– Павел.

Я на всякий случай на шаг отступил от Жени. Ее хахаль не только превосходил меня в росте, но и выглядел на порядок массивнее. Передо мной стоял не просто качок. Жесткий взгляд, осанка, мнимо расслабленная поза – все выдавало в Павле если не военного, то как минимум человека, наученного применять силу.

– Я брат Жени, – объяснил он. – Вас как зовут?

– Арнольд. Я из России, как и вы.

– Путешествуете?

– Слоняюсь по Европе, так ближе к истине.

– Хорошее занятие. Если финансы позволяют, конечно. А заходите к нам в гости как-нибудь? Завтра, например.

Павел назвал адрес в Маре. Я обещал навестить их. Женя законфузилась и ничего не сказала на прощание.

Я не поверил Павлу. Чернявый, с почти плоским лицом, он меньше всего напоминал брата. Этот шкаф скорее смахивал на наемника из ЧВК, который завел себе любовницу в Париже и теперь отслеживает ее по мобильному сигналу. Кто я для этого громилы? Положивший глаз на его собственность соперник? Или соотечественник, с которым подвернулся шанс поговорить о родных дорогах, дураках и Путине?

И все же я чувствовал себя счастливым. Ночью, нырнув, как выражаются, в постель, я поймал себя на дикой мысли. Я был убежден, что нас с Женей познакомил иудейский Бог. Не бредятина ли?

Здесь надо сделать отступление. По молодости я не раз затевал что-то сомнительное. Держал великий пост по всей строгости, спускался в заброшенную шахту. Даже со стартаперами связывался. О, это такие личности, что готовы любому встречному прожужжать уши своими офигительными проектами. Конченые эгоисты. Они полагают, будто мир даст им парить в свободном полете и срывать с неба звезды безо всяких последствий. Когда третьему подряд стартаперу не хватило элементарной тактичности извиниться передо мной за отнятое время, я прекратил якшаться с этими авантюристами. С тех пор слово «перспективный» вызывает лютый смех. Хотя тут уже в лирику ударяюсь.

На следующее утро после прогулки я проснулся окрыленным. Радовало буквально все: свежий ветер из форточки, кофейный аромат, улыбка доставщика. Короче, настроение располагало к глупостям.

В тот же день я навестил Женю. До вечера уверял себя, будто вчерашняя встреча – это лишь забавный эпизод, сладкий сон. А в шесть красиво приоделся в бутике, прихватил бутылку шабли и наведался в гости. Я отдавал себе отчет в том, что затеваю что-то сомнительное. Более того, ввязываюсь в нехорошую историю. И все-таки предстоящее приключение, думал я, окупало риски. К тому же у меня имелась кое-какая страховка: я был богат. Павел, как военный, чуял такие вещи за версту и потому соблюдал субординацию. Недаром при знакомстве он держался вежливо. Так что приступы «братской» ревности мне не грозили.

Мои новые знакомые снимали двухкомнатную квартирку на узенькой пешеходной улице. Окна выходили на ресторанчик с террасой. Это наводило на мысли, что Павел не так прост, раз платит аренду в престижном районе.

Женя к моему приходу нарядилась в синее платье с красными и желтыми крапинками. Она бесшумно скользила по полу в голубых носках, от нее пахло цветочно-медовым парфюмом. Павел встретил меня в черной футболке без рукавов и серых брюках с множеством карманов.

– Мы гадали, придете вы или нет. Сестра ставила на то, что придете.

– А вы нет?

– Я ставил на то же самое!

Мы разместились в гостиной. Стены украшали черно-белые открытки, подсвеченные желтыми гирляндами. На аккуратно заправленной постели возлежал плюшевый тюлень. В углу, под навесной книжной полкой, устроилась акустическая гитара. Из вазочек на подоконнике торчали сушеные травы и цветы. В общем, усредненный набор хорошей старшеклассницы или студентки – в меру прилежной, в меру творческой.

– Вино прибережем на потом, – распорядился Павел, раскладывая стол-книжку. – Сначала ужин. Женя луковый суп сварила.

После отменного супа я заказал по телефону закуски: рокфор, улитки, фуа-гра, свежие овощи. В ожидании снеди мы разговорились, и Павел подтвердил мою догадку. Он служил наемником во французской частной военной компании, а на днях приехал в отпуск к сестре.

– Обеспечиваем порядок, – кратко описал он свой род занятий.

– Где именно, если не секрет?

– В горячих точках. Сомали, Центрально-Африканская Республика. А вы чем на хлеб с маслом зарабатываете?

– Все предельно скучно, – ответил я. – Инвестирую в выгодные проекты. Держу акции в «Лукойле», в «Сбербанке».

Само собой, я умолчал, что мой отец занимает высокий пост в «Лукойле». С одной стороны, это выглядело бы как детское хвастовство. С другой, Павел и сам догадывался, что перед ним не одинокий биржевой волк.

– Зато с сестренкой не соскучишься. Она обычно избегает представительных людей, стесняется. Странно, что вас не дичится.

Женя поморщилась, словно проглотила что-то кислое.

– Разве в Сорбонне мало представительных людей? – удивился я.

– Я про внеучебную жизнь, назовем это так. У Жени страсть знакомиться с маргиналами. С бабками, с попрошайками, а то и с кем похуже. Однажды с какими-то крашеными волонтерами умотала в лагерь для мигрантов. Тут который, под Парижем. Понаехали сюда из Сирии, из Египта, палатки раскинули, как будто им маслом намазано. В этот лагерь волонтеры и катаются. Привозят одежду, еду готовят, весело им. Женю я там выловил и приложение ей на телефон загрузил. Пусть под надзором будет, хотя бы пока я во Франции.

Женя притворно надула щеки и пригрозила Павлу пальцем.

Доставили еду. От бокала шабли Женя оживилась. Она настроила гитару и сыграла что-то старое, чуть ли не советское. Голос у девушки оказался глубоким и пронзительным, совсем не как у скамеечных профанов, которые предлагают вам душевность и ничего кроме. Прекратив пение, Женя повязала мне голову шарфом и без слов принялась делать Павлу массаж плеч. Поначалу я забеспокоился, что это прелюдия к тройничку, о котором меня не предупреждали, но быстро сообразил, что и военный растерян не меньше моего. Чтобы разрядить напряжение, Павел подлил всем вина и сбивчиво рассказал анекдот про пьяных русских.

Вслед за вином на столе появилась водка. Женя от нее отказалась, я же чисто из солидарности урезонил стопочку. Павел справился с бутылкой самостоятельно. Хотя я был вправе ждать от него пикантных биографических подробностей, мой новый знакомый не поведал ничего увлекательного ни о семье, ни о горячих точках.

– Спой нам, пожалуйста, – попросил я Женю.

Она прищурилась и провела ногтями по струнам. По первым аккордам стало ясно, что я зря предложил. Женя сбацала что-то непристойное, с матерщиной и антифашистскими лозунгами.

Покидая приветливую квартирку, на лестничной площадке я учуял запах раскуренной конопли. Он оживил в памяти студенческие времена. И так уже порядочно размякший, я вконец растаял от умиления. Мне захотелось дышать русским воздухом, ходить по русской земле. Все это не воспринималось как глупость. Наоборот, я гордился своей кровью.

Я начал часто видеться с Женей и Павлом. Чем дальше мы общались, тем сильнее я запутывался. Сквозящая между ними неловкость озадачивала. Это не братско-сестринский союз, отмечал я, и не связь двух любовников. Если бы эта чудная парочка спала друг с другом, она непременно выдала бы себя – через переглядывания, через двусмысленные шутки, через тактильные ритуалы. Павел же, грозный и самоуверенный, казалось, смущался перед Женей.

Более того, он не ревновал меня к ней.

Я поражался переменам в настроении Жени. Ее лицо без видимых причин то делалось взволнованным, то принимало незначительное, будничное выражение. Она словно говорила: «Я знаю, что обаятельна в любом своем обличье, поэтому мне нет нужды притворяться обаятельной». В такие минуты я с усмешкой вспоминал прямолинейную шотландскую вдову с ее одномерной, пусть и напористой страстью.

Иногда чудилось, будто Павел сбагривал мне Женю. Он, к примеру, ретировался из дома по срочным делам или в последний момент отказывался от прогулки. Меня это и радовало, и напрягало.

Однажды я встретил Женю после занятий и повел в элитный винный бар, намереваясь затем пригласить ее к себе. При виде меню она занервничала. Чтобы успокоить ее, я брякнул, что цена – это не более чем комбинация цифр, не отражающая сути продукта. От этой шутки девушка только пуще затушевалась, и мне стоило трудов деликатно убедить ее выпить бокал бургундского и попробовать брускетты с баклажаном. Без мрачных деталек не обошлось. Когда на краю бокала остался алый след от помады, Женя раздраженно стерла его. Разумеется, затею с приглашением домой я тогда отбросил.

Следующим вечером я позвал ее бродить по Монмартру и угадал. Женя веселилась, здоровалась с уличными художниками и болтала без умолку. Меня потчевали историями о преподавателях и университетскими страшилками. Я купил бутылку «Кампари», и мы по очереди пили из горла горький апельсиновый ликер, дурачась и кривляясь как школьники. Брызнул короткий дождь. Фонарные огни красиво отражались в его каплях.

– Это оптическое явление называется корпускулярно-сепарабельной дифракцией, – не моргнув глазом придумал я физический термин.

– Ого!

Девочка не заподозрила подвоха. На ступеньках перед Сакре-Кер она принялась делать мне массаж воротниковой зоны. В моем затылке собралось тепло, я чуть не лишился сознания от накатившего на меня восторга.

В тот вечер я так и не решился ни позвать Женю домой, ни хотя бы поцеловать. Это не вязалось с моими представлениями о себе. Раньше самый длинный путь от знакомства до постели занимал у меня десять дней. Теперь же я робел лишний раз прикоснуться к девушке. Она воплощала собой очарование, непосредственность, безгрешность – словом, что-то отдаленное эпохами, утерянное в веках.

Я пил горький ликер и вдыхал его пары, чтобы не терять связи с реальностью.

Я искал повода тактично разузнать у Жени о ее запутанных взаимоотношениях с Павлом и не находил. Меня даже посещала идея спросить напрямую, которую я, к счастью, не воплотил. Некоторые считают, что короткая дорога самая верная, но это афористичная чушь. Двигаясь короткой дорогой, вы гарантированно расшибете себе лоб на пересеченной местности.

Случай нашелся сам. После очередного визита в квартирку на тихой улице Павел взялся меня проводить.

– Читаю ваши мысли, – произнес он. – Вы сомневаетесь, сестра ли она мне. И напрасно сомневаетесь. Выслушайте меня. Я чувствую к вам доверие.

Павел рассказал, что его отец – капитан ФСБ – по меркам девяностых был человек добрый, умный, честный. И, без поправок на девяностые, несчастливый. Женился он рано и по любви. Жена умерла, когда Павлику исполнилось шесть месяцев. Вдовец в меру способностей самолично занимался воспитанием сына до тех пор, пока сослуживец не порекомендовал отдать семилетнего уже мальчонку в кадетскую школу-интернат. Павел плакал, расставаясь с отцом и покидая родной Петрозаводск. А попав в Москву, успокоился и прекратил ностальгию по темному и невеселому гнезду.

За кадетской школой последовало командное училище. Летом Павел отправлялся на каникулы к отцу и каждый год отмечал его растущую отрешенность, которую не сглаживали ни повышения по службе, ни сыновние приезды. В одно из таких появлений Павел застал в доме худенькую девочку с непокорными локонами – Женю. Отец сказал, что она сирота и взята на прокормление – он натурально так выразился, без подробностей. Сирота производила странное впечатление. Она постоянно молчала и пряталась от Павла в шкафу или за креслом.

Случилось так, что последующие два года Павел безвылазно провел в Москве, а посредине заключительного курса получил от папаши длиннющее письмо. Отец, привычно сухой и сдержанный, сообщал о смертельной болезни и умолял приехать. Павел из гордости выждал неделю и полетел в Петрозаводск. Отец, чрезвычайно обрадованный сыну, обнял его исхудалыми руками, загипнотизировал испытующим взором и взял слово, что Павел исполнит последнюю родительскую волю.

– Она твоя сестра, – указал отец на Женю. – Береги ее.

Матерью Жени оказалась сослуживица отца Тамара. Павел мельком помнил ее по давнему-давнему банкету и думать не думал, что отец сошелся с ней. Тамара, растившая дочь одна, погибла на корпоративном сплаве. Женю забрал к себе домой папа, тогда еще просто дядя Гриша, мамин коллега. Мать воспитывала Женю в строгости, а отец предоставил ей свободу. Он, зрелый мужик в должности, учился ласке и нежности, порой соскальзывая в неприкрытое сюсюканье. Увлекшийся внезапно древними цивилизациями, отец пересказывал дочурке содержание научно-популярных книг и трешовых телепередач. Кроме того, к Жене, опять же по папиному настоянию, начали ходить преподаватели музыки…

– Папа скоро умер, – завершил рассказ Павел, – и я, двадцатилетний лоб, очутился с тринадцатилетней девочкой на руках.

О дальнейших перипетиях он умолчал, так что мне оставалось лишь гадать о трансформации курсанта московского училища в бойца французской ЧВК.

Признаюсь, исповедь эта привела меня в замешательство. Вот почему Павел не ревновал меня к Жене! Вот почему возникло ощущение, будто он сбагривает ее! Сестра, к тому же без толкового воспитания, была обузой для наемника. Солдат тяготился данным сверх его воли обещанием.

Получается, меня он воспринимал как удачный вариант, свалившийся с неба. Состоятельный, обходительный, могу позаботиться о Жене. Чем не жених? Покойный папаша одобрил бы такую партию.

Не исключено, злился я про себя, что Павел за моей спиной нашептывал на ухо наивной сестренке лукавые сказки. Советовал внимательнее присмотреться ко мне, подталкивал к правильным выводам. В общем, исполнял собственную клятву за счет щедрого русского джентльмена. Недаром же этот плут пригласил меня к ним спустя пять минут после знакомства.

Затем я устыдился своих подозрений. Мое воображение, поддавшись паранойе, создало образ конченого эгоиста и мошенника. И даже если бы худшие мои опасения подтвердились, даже если бы этот образ совпал с реальностью, что с того? Женечка все равно не виновата. Уж она-то не притворялась, не строила планы насчет меня.

А на следующий день во Франции объявили карантин. За всеми приключениями я позабыл о вирусе, который победоносно шагал по планете.

Рестораны и кафе закрылись. Французов заперли по квартирам, дозволив лишь часовые прогулки в радиусе километра от дома. Обо всем этом я услышал от полицейского, который застал меня, недоумевающего, у любимой кофейни. На двери висела табличка Fermé, лишавшая кофейню как минимум половины ее обаяния.

Я вернулся в квартиру и стал держать совет с самим собой. О том, чтобы поступить разумно и улететь домой ближайшим рейсом, и речи не шло. Киснуть в четырех стенах также не хотелось. Будь это любой другой город, я бы скрепя сердце принял правила игры. Только не в Париже образца 2020 года. В этом чудесном городе, в этом чудесном районе казалось преступным сидеть взаперти. Это все равно что есть роллы с лососем в роскошном рыбном ресторане.

Короче, я в тот же вечер ушел в диссиденты. Спустился в магазин, накупил еды, выпивки, бинтов, антисептиков и двинулся в гости к Жене. Вчерашний рассказ Павла не остановил меня. Напротив, мысленно я противопоставлял сестру и брата. Прямота против расчета. Утонченность против грубости. Безоружная искренность против бронированного цинизма. Истинная женственность против мнимого мужества.

– Тук-тук-тук, – поздоровался я. – Центр доставки отличного настроения.

Женя обвила руками мою шею. Павел, обычно скупой на эмоции, разулыбался.

– Нарушаем закон, товарищ? – пошутил он.

– Вы на службе тоже, наверное, нарушаете, – сострил я.

Павел пропустил дерзость мимо ушей.

Мы наделали бутербродов и устроили карантинный пир. Женя пела и гадала мне по ладони. Павел, быстро пресытившийся весельем, полировал вино водкой, а водку запивал виноградным соком. Лицо его мрачнело.

– Мне, похоже, отпуск продлят, – признался он, когда захмелел. – Завтра в контору вызвали.

– Так это ж классно! – воскликнул я.

– Я в отпуске разлагаться начинаю.

Павел бахнул еще стопку и удалился в спальню, сославшись на головную боль.

Мы с Женей сидели на полу друг напротив друга. Она была в белой футболке и шортиках. Я старательно отводил взгляд от ее длинных и стройных ног. Между нами стояла бутылка «Кампари», к которой мы то и дело прикладывались.

– Если бы я умерла, ты бы жалел? – спросила Женя.

– Что за дичь? – вспылил я. – С чего это ты должна умереть?

– Не ругайся, пожалуйста. Этот вирус многих пугает. Он как чума. Больницы переполнены, правительство растеряно. Вдруг мы будем умирать поодиночке, а специальный человек начнет обходить подъезды и рисовать красные кресты на дверях.

Я как мог утешил Женю. Попытался утешить, если точнее. Объяснил, что человеку свойственно преувеличивать масштабы опасности. Выразил уверенность, что правительство все контролирует, а ученые ускоренными темпами разрабатывают вакцину. В общем, наговорил кучу вещей, которые слабо вязались между собой.

Женя стиснула мою руку и прошептала:

– Приходи завтра, ладно? В полдень. Паша поедет в контору свою, и мы останемся вдвоем. Мне надо тебе открыться, или я задохнусь от переживаний.

Страшное подозрение мелькнуло у меня.

– Он тебя обижает? – прошептал я. – Бьет?

– Нет, что ты. Никогда. Мне так проще, когда за стеной никого нет, понимаешь? Приходи, ладно?

Она провела пальцами по моим волосам.

Я брел к себе в смятении. Любой прошаренный мужчина на моем месте воспользовался бы моментом. Да что там любой – я бы и сам воспользовался в любом другом случае. А в тот вечер сама мысль, будто я под терапевтические речи раздену Женю, представлялась кощунственной. Такой поступок стал бы эгоистичным, примитивным, унизительным. Тут даже не в морали дело. Это как если бы я напился в хлам, до поросячьего визга, элитным вином. Впрочем, дурацкое сравнение, потребительское слишком.

Как вы догадываетесь, я исполнил пожелание Жени. Причем по дороге к ней случился обидный конфуз. Меня остановил полицейский-араб с тонкими усиками и поинтересовался, куда я направляюсь. От волнения я заговорил с ним на английском, на что блюститель порядка зачитал мне целую лекцию о профилактике «короны». На чистейшем французском и с подчеркнутым лягушатным высокомерием. Меня это возмутило. По роже ведь видно, что у него родители в Алжире каком-нибудь финиками торговали, а сам европейца из себя корчит.

Как бы то ни было, к Жене я явился в полдень. Павел, как и предполагалось, отсутствовал. В гостиной царил полумрак, и я не сразу сообразил, что занавески задернуты. Женя, забравшись с ногами на кровать, прижимала к груди плюшевого тюленя и избегала моего взгляда. Что-то трогательно-беспомощное читалось в этой позе и вместе с тем инфантильно-искусственное, как будто сцена из западного сериала для подростков. Я возненавидел себя за это сравнение в ту же секунду, когда оно пришло на ум.

– Так много хотела тебе сказать, – пробормотала Женя. – А сейчас веду себя глупо и некрасиво.

Она закусила губу. Я робко – именно робко, без драматического преувеличения – дотронулся до плеча девушки, которая завладела моими надеждами и мечтами.

– Я твоя… – прошептала она.

Я прижал ее к себе и поцеловал. Дыхание Жени приводило меня в трепет. Ее локоны касались моей шеи, пуская ток по всему телу. Мои руки заскользили по ее спине, пояснице…

И в голову опять некстати полезли мерзкие ассоциации. Все складывалось шаблонно, как по указке бездарного режиссера.

Я отодвинул Женю от себя и спросил:

– Это Павел подстроил сегодняшнее свидание?

Ее глаза округлились, и я по-своему истолковал это изумление.

– Эта волнительная атмосфера, эта недосказанность, – перечислял я. – Он словно нарочно толкал тебя в мои объятия. Любой бы на моем месте засомневался, начал бы сверять факты.

Женя молчала. Уголки ее глаз дрожали.

– Если я ляпнул что-то не то, прости ради бога, – продолжал я закапывать себя. – Пойми, как это смотрится со стороны. Павел придавлен клятвой, которую взял с него ваш отец. А тут подворачивается шанс сбросить этот тяжелый груз, передать тебя в мои руки. Я не сомневаюсь, что ты искренне привязалась ко мне, не сомневаюсь в твоей искренности…

Я вновь обнял Женю, но она вырвалась и убежала в ванну. Донесшие оттуда рыдания чуть успокоили меня. Во всяком случае, уверял я себя, пока Женя плакала, она не резала вены.

Я тщетно пытался заговорить с ней через дверь. Стучался, дергал за ручку, рассказывал анекдоты. Женя не откликалась и не выходила. Я караулил у ванной до возвращения Павла.

– Разбирайтесь сами, – брякнул я.

Он посмотрел на меня как дурак – и только.

На следующий день я испугался, какую ошибку совершил. А еще три дня созревал, чтобы наведаться к Жене и извиниться. На звонки она не отвечала, мессенджер не читала.

Я без толку звонил в дверь, стучал и злился на тишину с другой стороны. Ни у кого бы не хватило выдержки меня игнорировать. Очевидно, что Женя и ее брат куда-то уехали, и я тщетно прождал их в подъезде до глубокой ночи.

Я так и не увидел ее больше, хотя, наплевав на законопослушание и заразные слухи о новой чуме, упорно ходил к успевшему стать для меня родным дому. Надо думать, Павел поднял свои связи, чтобы посреди локдауна организовать переезд. Он любил сестру. Обещание отцу и ревностная забота о ней соединились. Павел сработал быстро и решительно, оградив Женю от меня.

Такой вот сказ. Остается добавить, что скоро я улетел из Парижа спецрейсом. Стюардессы молча и старательно, точно актрисы из пантомимы, следовали за мертвым голосом из динамика. Они указывали на аварийные выходы и учили надевать кислородную маску. Я отстраненно наблюдал за всем этим и не понимал, информируют меня или соблазняют. Скорее второе, потому что каждый в салоне слышал правила безопасности тысячу раз.

Дым с тобой, повторял я про себя, дым с тобой.

Чем дальше я убеждал себя, будто все это досадный эпизод, тем больше зацикливался на Жене. Менял психологов, изливал душу, пробовал разные техники. Ну, знаете, путь к дазайну[2] и дзену лежит через дизайн человека, как утверждают мозгоправы. И прочая лабуда.

Арнольд Валерьевич влил в себя очередную рюмку «Кампари» и поморщился.

– Не то чтобы я покончил с поисками Жени. Совсем нет. Мне удалось выяснить, что она отчислилась из Сорбонны и вместе с братом переехала в Бельгию, куда-то в глушь. Потом ее след терялся. В общем, и в сталкинге я никуда не годился.

– Не наговаривайте на себя, – горячо возразили мы. – Прямо уж никуда не годились. Сколько людей вам судьбой обязаны.



Арнольд Валерьевич смотрел в окно автомобиля. Крупный человек ощущал себя развалиной и беспокоился. Шофер, казалось, чувствовал настроение начальника и вел нарочито аккуратно. Даже избыточно аккуратно.

По сумеречной улице, ни о чем не догадываясь, шагала девушка. В юбке и с вьющимися светлыми волосами.

Рука сама потянулась к чехлу, лежащему рядом на заднем сиденье. Арнольд Валерьевич вытащил оттуда маску Дональда Трампа и погладил.

Машина между тем обогнала девушку. Крупный человек вгляделся в ее лицо. Лоб слишком высокий и черты грубые. Не те пропорции. Нет гармонии, соразмерности. Не такая. И близко не такая.

Шофер вопросительно обернулся.

– Смотри на дорогу, – велел Арнольд Валерьевич.

И спрятал маску в чехол.

Улица Инвазивная

Олег жил на этой улице тридцать восемь лет. Сначала с мамой и бабушкой, затем с мамой, потом один. Когда ему стукнуло тридцать четыре, в двушку въехала его подруга.

Здесь, на окраине, остерегались оседать. Соседи, чуждые по духу, по повадкам, по крови, сменялись такими же. Они шумели, звали друзей, помечали территорию надписями в лифте. Олег робел встречаться с ними взглядом и здоровался вполголоса. Трудно сказать, что смущало больше: когда на приветствие игнорировали или когда на него откликались. Олег корил себя за глупость при любом исходе.

Он как умел бежал от контактов и коммуникации. Когда же какой-нибудь словоохотливый мозгоклюй вцеплялся в покорного слушателя занудными историями, попавший в ловушку Олег беспомощно поддакивал. Его поражало, до какой степени скучные люди интересны самим себе.

Собственными историями он ни с кем не делился. Примечательные события плавно обходили его стороной, да и к тому же Олег плохо различал между существенными деталями и лишними подробностями.

По иронии, из коммуникации и контактов состояла его работа. Он служил в крупном банке и готовил справки для юридических лиц. К счастью, связь с клиентами за редкими исключениями укладывалась в спасительный формат деловой переписки. Если же вдруг требовалось уточнить отдельные вопросы по телефону, Олег долго храбрился, прежде чем набрать номер. Когда голос у тебя робкий, некоторые воспринимают это как приглашение нагрубить.

Сильнее всего Олега тревожила судьба вымирающих видов.

Одержимый ими, Олег с каждой зарплаты отчислял треть в фонды дикой природы. Он жертвовал точечно: на тасманских дьяволов, горных горилл, борнейских орангутангов, китовых акул. Всех беззащитных существ, живущих скромной невидимой жизнью, хотелось уберечь от исчезновения.

Самые симпатичные – суматранские носороги. Пять десятков этих величественных животных, сохранивших сходство с шерстистыми пращурами, жило в горах Индонезии под призором активистов. Пять десятков от некогда распространенного во всей Юго-Восточной Азии вида. К такому привела вырубка лесов под пальмовые плантации, продажа редких сортов древесины и браконьерство. Олег бы голыми руками задушил тех, кто скупает рога, чтобы исцелить болячки или украсить коллекцию побрякушек. Богачи отсиживались в неприступных особняках, а черное дело творили руками местных бедняков, готовых рискнуть всем ради убийства носорога.

Таким следовало давать пожизненное, а им давали не больше десятки.

Злосчастным существам подрезали проклятые рога, чтобы уменьшить их привлекательность в глазах дьявола. Дьявол, подкованный в арифметике, довольствовался и подрезанными. Чем рог короче, тем выше его ценность.

Ни сажать, ни душить злодеев Олег не мог и потому довольствовался донатами, проклиная себя за бездействие.

Теория малых дел – та еще фальшивка, вот только мир устроен так, что ничего кроме малых дел ты предложить не в силах.

Кто-то утверждал, что любовь к животным – это оправдание мизантропии. Другие доказывали, что тот, кто не любит животных, не способен и на любовь к людям. Отталкивали и первые, и вторые. Что это за привычка каждую привязанность сводить к любви или к ненависти? Олег не считал себя ни другом животных, ни их защитником – с его-то потугами. С людьми тоже не враждовал. Разве что удивлялся, по какой небесной ошибке родился в теле, которое его ощущениям не соответствовало.

Иногда сам факт принадлежности к человеческому роду пугал, как пугают необъяснимые совпадения или вылезшие из-под плинтуса воспоминания, куда ты их по мнительности заточил. Так, однажды отдел Олега повезли на шашлыки. Начальник, по-хозяйски насаживая говядину на шампуры, говорил под нос, но так, чтобы все слышали. Здравствуйте, коровка. Как дела? Приветствую вас на корпоративном мангале. Лишь по смеху остальных Олег понял, что это шутка.

Его пугали фрики, заводившие ежиков с их неуживчивостью и непригодными для квартир биоритмами.

Его пугали туркмены на центральной улице города. Они накачивали обезьянку успокоительным, одевали в распашонку и предлагали прохожим фото с ней.

Его пугали подростки, которые обкалывались до потери чувствительности и лезли под трамваи. В гробовое мартовское утро одного такого суицидника техслужбы соскребли с рельсов прямо под окнами Олега, который до того считал флешмоб с выпиливанием городской страшилкой.

От подруги Олег прятал три секрета. Во-первых, донаты, которые не сумел бы ничем оправдать. Во-вторых, бутылку коньяка. Обернутая в тряпье, она пылилась в кладовой на дне ящика с инструментами. Олег бросил пить через три года, как умерла мама, а бутылка символизировала запечатанную дверь в анестетический подвал, куда можно забиться, когда расхождения со всем внешним станут невыносимыми. И, в-третьих, вечерний душ. Никто не догадывался, что лучшие минуты жизни Олег проводил в чугунной ванне с отколупавшейся эмалью. Колкие струйки били по темени, по лбу, по опущенным векам, и вода смягчала переживания. В такие мгновения Олег воображал себя буддийским монахом, совладавшим с тревогами, отрекшимся от мирской суеты. Душ открывал путь к кратковременному примирению с собой, а значит, и ко сну.

За годы, что Олег делил постель с подругой, он ни разу не соблазнился иллюзией, будто их души родственны. Подруга оставалась непостижимо-чужой и словно в доказательство этому помечала территорию своими знаками – цветами на подоконнике, магнитиками на холодильнике, волосами в силиконовом ситечке для ванной. Все это укладывалось в список неизбежных трудностей, предопределенных законами человеческого общежития. Олег утешался, что его главный сосед по общежитию уживчив и терпит его заскоки. Хотя подруга и пошучивала над мясом из пробирки, за которым Олег специально ездил в гипермаркет, она не настаивала, чтобы он покупал части тела убитых коров, свиней и кур.

Сама мысль завести ребенка – хоть с кем – казалась Олегу дикой. На каждого суматранского носорога приходится примерно сто семьдесят один миллион особей доминирующего вида. Дело не в том, что человек – раковая опухоль планеты (это такая же глупость, как и утверждение, будто человек – венец творения). Дело в том, что людей слишком много. Это как если бы в колоде было не тридцать шесть карт и не пятьдесят четыре, а, скажем, триста восемьдесят пять. Попробуйте хотя бы разложить их на столе. Никакая игра не заладится.

Несправедливость крылась в самом природном порядке. Самка носорога вынашивала детеныша от пятнадцати до восемнадцати месяцев и еще два года кормила его молоком. Если жизнь носорога не обрывали браконьеры, ее продолжительность все равно редко превышала пятьдесят лет. Какое потомство способна оставить после себя плодовитая самка при лучшем стечении обстоятельств? Пять носорожиков? Шесть? Семь? А сколько на такую мать придется самок, которые лишены фертильности, генетически неполноценны из-за инбридинга[3], растерзаны наемными выродками? Олег видел фотографии мертвых носорогов, чьи рога снесли бензопилой вместе с половиной лица. Эти кадры плюс знание, что суматранских носорогов всего пятьдесят, отравляли всякую мечту о будущем.

И какая теперь разница, хомо хомини люпус эст или хомо хомини люмен эст?

По всем признакам Олег, насколько он мог об этом судить, пребывал в затяжной депрессии. Она делала утренние пробуждения тягостными и вынуждала отступать всякий раз, когда на службе маячило повышение, грозившее вытянуть из нескладного тела последние силы. Депрессия представлялась кем-то вроде небритого пассажира, который каждое утро и каждый вечер едет в трамвае на соседнем сиденье с Олегом и время от времени пристает к нему с мерзкими вопросами.

С этим соседом Олег свыкся. В конце концов, депрессия оправдывала бегство от контактов и коммуникации, позволяла не самоедствовать сверх меры.

Несмотря на замкнутость, Олег научился извлекать своеобразное удовольствие даже из корпоративов. На шашлыках и походах в боулинг он изучал человеческие повадки, воображая коллег особями иного биологического вида. Если же отдел везли в другой город, чтобы укрепить деловые связи, Олег в перерывах между тренингами, автобусными экскурсиями и командными развлечениями мчался в ближайший собачий приют. Если и существовала продуктивность, заботу о которой навязывали натасканные специалисты, то измерялась она в количестве выгулянных песиков и вычищенных вольеров.

В поездах и самолетах переживания о вымерших и вымирающих вспыхивали с утроенной силой. Они с легкостью сносили препятствия из научно-популярных книг и сканвордов, выставленные Олегом как щит от тревог.

Когда отдел в очередной раз направили в Москву для так называемого обмена опытом, в купейном вагоне Олега прихватило сильнее, чем когда бы то ни было. Он слушал стук колес в темноте и молча злился на политиков всех ориентаций, с раздражающим напором обозначающих напускное беспокойство об окружающей среде. Патриоты призывали защищать родные недра от иностранного капитала и приумножать природные ресурсы, унаследованные от великих предков. Либералы учили, что рациональное использование природных ресурсов – основа устойчивого развития экономики. Коммунисты настаивали на передаче природных ресурсов в общественную собственность, пока их вконец не разграбили олигархи, свои и чужие. Ресурсы, ресурсы, ресурсы – все твердили об одном. Приведите нас к власти, и мы спасем истерзанную природу. Мы представим ее в парламентах и советах, мы будем держать речь за безмолвные реки, степи, леса. Нашими устами заговорят угнетенные животные, которые, так уж эволюционно сложилось, не научились записывать ролики в свою защиту и составлять петиции против произвола. Нас восславят все, у кого безнаказанно вырывали когти, отрезали клювы, сносили рог вместе с половиной лица. Мы патриоты, мы либералы, мы коммунисты, мы лучшие и отличаемся от прочих некоторых.

Посреди ночи взвинченный пассажир спрыгнул с верхней полки и принялся босыми ногами измерять в шагах длину вагона, проверяя и перепроверяя результаты.

В Москве, как только выпала возможность, Олег вырвался в хоспис для дворняг. Прикупив по пути ящик собачьего пива, он с восторгом наблюдал, с каким упоением песики лакают бурду со вкусом печенки. Существа, приговоренные к смерти многолетними болезнями, награжденные на закате горьких дней именами, заслуживали толику заботы.

Благодарные глаза собак снились Олегу на обратном пути. Теперь с высоты верхней полки жизнь виделась не такой уж однозначно-безнадежной. Ящик угощений – слабая имитация активности, но, черт подери, он всего лишь робкий тип с окраины. Мягкотелый, почти пластилиновый. И не следует изводить себя за то, что не записался в отряд рейнджеров, с оружием стоящих против браконьеров.

В секунду, когда поезд замер на конечной, телефон засветился от уведомления. Главное приложение о носорогах. Текущая численность, новости, интересные факты. Олег привычно вздрогнул и, зажмурившись на миг, ткнул.

Самка суматранского носорога родила двойню.

Первые сутки Олег ждал опровержения. Шутка ли, вынести двух носорожиков и сберечь их при родах. Чудо какое-то.

Вместо опровержения сеть наполнилась снимками новорожденных. Мальчик и девочка, Бима и Джу. По сообщениям прессы, детишки чувствовали себя хорошо. Героическая мама по имени Кахайя тоже не жаловалась на здоровье.

Вероятно, самая радостная весть на свете. Радостнее, чем мясо из пробирки в свободной продаже. Радостнее, чем изобретение специальных губок, очищающих океаны от пластика.

Двойня настроила биологов и экоактивистов на волну сдержанного оптимизма. Они немедленно принялись проводить многочасовые стримы и снимать просветительские ролики. Специалисты осторожно прогнозировали увеличение популяции – с пятидесяти особей до ста пятидесяти к концу века. Олег жадно ловил новости о Биме и Джу, пересматривая попутно любимые видео с носорогами, где они жевали листья и принимали грязевые ванны. Никто в окружении Олега, в том числе и он сам, не умел наслаждаться так просто, прямо, без обид для других. В незатейливом, не осложненном и намеком на грубость времяпрепровождении усматривалась великая способность, даже мудрость.

Теперь день начинался с мониторинга вестей о носорожиках и заканчивался им. Кто-то счел бы это одержимостью. Олег, оспаривая доводы воображаемых скептиков, мысленно повторял, что одержимость подразумевает зацикленность на чем-то, тогда как в нем, наоборот, проснулась чуткость к происходящему вокруг. Он поменял на кухонном столе клеенку, знавшую не только маму, но и бабушку. Подруга, к своему удивлению, стала без повода получать подарки и обнаруживать цветы в вазе, извлеченной из кладовой.

Олег немного стеснялся, что выражает признательность не иначе как через вещи. И это стеснение побуждало лучше в них разбираться, чтобы не дарить что-то постыдное.

Когда Биме и Джу исполнился месяц, Олег впервые за четыре года повел подругу в ресторан. Что мы празднуем? Сегодня Международный день ДНК, ты разве не в теме? Подруга растроганно улыбнулась. Шутки не вязались с образом Олега так же, как и рестораны.

На него определенно что-то нашло. Он не дергался, весело болтал о пустяках и прокручивал в голове сцену, где делится с подругой своей главной тайной. Не сейчас, конечно, а в будущем. Расскажет, как тревожится за вымирающие виды и почему важно сражаться за биологическое разнообразие. Может, подруга сочтет это чудачеством. А может, станет союзницей.

По любым подсчетам, такой вариант более реалистичен, чем рождение носорожьей двойни.

А на следующее утро выяснилось, что чудо – это подготовка к кошмару. Завлекающая прелюдия.

Если бы заповедник охватила инфекция и детишки бы слегли, Олег бы пережил. Бог дал, Бог взял – есть тупое оправдание такого рода, оно принимает разные обличья и снижает концентрацию боли до приемлемой, вносит хоть что-то лживо-рациональное, структурирует.

Если бы очередной браконьерский рейд сократил популяцию на особь или две, то Олег пережил бы и это. Носорогов и так стреляли поодиночке, умерщвляя ложную надежду по частичкам. Убивали мать, оставляли в живых ребенка, чтобы он вырос и его рог созрел для кровавой жатвы. В этой методике чувствовалось что-то математически обоснованное. Зло, установив свирепый регламент, соблюдало его.

Настал день, когда зло изменило и этому регламенту.

На излете сумерек крупные вооруженные отряды ворвались в индонезийский заповедник и перебили рейнджерские патрули. Видеозаписи показывали, насколько напавшие превосходили охрану и по экипировке, и по навыкам. Снабженные бронежилетами и приборами ночного видения, они действовали слаженно, как частная армия. У них имелся доступ ко всем камерам на территории заповедника, и до рассвета подонки лишили жизни два десятка носорогов. В Кахайе и малышах насчитали сотни пуль.

Само собой, никого из выродков не задержали. А балаклавы делали тщетным опознание по записям.

Подруга, ни о чем не подозревая, поцеловала Олега в макушку. Не засиживайся за компом, опоздаешь ведь. И укатила на работу.

Он тщательно побрился, вбил ладонями в щеки охлаждающий крем и распахнул окна. Воздуха отчаянно недоставало.

В девять десять завибрировал телефон, как будто трактором по ушам. Хватился начальник отдела. Какой дрессированный. Курсы по менеджменту, наверное, посещал. Олег скинул первый вызов, а второй заткнул об стену.

В офисе, должно быть, уже вовсю стучали клавишами.

Олег безучастно наблюдал, как в два ряда выкладывают изрешеченные тела животных и их защитников. Чем-то безумным веяло от этой попытки упорядочить катастрофу и сберечь способность к счету перед лицом смерти. Какие-то люди рыдали в камеру. Главный смотритель заповедника, заступивший утром на смену, выглядел таким раздавленным, что его бесслезные глаза пугали сильнее самых истошных воплей.

Эксперты со всего света в один голос твердили, что после такого урона популяция обречена. Индонезийский министр экологии предположил, что дьявольский рейд – это месть со стороны крупного бизнеса. Вы подпиливаете рога, чтобы на них никто не соблазнился? Мы убьем носорогов и без рогов, за просто так. Выставляете охрану? Охрану тоже уберем.

На преступление не откликнулся никто из русскоязычных блогеров. Патриоты, либералы, коммунисты дружно молчали. Слабый инфоповод, рейтинг не поднимешь.

Ты с утра, что ли, тут сидишь? Подруга коснулась затылка Олега. Что с тобой? Что с тобой, ответь же.

Она наконец увидела разбитый телефон.

Я не понимаю, что с тобой творится. Скажи, что с тобой творится? Ты целыми днями прячешься в скорлупе и ничего не объясняешь. Эти ухаживания нелепые, с ресторанами и подарками. Этот коньяк спрятанный. Эти зависания в ванной по вечерам, когда я слышу только, как льется вода. О чем ты думаешь? Кто ты вообще такой?

Олег, мне страшно.

Он стер историю браузера и молча прошел мимо подруги. Бутылка все так же покоилась на дне ящика в кладовой. Вытащив ее на свет, Олег облачился в джинсы и рубашку. Воротник жал.

Подруга не посмела выйти за ним.

Воздуха резко стало много, и он пьянил.

Такса в стесняющем комбинезоне прыжками перемещалась рядом с хозяином, едва попадая в его темп. Старик, рывшийся в урне, с благодарностью принял презентованный ему коньяк. Даже поклон отвесил неуклюжий. Не планета, а выкидыш черной дыры.

Вдали со скрежетом приближался трамвай. Небритый пассажир караулил сиденье специально для Олега, чтобы присесть ему на мозги и давить, давить, давить. Ну уж нет, больше нет сил.

Олег задержал дыхание и решительно двинулся наперерез трамваю.

Сын мой

– В какой руке?

Лена указала на правую. Данил разжал кулак, чтобы продемонстрировать большое красивое ничего.

– Покажи левую.

– Думаешь, у меня обе пустые?

– Хочу удостовериться.

– Елена, у вас кризис доверия, – профессиональным тоном произнес Данил. – Вам кажется, что партнер вас обманывает, хотя оснований подозревать его нет. Вы подсознательно программируете себя на…

– Покажи.

Данил вздохнул и повиновался. На левой ладони лежала монетка.

– И ты сомневалась в этом честном парне, – не упустил он случая позлорадствовать. – В благородном человеке, который верой и правдой служит науке. В любимом супруге, который пятнадцать лет открывает перед тобой двери.

– Дань, не кривляйся. Тебе не идет.

Лена волновалась за сына, которому предстояла знатная встряска, и одновременно ревновала мужа к его предстоящему воспитательному триумфу. Неизвестно еще, что тревожило супругу сильнее.

– Не переживай, – сказал Данил. – Сегодня я с ним поработаю, а завтра он будет в твоем распоряжении. Чаю подлить?

Лена кивнула.

Оба работали психологами в частных клиниках. Данил применял в лечении методы когнитивно-поведенческой терапии, Лена практиковала гештальтизм. Впрочем, это не мешало им следить за передовыми техниками и считать себя специалистами широкого профиля. Они в соавторстве написали книгу «Показать ей путь к оргазму», которая снискала сомнительную славу на книжной платформе. На роялти супруги купили два костюма для ролевых игр и набор игрушек.

Три года назад они условились, что каждый из них поставит над Витей психологический эксперимент. Кто вступит в игру первым, решит жребий.

И вот повезло Данилу. Лена не угадала руку и теперь злилась. То ли профессионально, то ли по-матерински – не разберешь. Лучше бы профессионально, конечно.

– У нас уговор, – напомнил Данил. – Сегодня ты подыграешь мне и включишься в мой сюжет. Обещаешь?

– Знать бы, что за сюжет.

– Отличный.

– Такой уж отличный?

– Доверься мне. Обещаешь?

– Ну обещаю, обещаю.

Только бы Лена не поддалась эмоциям. Ничто не предвещает, что поддастся, и все-таки.

– Как день? – спросила она.

– Три старых клиента и одна новая.

– Что-нибудь интересное?

– Неинтересное и неприбыльное. Из тех робких девочек, которые целый сеанс льют воду в уши, чтобы в конце концов незаметно, как им кажется, намекнуть, что им не хватает антидепрессантов. Выписал ей чудо-таблеток. Скорее всего, вернется за новым рецептом через два месяца.

– Циник вы, Данил Павлович Шребер, – с вызовом бросила Лена.

– Наоборот, гуманист. Даю пациентам, чего они хотят.

Развить мысль не позволил звонок в дверь. Сын вернулся с кружка по робототехнике. Пока жена открывала дверь, Данил залпом выпил полстакана воды.

Дождавшись, когда сын сядет за стол, Лена наложила ему гречки с белыми грибами. Приступить к еде Витя не успел. Данил мягко отодвинул тарелку от него и выдержал недоуменный детский взгляд.

– Нам надо поговорить.

Ребенок выжидающе молчал.

– Не переживай: ты ничего не натворил. Этот разговор мы с мамой планировали давно.

– Час настал, – подтвердила Лена.

Ее поддержка воодушевляла.

– Витя, ты ведь взрослый человек? – продолжил Данил.

– Ага.

Это словечко с характерным «г», произнесенное неизменно вежливым тоном, сын употреблял в последнее время регулярно. Где только подхватил?

– Мы с мамой тоже полагаем, что ты взрослый.

– Ага.

– Как день прошел? Что нового?

Витя пожал плечами.

– В школе две пятерки. По русскому и физре. А по роботам – фейл. Я целый час рисовал модельку, а система внезапно начала обновляться, и файл слетел.

– Бедняга, – сказала Лена. – Я тебе свой ноутбук дам. На нем модельку нарисуешь. Закроешь гештальт.

– Оптимальное решение, – согласился Данил. – Будет тебе моделька. Знаешь, кстати, как в древние времена называли фейлы?

– Нет.

– Неудачи.

Витя послушно кивнул. Шутка его не развеселила.

– Итак, тебе повезло жить в уникальную эпоху, – вернулся к делу Данил. – Технологии достигли невиданных высот. Люди научились выращивать мясо в пробирках, и ради котлеты теперь необязательно убивать корову. Смартфоны стали такими выносливыми, что держат заряд больше недели. Кружки робототехники появились в каждом районе. Наука процветает, но личные отношения остаются такими же дремучими, как и сто лет назад. Что тебе известно об отношениях, сынок?

Витя встрепенулся. Таких тем папа еще не касался.

– Смелей.

– Мужчины встречаются с женщинами и заводят семью.

– Правильно. Что дальше?

– У них появляются дети.

– Отлично. Откуда они берутся?

Сын покраснел и перевел взгляд на Лену.

– Вспомни, мы с тобой говорили об этом, – сказала она.

– Мне пока это неинтересно. Я роботами занимаюсь.

Витя уткнулся глазами в недосягаемую тарелку с гречневой кашей. Ох уж эта мода на асексуальность.

– В общем, ты хорошо осведомлен, – заключил Данил, – пусть и стыдишься признаться. Я бы тоже стыдился в красках расписывать родителям, как мужчина втыкает член в женщину и стреляет в нее белой жижей. Не самое аппетитное зрелище, надо заметить.

Витя стойко смотрел на тарелку. Лена насторожилась, но мужа не прервала.

– Впрочем, мы ушли в сторону, – сказал Данил. – Мы обсуждаем отношения. Как ты считаешь, Виктор, заводить их могут только мужчины с женщинами? Не бывает ли так, что друг в друга влюбляются два дяденьки?

Не отрывая взгляда от каши, сын едва заметно пожал плечами.

– Не случается ли так, что мальчику понравился другой мальчик?

Витя молчал.

– Может, тебе тоже кто-то из одноклассников нравится? Тимур, например. Не стесняйся, скажи.

– Мне никто из мальчиков не нравится, – выдавил сын.

– Если кто-то понравится, скажи нам с мамой. Мы не осудим.

– Так и есть, сыночек, – поддакнула Лена. – Если ты откроешь нам сердце, мы всегда тебя поддержим.

Данил чуть не хохотнул: так тепло прозвучали слова жены. Кажется, у них складывается полное согласие насчет эксперимента.

– В молодости я залипал на одного парня, – доверительным тоном сообщил он. – Его звали Руслан, мы учились вместе. Между нами, фантасмагорический ушлепок. Терял телефоны, засыпал на занятиях. И при этом дикий красавец, глаз не оторвать. Мы с ним даже переспали разок.

– Заставляешь ревновать.

С игривостью Лена пересластила.

– Руслан уже в прошлом. Я встретил тебя и забыл обо всем на свете.

– Ты ж мой хороший!

Лена погладила супруга по волосам.

– Мур! – отозвался Данил.

Витя из последних сил пытался сохранять невозмутимый вид. Не получалось, но Данил мысленно похвалил ребенка за старания.

– Сынок, чего ты раскраснелся, как кирпич? Мы обсуждаем приличные вещи. Ты ж не старушка в церкви, чтобы воротить нос от крепкой гейской дружбы.

– Папа, хватит, – робко попросил Витя.

– Нет уж, мы закончим этот взрослый разговор. Тебе кажется, что крепкая гейская дружба противна Богу?

В семье они никогда не поминали Бога и не говорили о религии.