно и казался каким-то словно замершим. Над беговыми дорожками висел зеленоватый туман, и казалось, что перед тобой вот-вот откроется поверхность пруда или озера, какие часто встречаются в Новой Англии. На пустых трибунах там и сям виднелись редкие зрители, такие же, как мы, ранние пташки. Они сидели группками по два-четыре человека.

– Вот это да. – Гиг рассмеялся. – Хотя чему удивляться, мы же в церкви. Но… простите за прямоту. Я не знал.

Мне показалось, что для июня как-то холодновато. И, похоже, не мне одной. В нескольких шагах от нас какой-то мужчина в стеганой куртке держал в руках стаканчик с дымящимся кофе.

– Что ж ты меня не предупредила, что будет так холодно, – упрекнула я Фран.

– Ничего страшного. Если честно, я сегодня впервые молилась.

– Ну, ты же знаешь, каким переменчивым бывает июнь.

– Нет, каким бывает июнь в пять утра, я не знаю, – сказала я. – Вон, все горячий кофе пьют.

– Я, как всегда, вовремя.

Она толкнула меня в плечо.

– Ну что ты все ноешь!

Извиняться за молитву было неправильно, но Бекки не хотелось, чтобы из-за нее пострадали “Ноты блюза”.

Похоже, она вновь изучала обстановку. На этот раз ее интересовали люди на центральных трибунах. Чуть правее от нас я заметила какого-то высокого худого человека в клетчатой рубашке, который отчаянно махал нам рукой. Оказалось, что это Грабб в компании все того же незадачливого Джонни.

Мы поднялись туда, где они сидели, и Грабб, обняв Фран за плечи, посмотрел на меня и спросил:

– Я одна такая, – пояснила она. – Группа не религиозна.

– Ты ведь Кэтрин, да?

Я кивнула, слегка удивленная тем, что он помнит мое имя.

– Да пусть верят хоть в Кришну, лишь бы вовремя выходили на сцену и играли шлягеры. Кстати, насчет бубна я совершенно серьезно. В душе вы можете быть сколько угодно христианкой, лишь бы публика выпивку покупала. Это маленькая грустная тайна нашего ремесла. Что-то для ушей, что-то для глаз. – Он вновь смерил ее глазами. – Пропустим еще по одной.

– Она замерзла, – сказала Фран. – И до смерти хочет горячего кофе.

Грабб ухмыльнулся, вытащил из рюкзака плед и сунул его мне. Потом извлек оттуда термос и передал его Фран, а сам с видом уличного фокусника снова принялся шарить в рюкзаке и в итоге достал оттуда пончик с корицей, водрузив его на кончики пальцев. Этого оказалось вполне достаточно, чтобы он навсегда завоевал мое расположение.

– Прошу прощения, – сказала Бекки. – Но я очень проголодалась. Пойду поем.

Фран налила мне кофе в бумажный стаканчик, и я скорчилась над ним, закутавшись в плед, точно солдат времен Гражданской войны.

Выяснилось, что Грабб с детства посещал ипподром вместе с родителями, так что сегодняшний пробный заезд был для него словно возвращение в летний лагерь, а сам он был исполнен сладкой ностальгии и детской радости. Он быстренько все нам разъяснил – и какова длина беговой дорожки, и как проводится квалификация лошадей, и как важны соревнования клубов «Белмонт» и «Саратога», – а затем, понизив голос, указал на лужок при ипподроме:

Гиг оттянул абрикосовый рукав, посмотрел на огромные часы.

– А вот и первая лошадь.

И точно по сигналу вся немногочисленная пестрая толпа зрителей встала.

– Не уверен, что мы успеем поужинать, но что-нибудь солененькое в том кабачке наверняка есть.

На жокее не было той яркой клетчатой формы, которая помогает отличить его от соперников. Он был в самом обыкновенном коричневом комбинезоне, какие носят в гараже помощники главного слесаря. Когда он выводил лошадь на трек, было видно, что из ее ноздрей вырываются клубы пара. Вокруг стояла полная тишина, и даже тихое ржание лошади было слышно за пятьсот шагов. Жокей быстро переговорил о чем-то с мужчиной, у которого на шее висел свисток (вероятно, это был тренер), взлетел в седло и немного проехал легким галопом, чтобы лошадь могла оглядеться. Затем он сделал круг и занял стартовую позицию. Тишина вокруг стала абсолютной. А потом конь и всадник без стартового выстрела сорвались с места.

– Группа очень обрадуется, что вы здесь, и… увидимся позже, ладно?

Топот лошадиных копыт долетал до трибун в несколько приглушенном виде, и было видно, как вслед за ударами копыт в воздух взлетают клочки вырванного дерна. На первом круге жокей, похоже, особо не спешил; он сидел прямо, и голова его примерно на фут возвышалась над головой лошади. Но на втором круге он заставил лошадь бежать быстрее, а сам, прижав локти к телу и плотно обхватив ляжками ее бока, прильнул к шее лошади и нашептывал ей что-то ободряющее. И она ему явно отвечала. Даже издали было заметно, как сильно возросла ее скорость; теперь она буквально летела над землей, вытянув вперед морду и отбивая копытами четкий ритм. После дальнего поворота, когда она снова повернула в нашу сторону, топот ее копыт стал громче, а скорость все увеличивалась, пока она стрелой не перелетела через воображаемую финишную черту.

И она убежала, буквально убежала прочь – боялась, что он увяжется следом. В Нью-Проспекте ей достаточно было презрительно вскинуть бровь, чтобы отвадить самых настойчивых парней, а когда в “Роще” с ней заигрывало старичье, Бекки ледяным тоном интересовалась: “Что будете заказывать?” Если она все-таки станет девушкой Таннера, хотя и решила ему отказать, она очутится в мире взрослых мужчин, таких, как Гиг. И нужно учиться играть в эту игру – хотя бы для того, чтобы помогать Таннеру. При мысли о том, что ее внешность может ему помочь, Бекки стало неуютно. Когда она видела, как люди флиртуют, она думала, что они хотят секса, а секс казался ей мерзостью, греховным занятием. А в свете нового религиозного опыта – и того греховнее. Таннер, конечно, милый, но ведь он наверняка занимается сексом с Лорой. Может, лучше и правда оставить его в покое, ограничиться дружбой.

– Этого коня зовут Привой, – пояснил Грабб. – Он фаворит.