— Благодарю, сын мой. Понимаете, подобные неприятности у нас случались и раньше — при раскопках и всяком таком. Крысы. Хотя брат Доминик яростно с ними борется и мы полагали, что они уничтожены. Мы бы выглядели просто дураками, если бы потревожили синьора Бергарми и его отряд, у них и без нас дел хватает.

— Взглянем на место, где эта неприятность?

— Взглянем? Скорее, понюхаем. Но пойдемте, пойдемте.

Спускаясь в третий раз, Аллейн вдруг подумал, что ничего более странного не испытывал. Монах, церковный служитель и он сам шли как бы по вертикальному разрезу истории.

Когда они дошли до аркад на втором уровне, брат Доминик, который до сих пор не сказал ни единого слова, включил лампы дневного света, и вновь к своей неподвижной жизни вернулись Аполлон и Меркурий.

Вниз по винтовой лестнице: две пары сандалий и пара кожаных подошв и все нарастающий шум текущей воды. Нижний уровень, поворот направо. То самое место, где Кеннет Дорн расстался с Себастианом Мейлером. Налево была комнатка при входе в митрейон. Впереди — лампы вспыхнули — впереди саркофаг и огороженный колодец, к которым они пришли.

Саркофаг не был закрыт. Крышка стояла на боку, прислонясь к каменному гробу, куда так поспешно прятали Виолетту.

Отец Денис положил руку на руку Аллейна.

— Вот, — сказал он, и они остановились.

— Да, — ответил Аллейн.

Запах говорил за себя, сладковатый, невыносимый, не оставляющий сомнений.

Аллейн пошел дальше, склонился над перилами, на которых тогда обнаружил след ткани, и заглянул в колодец, светя себе фонариком, который ему дали монахи.

Вниз отвесно уходили стены, на дне была неопределенная темнота.

— В прошлый раз, когда я туда заглянул, — сказал он, — на дне что-то вроде бы замерцало. Я принял это за случайный отблеск на поверхности потока.

— Это возможно.

— А что там, внизу?

— Обломки каменной решетки, — сказал отец Денис, — такой «старой, как все строение. То есть ей семнадцать веков. Мы опускали фонарь и ничего, что бы вы назвали существенным, не обнаружили, но и глубина слишком большая, чтобы что-нибудь разглядеть.

— Решетка там над поверхностью потока?

— Да. В нескольких дюймах от воды. И это только обломки. Можно сказать, остаток.

— А может в ней застрять что-то, вытолкнутое течением?

— Такого пока еще не бывало. Вода чистая. Мы довольно часто спускаем консервную баночку и набираем немного для пробы. Ничего дурного в ней никогда не было.

— А можно туда спуститься?

— Ну, знаете…

— Я, кажется, вижу что-то вроде ступенек… да…

— Можно, — заговорил брат Доминик.

— Там есть и железные костыли?

— Есть.

— И они, без сомнения, насквозь проржавели и вываливаются, как гнилые зубы, при первом прикосновении, — возразил отец Денис.

— У вас есть веревка, отец?

— Конечно, у нас есть веревки для раскопок. Вы не собираетесь?

— Если вы мне поможете, я спущусь вниз.

— Доминик, принеси веревку.

— И шахтерскую лампу и комбинезон, — продолжил брат Доминик, глядя на безукоризненный наряд Аллейна. — У нас все это есть. Я принесу, отец.

— Давай.

— Здесь быть нехорошо, — сказал отец Денис, когда брат Доминик удалился. — Давайте пока отойдем.

Они вошли в митрейон. Отец Денис включил освещение, предназначенное для туристов. Алтарь засиял. В дальнем углу освещенный снизу бог уставился пустыми глазницами в никуда. Они опустились на одну из каменных скамей, где во втором веке, бледные от напряжения, сидели посвященные в отблеске алтарных огней.

Аллейн подумал, не спросить ли, что отец Денис думает о культуре Митры, но, когда он взглянул на него, увидел, что тот погружен в себя. Руки его были сложены, губы шевелились.

Аллейн подождал с минуту и потом, услышав в храме шлепанье возвращающихся сандалий, быстро вышел в дверь позади бога. Это был проход, через который он с Ван дер Вегелями покинул митрейон. Здесь было так темно, что баронесса тогда вскрикнула.

Два поворота направо привели его к колодцу — там уже стоял брат Доминик с веревками, старомодной шахтерской лампой, рабочим комбинезоном и странным шерстяным колпаком.

— Большое спасибо вам, брат Доминик, — сказал Аллейн.

— Попробуйте это надеть.

Аллейн попробовал. Брат Доминик всячески помогал. Он закрепил шахтерскую лампу на голове, умело обхватил концом веревки грудь Аллейна и протянул ее под мышками.

Аллейн переложил крошечный фотоаппарат из чемоданчика в карман комбинезона. Оглядевшись, брат Доминик попросил Аллейна помочь ему положить крышку на саркофаг. Она была массивная, но такому сильному человеку, как брат Доминик, это не стоило большого труда. Предварительно свободным концом веревки он обхватил крышку крест-накрест, как делают моряки, чтобы удержать тяжелый груз.

— Мы могли бы удержать вас вдвоем, — сказал он, — но так будет лучше. Где отец?

— В митрейоне. Кажется, молится.

— Это он всегда.

— Вот и он.

Отец Денис вернулся с несколько обеспокоенным видом.

— Надеюсь, все это правильно сделано, — сказал он. — Ты уверен, что она выдержит, Доминик?

— Да, отец.

— Мистер Аллейн, позвольте мне… повязать платком…

Он нервно походил вокруг Аллейна и, наконец, закрыл ему рот и нос большим полотняным носовым платком.

Оба доминиканца засучили рукава, поплевали на ладони и взялись за веревку — брат Доминик на аллейновой стороне саркофага, а отец Денис на дальней, ближе к повороту.

— Великолепно, — сказал Аллейн. — Надеюсь, я не доставлю вам неприятностей. Я спускаюсь.

— С Богом, — деловито откликнулись они.

Он еще раз осмотрел колодец. Железные костыли спускались с довольно правильными промежутками по обе стороны одного из углов. Сам колодец был шесть футов на три. Аллейн нырнул под перила, встал на угол спиной к колодцу, опустился на колени, повис на руках, сползая вниз, и попытался нащупать опору правой ногой.

— Спокойней, спокойней, — сказали оба доминиканца.

Он посмотрел на сандалию на ноге брата Доминика, на его рясу, на его тонкогубое ирландское лицо.

— Я вас держу, — сказал брат Доминик и слегка потянул за веревку, чтобы подтвердить свои слова.

Правая нога Аллейна нашла костыль и оперлась на него. Он попробовал его, мало-помалу перемещая на него свой вес. Послышался скрип, костыль слегка подался под ногой, но остался на месте.

— Как будто держит, — сказал он сквозь платок отца Дениса.

Больше он не глядел вверх. Его руки, одна за другой, отпустили край колодца и затем по очереди обхватывали костыли. Один из них зашатался, покачнулся и вылез из своего многовекового гнезда. Он остался в руке, и Аллейн его выпустил. Казалось, он бесконечно долго летит до воды. Теперь Аллейн держался на одной руке и ногах, подстрахованный веревкой. Он продолжил нисхождение. Лицо его почти касалось образованного стенами угла, и надо было двигаться очень осторожно, чтобы не разбить шахтерскую лампу. Она отбрасывала круг света, делавший ясным и четким изъязвленную поверхность камня. Оттенки цвета, неровности и полоски лишайника уходили вверх по мере того, как он сам с предосторожностями опускался.

Место над колодцем казалось уже отдаленным, а голоса доминиканцев бесплотными. Его мир теперь был наполнен шумом бегущей воды. Он бы чувствовал ее запах, подумал он, если бы не другой запах, усиливающийся и смертоносный. Как глубоко он спустился? Почему он не спросил брата Доминика, сколько футов в колодце? Тридцать? Больше? Не будут ли железные костыли совсем изъедены ржавчиной в более влажном воздухе?

Костыль под левой ногой сорвался. Он прокричал предупреждение, и голос его отразился эхом и смешался с ответом брата Доминика. Правая нога соскользнула вниз. Он удержался на руках и на веревке.

— Спускайте! — крикнул он, выпустил костыли, повис и стал небольшими рывками двигаться вниз, отталкиваясь ладонями от обеих стен. Все вокруг него заполнял шум потока.

Неожиданностью был внезапный холод в ступнях. Их повело в сторону. В тот же миг он увидел и схватил руками два костыля на уровне плеч.

— Держите так! Держите так! Я на месте.

Он опустился еще на дюйм прежде, чем веревка вновь приподняла его. Он отбивался ногами от утягивавшего их потока. Пятки ударились обо что-то твердое и основательное. Он поводил ногами, поднял их из воды и через миг с удивлением убедился, что стоит на врезающихся в стопы перекладинах.

Решетка.

Обломки решетки, как сказали монахи.

Поверхность потока, вероятно, была почти вровень с основанием колодца и примерно на дюйм ниже выходившей из стены решетки. Не покидая угла, Аллейн ухитрился повернуться к нему спиной. Его лампа теперь освещала две противоположные стены. Он прислонился к углу, собрался с силами и крикнул:

— Отпустите немного.

— Отпустили, — ответил бесплотный голос.

Он подался вперед, насколько позволяла веревка, прокричал «Держите!» и нагнул голову так, что лампа теперь осветила быстро текущую черную воду, остатки решетки, на которой он стоял, и его насквозь промокшие ноги, упирающиеся в обломки редких каменных перекладин.

А между его ногами — третья нога, застрявшая в разрушенной решетке, нога в черном кожаном башмаке.

2

Обратный путь на поверхность показался ему настоящим кошмаром. Суперинтенданты уголовного розыска, хотя они и много выше среднего по физическому развитию и обладают всесторонней и тщательной подготовкой, не имеют обыкновения полукарабкаться-полуболтаться на веревке в колодце. Ладони Аллейна горели, руки и ноги поразбивались о камень стен, а однажды он получил такой удар по затылку, что его немедленно замутило и из глаз посыпались искры. Иногда он цеплялся за уцелевшие железные костыли. Иногда он шел по стене, пока монахи тянули веревку. «В детективных фильмах такие вещи проделывают красивее», — думал он.

Когда он наконец добрался до верха, все трое, тяжело дыша, уселись на пол — страннее группы людей не придумаешь, пришло ему в голову.

— Вы были великолепны, — сказал он. — Большое спасибо.

— А, пустяки, — выдохнул отец Денис. — Мы что, не привыкли к таким делам при раскопках? Это вы достойны похвалы.

Их объединяло то чувство братства и удовлетворения, которое возникает в результате тяжелых физических усилий.

— Что ж, — сказал Аллейн. — Боюсь, отец, вам все же придется звонить в квестуру. Разыскиваемый человек там, внизу, и он мертв.

— Этот Мейлер? — перекрестившись, спросил отец Денис. — Господи, помилуй его душу.

— Аминь, — откликнулся отец Доминик.

— А как это могло получиться, мистер Аллейн?

— Насколько могу себе представить, он, вероятно, упал головой вниз и прямо в поток, не задев сломанную решетку, которая, кстати, отходит от стены всего на несколько дюймов. Течение загнало его под решетку, но одна нога застряла в торчащих обломках. И вот он там под водой.

— Почему вы уверены, что это он?

— Узнал по ботинку и брючине и еще по тому… — Аллейн заколебался.

— Скажите нам.

— Можно было видеть его лицо.

— Какой ужас! Значит, он утонул?

— Это, несомненно, выяснится в свое время, — ответил Аллейн.

— Вы хотите сказать… значит, вы нам хотите сказать… двойное убийство?

— В зависимости от того, что вы имеете в виду, отец.

— Я хочу сказать, что кто-то взял грех на душу, убив Себастиана Мейлера и Виолетту — обоих?

— Или не убил ли Мейлер Виолетту и был сам убит?

— Так и так — какой ужас! — повторил отец Денис. — Господи, помилуй нас всех. Страшное, страшное дело.

— И я полагаю, что мы сейчас же обязаны позвонить вице-квестору.

— Бергарми? Да, да, да. Идемте.

На обратном пути, теперь хорошо знакомом, они прошли мимо колодца на среднем уровне. Аллейн остановился и осмотрел перила. Как и в базилике, они были сделаны из более гладкого дерева, чем в античном доме. Четыре основательных доски, хорошо полированных, на расстоянии дюймов десяти друг от друга.

— Когда-нибудь в прошлом у вас случались неприятности? Несчастные случаи? — спросил Аллейн.

Они сказали, что никогда. Детей здесь никуда не пускают без сопровождения взрослых, и вообще люди выполняют требование не влезать на перила.

— Одну минуточку, отец. — Аллейн подошел к колодцу. — Кто-то не выполнил вашего требования, — проговорил он и указал на две узорчатые полосы поперек нижней доски. — Кто-то, кто мажет коричневым кремом подошвы своих ботинок. Будьте добры, отец, подождите минуточку.

Страдая от боли в мышцах, он присел у ограждения и включил фонарик. Следы коричневого крема были размазаны в обе стороны, словно кто-то пытался стереть их ластиком.

— С вашего позволения, мне пришла в голову фантазия сфотографировать это. — И он достал свой особенный фотоаппаратик.

— И вы будете это рассматривать сейчас? — воскликнул отец Денис.

— Скорее всего, это гроша ломаного не стоит. Пойдемте?

Вернувшись в прихожую, он позвонил в квестуру и попросил Бергарми. Действовать надо было осмотрительно. Как он и ожидал, вице-квестор тут же заявил, что доминиканцы должны были доложить о заключении ему. Аллейн распространился насчет того, что отцу Денису не хотелось тревожить полицию по поводу того, что могло оказаться всего-навсего парочкой дохлых крыс. Бергарми ответил на это язвительным «Topi, topi[50]», которое он произнес как непристойный сленговый эквивалент слова «крысы». Аллейн подумал, что это, пожалуй, несправедливо, но продолжил свое сообщение:

— Вам будет нелегко извлечь оттуда труп, — сказал он, — но, конечно же, у вас для этого все средства и возможности.

— Суперинтендант Аллейн, вы доложили о происшедшем квестору Вальдарно?

— Нет. Я подумал, что лучше сразу же доложить вам.

Это было воспринято куда благосклоннее.

— В данном случае вы действовали надлежащим образом, — согласился Бергарми. — Мы немедленно примем меры. Меняется самый характер дела. Я сам проинформирую квестора. А пока я бы хотел поговорить с падре.

Пока отец Денис оживленно разговаривал с Бергарми, Аллейн ополоснул руки и обнаружил, что они разбиты куда больше, чем он предполагал. Он надел свой костюм и попытался оценить положение.

Действительно, характер дела изменился. Он уныло размышлял, каково положение английского следователя в Риме, когда британский подданный с уголовными наклонностями, по всей вероятности, убит, возможно, другим англичанином, не исключено, что голландцем, не вполне невозможно, что итальянцем или итальянкой, убит в здании, находящемся под присмотром ирландских доминиканцев.

«Тут требуется сплошная импровизация, — размышлял он, — и как хорошо бы от всего этого отвертеться».

На затылке у него была здоровенная шишка, все тело в синяках и болело, ноги чуть не подкашивались — он на себя рассердился. «Вот бы сейчас черного кофе», — подумал он.

Вернувшийся отец Денис увидел руки Аллейна и тотчас же достал аптечку и настоял, чтобы ободранные места были перебинтованы.

— Вам бы сейчас капельку чего-нибудь, — сказал он, — а нам нечем вас угостить. Через дорогу есть кафе. Идите туда и хлебните малость. Полиция приедет не сразу, ведь этот парень Бергарми не пошевелится, пока все не сообщит квестору. Как вы себя чувствуете?

— Прекрасно. Вы подали мне отличную идею.

— Вот и ступайте.

Кафе было совсем поблизости, скромное, с небольшим числом будничных завсегдатаев, которые поглядели на него с любопытством. Он выпил кофе и коньяка и заставил себя съесть пару больших булочек, которые оказались великолепными.

«Что ж, — подумал он, — это ведь было вероятно. С самого начала вероятно, и я рад, что сказал об этом Вальдарно». Он стал шаг за шагом обдумывать положение: «Для начала допустим, что услышанный нами шум в то время, когда баронесса затеяла свой нелепый групповой снимок, был шумом опущенной крышки саркофага — на мой слух, это звучало именно так. Это предположительно означает, что Виолетту только что убили и собирались спрятать тело. Кто? Мейлер? Если Мейлер, то, значит, его самого вот-вот убьют — снова предположительно — нет, почти наверняка — прежде, чем мы все соберемся вновь. В группе не было только Суита и молодого Дорна, которые ушли порознь, и леди Брейсли, которую поместили в атриуме.

Ван дер Вегели шли со мной. Софи Джейсон — с Барнаби Грантом. Мы не встретили по пути никого, и они говорят про себя то же самое.

Вопрос. Если Мейлер убил Виолетту, пока с нас делали групповой снимок, зачем он — физически не сильный человек — проделал тяжелую, изнурительную работу — прятал труп в саркофаг и потом прикрывал его неподъемной крышкой вместо того, чтобы сделать то, что впоследствии было проделано с ним? Почему он не сбросил тело в колодец?

Ответа у меня нет.

С другой стороны, предположим, что их обоих убил один человек. Тогда зачем? Я не понимаю, но, допустим, все было именно так. Зачем, скажите мне Бога ради, класть Виолетту в саркофаг и сбрасывать Мейлера в колодец? Ради разнообразия?

Но, допустим, с третьей стороны, Мейлер убил Виолетту и ничего не успел сделать прежде, чем сам был пристукнут и сброшен в колодец? Подходит? Кажется, больше. Но зачем тогда убийце укладывать Виолетту в гроб? Это вопрос попроще. Много проще.

Полагаю, тут можно зайти с четвертой стороны. Вообще, сторон тут — сколько рук у индийского божества. Предположим, Виолетта убила Мейлера и сбросила его вниз и потом была сама… Нет, с этим я не могу согласиться.

Как долго мы находились все вместе под невидящим взглядом Митры? Суит появился первым, потом минут через пять — молодой Дорн. Потом было фотографирование. Обсуждение, перемещение, построение. Мы с Софи острили, и Грант ненавидел нас. Он только сказал Софи: «Так вам и надо, черт вас возьми», когда ей пришлось отражать поползновения майора, — в тот самый момент, когда стукнула крышка саркофага, если это была крышка саркофага. После этого произошла неудача со вспышкой, бесконечное ожидание, пока баронесса не наладила свою технику. По крайней мере, десять минут, надо думать. Затем Дорн сфотографировал Митру. Затем нас щелкнула баронесса, на сей раз удачно. Затем она сделала еще два снимка, не без перегруппировки и разговоров. Еще четыре минуты? Наверняка. И наконец, барон поменялся местами с баронессой и ослепил нас еще раз. Затем Грант прочел отрывок из романа. Еще пять минут. А затем группа разбилась. После чего опять никаких данных о Дорне и Суите. Так что получается, что мы пробыли в этом проклятом подземелье минут двадцать пять плюс-минус пять минут. Так что на данное время у всех есть алиби. У всех? Нет. Не совсем. Нет… «Терпи, душа, изобличится зло»[51]. Держитесь за шляпы, ребята…»

Вой сирен послышался в отдалении, быстро приблизился и взорвался на маленькой улочке. Полиция. Squadra Omicidi в полном составе. Три большие машины и автофургон, восемь агентов и четверо субъектов рабочего вида в комбинезонах.

Аллейн заплатил по счету и вернулся в церковь; затылок, плечи и ребра болели сильнее, но в целом ему удалось вернуть себе всегдашнюю бодрость.

Выгрузили массу оборудования: две пары резиновых сапог, веревки, лебедки, раздвижную лестницу, носилки. Вице-квестор Бергарми наблюдал за действиями подчиненных раздраженно и свысока. Он церемонно приветствовал Аллейна.

Завсегдатаи кафе, несколько групп подростков, одна-две машины задержались перед церковью — их разгоняли два агента, ничем более не занятых. Вышел брат Доминик, осмотрел собравшихся и открыл главные двери.

— Синьор Аллейн, квестор Вальдарно шлет вам поздравления, — неохотно выговорил Бергарми. — Он просил меня передать его надежду, что вы не утратите интерес к нашему следствию.

— Я очень ему признателен, — ответил Аллейн, подыскивая правильные итальянские фразы, — и буду счастлив помочь, постараюсь не доставлять вам неприятностей.

— Niente affatto[52], — ответил Бергарми, что, на слух Аллейна, прозвучало как «Пусть вас это не заботит» или даже «Перестаньте», но только гораздо менее дружелюбно.

Было уже начало одиннадцатого, когда люди Бергарми вытащили тело Себастиана Мейлера в инсулу.

Оно лежало на носилках неподалеку от саркофага, нелепые останки полного, дряблого человека. Страшным образом оно напоминало тело Виолетты. Это происходило потому, что мистер Мейлер был тоже задушен.

Тело сохранило следы побоев, нанесенных как до, так и после смерти, сказал медик — вероятно, полицейский врач, призванный делать осмотр на месте. Лицо Мейлера было изувечено ударами о сломанную каменную решетку. Помимо обычных кровоподтеков от удушения руками, на подбородке виднелось темное лиловое пятно. Аллейн наблюдал за действиями полиции и говорил, только когда к нему обращались. В поведении проводивших следствие полицейских чувствовалось некоторое высокомерие.

— Конечно, мы сделаем вскрытие, — сказал врач. — Он был человеком плотного телосложения. — Несомненно, мы обнаружим, что он был убит вскоре после принятия пищи. Ессо! На это есть явные указания. Закройте труп. — Труп закрыли. — И унесите его, — прибавил врач. — Если только, конечно… — он поклонился Аллейну, который сделал шаг вперед, — …синьор суперинтендант не захочет…

— Благодарю вас, — сказал Аллейн. — Джентльмены, я уверен, вы уже сфотографировали все, что надо для следствия, но, к сожалению, как нам всем известно, в столь трудных условиях могут быть неудачи. Когда я обнаружил тело, я сделал его снимок в первоначальном положении. — Он достал свой особенный аппаратик. — Кажется, я ухитрился его не разбить, — сказал он. — На всякий случай, если вам понадобится снимок, я буду счастлив дать его вам.

Последовавшее за этим мгновенное молчание, по-видимому, означало, что вытаскивавшие тело на поверхность никаких фотоснимков внизу не сделали.

— Может быть, мне будет позволено отщелкать пленку, — поспешил он спасти положение, — и тогда я попрошу вас о еще одном одолжении. Синьор Бергарми, может быть, в вашей лаборатории не сочтут за труд проявить ее.

— Конечно, синьор. С удовольствием.

— Вы очень любезны, — сказал Аллейн и, сейчас же отдернув простыню, сделал четыре снимка с покойного Мейлера, обратив особое внимание на его правую ногу. Затем он вынул кассету и с поклоном передал ее Бергарми.

Тело вновь покрыли и унесли.

Бергарми сердито сказал, что сегодня крайне неподходящий вечер. На Пьяцце Навона и в ее окрестностях началась студенческая демонстрация, которая угрожает принять серьезные размеры. Полиция приняла все меры предосторожности. Гигантская демонстрация планируется на завтра, и квестура ожидает самого худшего. Это дело надо закончить как можно скорее. Он предлагает ничего не предпринимать в данный момент, но в силу резко изменившихся обстоятельств дела его шеф будет рад видеть Аллейна у себя завтра утром в девять тридцать. Представляется разумным снова собрать семерых путешественников. Подчиненные Бергарми займутся этим. В распоряжение Аллейна предоставляется машина. Несомненно, он хочет вернуться к себе.

Они обменялись рукопожатием.

Уходя, Аллейн прошел мимо отца Дениса, которому только сан помешал подмигнуть англичанину.

3

Софи Джейсон и Барнаби Грант встретились за завтраком в садике на крыше. Утро сияло свежестью, было пока не чересчур жарко. С Пьяццы Навона доносилось неясное пение, расстроенные звуки оркестра и гомон толпы. Отряд полицейских прошел по улице рядом с гостиницей. Официант сыпал бессвязными фразами о беспорядках. Софи и Барнаби все это казалось малореальным.

Они вспоминали чистые радости предыдущего вечера, когда они бродили по улицам Рима, пока не устали, и затем совершили поездку на извозчике, отдавшись неизбежному романтическому чувству. Под конец, выпив по стаканчику вина на Пьяцце Навона, они отправились домой. Пожелав спокойной ночи, Грант впервые поцеловал Софи. Она приняла поцелуй с задумчивым кивком, словно говоря: «Ну да, так и должно быть», неожиданно покраснела и быстро ушла. Если бы они умели читать мысли друг друга, они удивились бы, до чего их мысли похожи. Каждый размышлял о чувствах в настоящем как о чем-то, противостоящем чувствам в прошлом при похожих обстоятельствах, и каждый с боязливой радостью отмечал существенное различие.

Софи первой пришла завтракать и уселась с твердым намерением хорошенько собраться с мыслями, но вместо этого предалась ленивым мечтам, пока приход Гранта не вызвал трепыхания в грудной клетке. Его быстро прогнало новое ощущение близости, распустившееся, как цветок в утреннем воздухе.

«Как хорошо, — думал каждый из них. — Какое счастье».

С таким умонастроением они обсудили планы на текущий день и погадали, чем завершится дело Виолетты и является ли Мейлер убийцей.

— Наверное, неприлично, что это не повергает меня в трепет, — сказала Софи, — но, по правде говоря, я не в большем ужасе, чем если бы прочитала об этом убийстве в газетах.

— А я еще хуже вас. Некоторым образом я рад этому убийству.

— Честно? Что вы хотите сказать?

— Вы до сих пор в Риме, а не мотаетесь по Ассизи, Флоренции или еще где-то.

— Замечание, вероятно, самого дурного тона, — сказала Софи, — хотя должна признать, мне оно нравится.

— Софи, вы прелесть, — сказал Грант. — Чтоб мне лопнуть, если это не так.

Он протянул руку, и в это мгновение в садик на крыше вошел официант.

Теперь сердце учащенно забилось у Гранта. Таким же утром больше года назад он сидел на этом самом месте, и точно так же пришел официант и объявил о приходе Себастиана Мейлера.

— Что случилось? — спросила Софи.

— Ничего. А что?

— Вы посмотрели… как-то странно.

— Правда? В чем дело? — спросил он официанта.

— Барон Ван дер Вегель надеется, что мистер Грант свободен.

— Пожалуйста, попросите его сюда.

Софи встала.

— И не думайте, — сказал Грант. — Сядьте.

— Да, но… в общем, перестаньте.

— Сядьте же.

— Черта с два, — сказала Софи и села.

Появился барон, крупный, озабоченный, сомневающийся. Он попросил прощения за столь ранний визит и предположил, что, подобно ему, они испытали сильное потрясение. Это привело к минутному замешательству, пока, глядя на них своими широко раскрытыми глазами, он не спросил:

— Но вы же слышали?

И, узнав, что не слышали, без обиняков рассказал им:

— Этого Мейлера тоже убили. Его нашли на дне колодца.

В это мгновение все часы в Риме начали бить девять, и Софи со страхом услышала в своем сознании голос, пропевший: «Динь-дон, динь-дон, Мейлер вышел вон».

— Несомненно, вас известят, — говорил барон. — Как известили нас. Это, конечно, меняет дело. Моя жена так взволнована. Мы нашли здесь протестантскую церковь, и я отвез ее туда, чтобы она успокоилась. Моя жена — человек очень чувствительный. — И барон объяснил: — Она чувствует, что среди нас присутствует зло. Что это зло есть и сейчас. Я тоже это чувствую. Куда денешься от такого чувства?

— Действительно, — согласился Грант, — особенно сейчас, когда мы еще глубже замешаны в этом деле.

Барон опасливо взглянул на Софи.

— Может быть, нам следует… — начал он.

— Конечно же, мы замешаны в этом деле, — сказала она.

Несомненно, барон полагал, что дам надо охранять от неприятностей. «Он идет по жизни, нежно возводя защитные стены вокруг своей огромной нелепой прелестницы, — думала она, — и при этом у него еще остается масса сил для заботы о посторонних. Кто сказал, что век рыцарства кончился? Он довольно симпатичный, этот барон». Но под внешней веселостью, омрачая и остужая ее, в ней нарастало сознание, что она вовлечена в убийство.

Она пропустила мимо ушей следующие замечания барона, но поняла, что ему необходимо обсудить положение с мужчиной. Пока баронесса предается своим спартанским молитвам, он избрал себе в доверенные собеседники Гранта.

Как ни обеспокоена была Софи, она все равно со снисходительным умилением глядела на поведение двух взрослых мужчин. Какое оно было чисто мужское! Они отошли в дальний угол садика. Грант, засунув руки в карманы, глядел себе под ноги, а потом поднял голову и стал рассматривать даль. Барон со сложенными руками важно хмурился и поднимал брови чуть не до линии волос. Оба они поджимали губы, приглушенно говорили, кивали. Между словами были длинные паузы.

«Как по-другому вели бы себя женщины! — подумала Софи. — Мы бы восклицали, глядели друг на друга, кудахтали, рассказывали друг другу, что мы чувствуем, говорили бы об инстинктивном отвращении, о том, что мы всегда точно знали, что здесь есть что-то».

И неожиданно ей пришло в голову, что не дурно бы об этом поговорить с баронессой — только не с леди Брейсли.

Они вернулись к ней за столик, как врачи после консилиума.

— Мы говорили, мисс Джейсон, — сказал барон, — что, кроме формальностей, нас ничто не коснется. Потому что с той минуты, как он ушел, мы не оставались в одиночестве, ни в митрейоне, ни на обратном пути (вы шли с мистером Грантом, а мы с женой — с мистером Аллейном), и встретились мы все в верхней церкви, так что мы не можем быть ни свидетелями, ни… ни…

— Подозреваемыми? — сказала Софи.

— Так. Это правильно, что вы так откровенны, моя дорогая юная леди, — сказал барон Софи с торжественным и, может быть, несколько испуганным одобрением.

— Конечно, правильно, — сказал Грант. — Ради Бога, давайте все говорить откровенно. Мейлер был скверный тип, и кто-то его прикончил. Не думаю, что кому-либо из нас по душе при любых обстоятельствах лишить кого-то жизни, и, конечно, страшно представить себе эту вспышку ненависти или, наоборот, холодный расчет, который привел его к смерти. Но вряд ли можно ждать, что кто-то будет его оплакивать. — Он жестко посмотрел на Софи. — Я не буду, — сказал он. — И не буду прикидываться, что оплакиваю. По мне, скверный человек больше не стоит на пути.

Барон подождал с минуту и очень тихо сказал:

— Мистер Грант, вы говорите с убежденностью. Почему вы так уверены, что это был скверный человек?

Грант побледнел, но без колебаний ответил:

— Я это испытал на себе. Он был шантажист. Он меня шантажировал. Аллейн это знает, Софи тоже. А если меня, то почему не других также?

— Почему? — спросил Ван дер Вегель. — Действительно, почему? — Он ударил себя кулаком в грудь, и Софи подивилась, отчего это не выглядит смешно. — Меня тоже, — сказал он. — Это говорю я вам. Меня тоже. — Он сделал паузу. — Большое облегчение, что я могу это сказать открыто. Большое облегчение. Думаю, мне не придется об этом жалеть.

— Ну наше счастье, что у всех нас есть алиби, — сказал Грант. — Думаю, многие сочтут, что мы говорим, как безумцы.

— Иногда лучше всего быть безумцем. Поверье старых времен, что в словах безумцев — Господня мудрость, основано на истине, — провозгласил барон. — Нет. Я не буду жалеть.

Наступило молчание, в которое начал вторгаться гомон отдаленной толпы и полицейские свистки. По улице пронеслась полицейская машина, сирена на всю мощность.

— А теперь, мой дорогой барон, когда мы до некоторой степени открылись друг другу, не лучше ли будет, если мы, с позволения Софи, обсудим наше общее положение, — сказал Грант.

— С величайшим удовольствием, — вежливо ответил барон.

4

Аллейн обнаружил, что в роскошном кабинете квестора Вальдарно атмосфера переменилась и отношение самого квестора к нему тоже переменилось. Не то чтобы он был менее радушен, но само радушие его сделалось более формальным. Он был очень официален и ошеломляюще вежлив. Кроме того, он был озабочен, и разговор постоянно прерывался телефонными звонками. Очевидно, обстановка на Пьяцце Навона накалялась.

Вальдарно не оставил сомнений в том, что обнаружение трупа Мейлера полностью изменило характер дела, что, хотя он не собирается отстранять Аллейна от расследования и надеется, что тот не утратил к нему интерес, дело будет полностью в руках римской квестуры, которая, он добавил как бы между прочим, находится под непосредственным руководством министра внутренних дел. Вальдарно церемонно поблагодарил Аллейна за то, что тот спустился в колодец и сфотографировал тело в первоначальном положении. При этом он ухитрился намекнуть, что, хотя это чрезвычайно мило со стороны Аллейна, необходимости в этом не было.

Путешественников, сказал он, пригласили к 10.30. Иссякавший разговор оживился с появлением Бергарми, у которого были результаты обоих вскрытий. Виолетта получила удар по затылку и была задушена руками. Мейлер, по-видимому, был оглушен и уже потом задушен и сброшен в колодец, хотя синяк на подбородке мог быть следствием удара о решетку или о камни во время падения. Нити, которые Аллейн обнаружил на внутренней стороне верхней доски ограждения, — из той же черной альпаги, что и пиджак Мейлера, и на его рукаве есть соответствующий разрыв.

Тут же Вальдарно с величественным педантизмом сказал Бергарми, что им надлежит прямо признать, что это синьор Аллейн выдвинул теорию о возможном местонахождении тела Мейлера на дне колодца и что он, Вальдарно, тогда не принял ее. Оба итальянца обиженно поклонились Аллейну.

— В первую очередь необходимо установить, — продолжил Вальдарно, — был ли звук, услышанный в митрейоне, действительно стуком крышки саркофага, опушенной ребром на пол, где, по нашим предположениям, она оставалась, пока тело женщины укладывали в саркофаг. Синьор, по вашему мнению, это было так?

— Да, — ответил Аллейн. — Помните, когда мы снимали крышку, это сопровождалось изрядным шумом. За две или более минуты до того мы слышали неясный звук, который мог быть голосом женщины. Он был сильно искажен эхом и прекратился внезапно.

— Крик?

— Нет.

— От такой, как Виолетта, можно ожидать крика.

— Быть может, и нет, ведь она находилась там незаконно. Когда перед этим она проклинала Мейлера, она не кричала — она шептала. Было такое чувство, что это хрип старой ведьмы, которая уже не способна закричать.

— Вы понимаете, что все это означает? — Вальдарно оглядел Бергарми.

— Конечно, синьор квестор.

— Я вас слушаю!

— Что, если кричала Виолетта, и если стук был стуком крышки саркофага, и если этот тип Мейлер убил Виолетту и вскоре был сам убит, — тут Бергарми перевел дыхание, — тогда, синьор квестор, круг подозреваемых сводится к тем лицам, которые были в одиночестве, когда группа покидала митрейон. Это майор Суит, баронесса Брейсли и ее племянник Дорн.

— Очень хорошо.

— И что в реальности круг подозреваемых по сути остается тем же, — сказал Бергарми, стремясь к завершению монолога, — независимо от того, была ли Виолетта убита Мейлером или убийцей Мейлера.

Вальдарно повернулся к Аллейну и развел руками.

— Ессо! — сказал он. — Вы согласны?

— Мастерская разработка проблемы, — сказал Аллейн. — Есть только — с вашего позволения — один вопрос, который я бы хотел задать.

— Да?

— Знаем ли мы, где в это время был Джованни Векки?

— Векки?

— Да, — как бы извиняясь, ответил Аллейн. — Когда мы вышли из базилики, он был возле машин, но он мог быть в здании, когда мы находились в подземелье. Он бы ведь не привлек к себе внимания, так ведь? Я хочу сказать, что он служащий и должен часто быть в церкви, пока туристы находятся внизу. Так сказать, часть общей картины.

Вальдарно меланхолично уставился в никуда.

— Что говорит этот Векки? — спросил он Бергарми.

— Ничего, синьор квестор.

— До сих пор ничего?

— Он упрямый.

— Ему сообщили о смерти Мейлера?

— Вчера вечером, синьор квестор.

— Его реакция?

Бергарми поднял плечи к ушам, брови — к корням волос, а зрачки закатил вверх.

— Никакой реакции. Может быть, слегка побледнел. Похоже, он нервничает.

— Необходимо проследить все его передвижения во время совершения убийств. Надо допросить священников.

— Конечно, синьор квестор, — сказал Бергарми, не глядя на Аллейна.

— Пришлите его.

— Сейчас, синьор квестор. Одну минуту.

Вальдарно указал рукой на телефон, и Бергарми поспешил к нему.

Вошедший агент отдал честь.

— Туристы, синьор квестор, — сказал он.

— Прекрасно. Все здесь?

— Нет еще, синьор квестор. Здесь английская благородная дама и ее племянник. Английский писатель. Синьорина. Голландец и его жена.

— Впустите их, — произнес Вальдарно с величественностью шекспировского монарха.

И они вошли, уже знакомое и такое странное общество.

Аллейн поднялся, Вальдарно тоже поднялся и, поклонившись, предельно официально сказал:

— Леди и джентльмены, — и указал рукой на стулья.

Леди Брейсли, подчеркнуто одетая в черное, игнорировала предложение. Она пошла на Вальдарно с рукой, протянутой для поцелуя. Он взял ее и поцеловал собственный большой палец.

— Баронесса, — сказал он.

— Невыносимо, — пожаловалась она. — Просто не могу поверить. Это дело. Я просто не могу поверить.

— К несчастью, это правда. Садитесь, прошу вас!

Агент поспешил придвинуть стул ей под колени. Она резко села, взглянула на Вальдарно и медленно покачала головой. Все смотрели на нее с замешательством. Ван дер Вегели обменялись быстрыми изумленными взглядами. Кеннет междометием выразил недовольство.

Бергарми закончил отдачу приказов по телефону и уселся в некотором отдалении от стола начальника.

— Мы не будем ждать, пока все общество соберется, — сказал Вальдарно. Он выспренне объяснил, что в нормальных условиях беседа с ними была бы в компетенции вице-квестора, но так как потребовался бы переводчик, он предпочитает провести ее лично.

Аллейн подумал, что этим Вальдарно практически не экономит время, так как квестор постоянно отвлекался для перевода сказанного на итальянский ради вице-квестора, который делал заметки.

Направление, тщательно обследованное ранее, было обследовано еще раз, и это не дало ничего, кроме нарастающего нетерпения и нервозности опрашиваемых. Когда Кеннет попытался протестовать, ему ледяным тоном напомнили, что после обнаружения тела Мейлера они еще больше втянуты в дело. Кеннет и его тетя обменялись испуганными взглядами.

Квестор величественно продолжил изложение событий. Он дошел до ухода из митрейона, когда становившийся все беспокойнее и нетерпеливее Грант неожиданно перебил его.

— Послушайте, — сказал он, — простите, но я не вижу ни малейшего смысла в этом повторении пройденного. На текущий момент всякому ясно, что независимо от того, был ли этот шум стуком чертовой крышки или не был, ни барон, ни баронесса, ни Аллейн, ни мисс Джейсон, ни я никоим образом никого не могли убить. Я полагаю, что вас не посетила идея некоего сговора, а если посетила, то у вас есть неопровержимые доказательства, что в течение всей экскурсии никто из нас не оставался в одиночестве.

— Все это может быть и так, синьор Грант. Тем не менее требуются ваши показания…

— Прекрасно, уважаемый, прекрасно. И вы их уже получили. Но ради Бога скажите, кто же остается?

Он поглядел на Аллейна, который поднял бровь и слегка покачал головой.

— Из всей туристской группы остаются всего три человека, — Грант поднял голос. — Леди Брейсли в атриуме. Простите, леди Брейсли, но вы были там, и никто не предполагает, что вы оттуда уходили. Дорн…

— Нет! — прошептал Кеннет. — Нет! Не смейте. Слышите, не смейте!

— …Дорн поднимался наверх — в одиночестве.

— А кто еще, кто еще? Продолжайте. Кто еще?