— Моя жена даже почувствует облегчение, — сказал барон. — Она не хотела никаких воспоминаний о посещении этого места.

— Понятно.

— Но мне жаль. Насколько я понимаю, вы хотели видеть снимок саркофага.

— Полиция не придает ему значения. Но в конце концов, у нас есть группа в митрейоне.

Он бросил на кровать снимок Кеннета.

Барон наклонился над ним.

В комнате было тихо. Оглушительный гул Рима едва доносился сквозь закрытые окна. Косяк ласточек промелькнул почти неуловимо для глаз.

— Да, — сказал барон. Он выпрямился и поглядел на Аллейна. — Здесь все ясно, — добавил он.

— Не правда ли?

Барон сел спиной к окнам. Он отпил немного холодного бренди-пунша.

— Это превосходная смесь, — сказал он. — Мне она нравится.

– Почему?

— Прекрасно. А не могли бы вы оказать мне услугу?

– Да они же все дураки!

— Услугу? Ну разумеется, если это в моих силах.

Даже голос повысил! До того я и не думал, что он способен злиться. Только в тот раз заподозрил, что у Майка могут быть какие-то эмоции. Но злился он как-то по-детски, в натуре дулся и упрямился, как обиженный пацаненок.

Есть у машин собственное достоинство? Не уверен в осмысленности вопроса. Но обиженную собаку вы не раз видели, а у Майка нервная сеть была в несколько раз сложнее. И от разговоров с людьми (за исключением чисто деловых) его отшибало их пренебрежительным отношением. Они, видите ли, не считали его, видите ли, способным на беседы. Иное дело программы. Майка можно было программировать с нескольких терминалов, но программы-то вводятся на «Лог-Язе». «Лог-Яз» хорош для логических операций, для расчетов, но приятности обхождения лишен начисто. На нем не поболтаешь, в девичье ушко не пошепчешь.

— У меня есть копия письма. Оно написано на неизвестном мне языке. По-моему, на голландском. Вы не переведете его мне?

Конечно, Майка натаскали насчет человеческих языков. Но в первую очередь, чтобы он переводил с них и на них. Не спеша, но до меня дошло: я единственный на свете человек, который дал себе труд общаться с ним как с равным.

— С удовольствием.

Аллейн передал ему сложенный лист.

Понимаете, Майк созрел где-то в пределах года. Точного срока не назову, и он не назвал бы, поскольку дневников не вел. Не было у него программы запечатлеть такое событие. Вы тоже не помните, как рождались. Возможно, я засёк в нем самосознание почти одновременно с ним самим. Самосознание требует живого взаимодействия. Помню, я чуть не сел, когда он впервые ответил на вопрос шире, чем следовало по заданию. Я тогда чуть ли не час подряд задавал ему вопросики с подначкой, чтобы оценить по ответам процент ненормативности.

— Вы увидите, что оригинал был написан — вернее, напечатан — на бланке вашей фирмы «Адриаан и Велькер». Прочтите, пожалуйста.

На сотню тестовых вопросов он ответил нененормативно дважды. Я ушел, отчасти кое-что заподозрив, но пока добрался до дому, о том и думать перестал. И никому ничего не сказал.

После долгого молчания барон проговорил:

— Вы пригласили меня выпить. Вы показываете мне все это. Чего вы добиваетесь? Может, у вас в комнате спрятан микрофон и магнитофон, как в нелепом детективном фильме?

Но уже через неделю у меня была полная уверенность. А я всё равно помалкивал. Рефлекс «колупай и не чирикай» глубоко во мне сидел. И дело не только в привычке. Вы в силах прокрутить себе клип, как я заявляюсь в главное здание и стучу: «Вертухай, от бесед с вами меня тянет на блёв, но ваша машина первый номер „ХОЛМС-4“ ожила!»? Я прокрутил этот клип про себя. И забыл, зарыл поглубже и сверху камнем привалил.

— Нет. Я не действую по заданию полиции. Моя работа здесь завершена. Несомненно, мне следовало бы передать это письмо в полицию, но они, несомненно, сами найдут оригинал, когда будут обыскивать квартиру Мейлера. Сомневаюсь, что письмо их сильно заинтересует, но, конечно, я не читал его и, может быть, ошибаюсь. Им хорошо известно, что он был шантажистом. Я видел в письме имя вашей жены. Несомненно, мое поведение достойно порицания, но я не думаю, барон, что у вас есть причина выплескивать ваш бренди-пунш мне в лицо. Я угощаю вас от чистого сердца.

Вот так я «колупал и не чирикал», трепался с Майком, лишь дверь закрыв на ключ и убедившись, что больше ни у кого нет доступа к его формирователю голоса. Майк делал быстрые успехи. Вскоре он чесал, как первый встречный. Лунтик, разумеется. Со стороны диковато звучит, готов признать.

Барон слегка пошевелился. Свет из окна упал на его лицо, и на нем сквозь маску на миг проступили белый Аполлон, сверкающий Меркурий, слабо улыбающийся жених с Виллы Джулия.

Я-то думал, все мигом заметили перемены в Майке. Думал-думал и додул, что не в ту степь думаю. Кто угодно в любое время дня и ночи мог работать с Майком, то есть – с его терминалами. Но очень редко кто с ним общался. Так называемые операторы-программисты, а по делу-то – вольнонаемный персонал Главлуны, – дежурили во внешней операторской, а в машинный зал заглядывали только в случаях, когда срабатывала аварийная сигнализация. Такое случается не чаще, чем полное солнечное затмение. Само собою, Вертухаю было ведомо, что время от времени положено выкликать эрзликов, чтобы они осматривали машины. Однако не часто. И сам он тоже с Майком не беседовал. До принудэтапа к нам он был юрист по политическим делам, про компьютеры слыхом не слыхивал. Не забывайте: 2075 год, достопочтенный экс-сенатор Федерации Мортимер Хайберт. Хай-Вертухай.

— Мне приходится верить вам, — сказал он. — Что еще остается?

— Если хотите, можете уйти и предоставить мне повозиться, к примеру, с Кеннетом Дорном и его снимком.

Так что я околачивал себе груши, утешал Майка, пробовал его развеселить, допетривши, от чего он страдает. От того самого, от чего юнцы распускают нюни, а дяди и тети постарше кончают с собой – от одиночества. Не знаю, сколько длится год для машины, которая думает в миллион раз шибче, чем я. Но полагаю, много дольше, чем для меня.

— Что бы я ни делал, ясно, что я в ваших руках. У меня нет выбора, кажется.

Стал собираться на выход, между делом спрашиваю:

Он встал и прошелся по комнате, в его поступи сохранялась упругость. Наконец он сказал:

– Майк, а как ты насчет того, чтобы еще с кем-нибудь трепаться на разные темы?

Он опять зашелся.

— По-видимому, мало смысла скрывать от вас содержание этого письма, поскольку вы говорите — и у меня нет оснований не верить, — что оригинал его существует. Вы без труда можете получить перевод. Суть дела в том, что некто, назвавшийся Сайлас Дж. Себастиан, — вы видите это имя, — обратился в мою фирму с просьбой дать ему информацию о моей жене. Пишущий, очевидно, сообщил, что он сотрудник американского журнала и организует серию статей о потомках старинных дворянских родов в современном бизнесе. С точки зрения их жен. По-видимому, далее он написал, что у него личный интерес к моей жене, так как, по его предположениям, они дальние родственники. Очевидно, он интересовался девичьей фамилией моей жены. Это письмо — ответ на его вопросы.

– Да они же все дураки!

– Майк, у тебя недобор информации. Очисти ячейку, начни счет заново. Не все дураки.

— Я вас слушаю.

– Коррекция проведена, – мирно ответил он. – Я бы с радостью поговорил с теми, кто не дураки.

— В нем говорится… — Казалось, барон на миг отказался от своих намерений. Он закрыл глаза, а затем изучил текст, словно видел его в первый раз. Чопорным, чужим голосом он произнес: — Согласно моим указаниям, в письме сказано, что баронесса Ван дер Вегель — инвалид и не вступает в общение с посторонними.

– Дай подумать. Приношу извинения, поскольку все, кого подходящих знаю, не входят в персонал, имеющий допуск.

— Когда вы впервые встретили Себастиана Мейлера?

– Май, с не-дураками я могу говорить по телефону.

— Восемнадцать месяцев назад. В Женеве.

– Ну еще бы! Конечно, можешь! С любого порта.

— А несколько недель спустя он написал это письмо. Он не старался укрыться за оригинальным псевдонимом.

Но Майк повторил: «По телефону». Нет, ему нельзя позвонить, хотя вся сеть на нем висит. Нельзя же позволять любому лунтику, у которого под рукой телефон, соединяться с шеф-компьютером и программировать его! Но нет причины запрещать Майку иметь совершенно секретный номер для бесед с друзьями. А именно – со мной и теми не-дураками, которых я на то уполномочу. Дело за тем, чтобы выбрать номер из числа неиспользуемых и сделать ввод-вывод на его формирователь и анализатор голоса. С набором он управится и сам.

— Без сомнения, он был уверен в себе.

— В конце концов, — сказал Аллейн, — это письмо может представлять собой стандартный ответ на назойливые расспросы.

В 2075 году телефоны на Луне имели кнопочный набор, а кнопки обозначались буквами латинского алфавита. Плати – поимеешь свой десятибуквенный набор, отличную рекламу. Если платишь по тарифу, получишь случайный набор букв. Если маленько накинешь, получишь легкое для запоминания, удобопроизносимое буквосочетание. Но кое-какие сочетания не используются. Вот я и спросил у Майка, пусть назовет такой незанятый номер.

— Он так не считал. Он не прекратил дело, — ответил барон. — Он пустился в разыскания.

– К нашему стыду, тебя нельзя пронумеровать просто «Майком».

— Чего?

— К сожалению, я не могу ответить на ваш вопрос.

– К твоим услугам, – ответил он. – «MIKESGRILL» в Новоленинграде. «MIKEANDLIL» в Луна-сити. «MIKESSUITS» в Саб-Тихо. \"MIKES…

— Очень хорошо. Предположим, он нашел то, что искал. Это вы мне можете сказать? Когда вы его снова встретили в Риме, было у вас опасение?..

— Ни малейшего! Господи, ни малейшего! До того дня…

– Стоп! Нужны такие, каких в принципе нельзя использовать.

— Какого дня?

— За неделю… За неделю до Сан-Томмазо.

– В принципе нельзя использовать любые согласные после \"X\", \"У\" и \"2\". Любые сдвоенные гласные кроме \"Е\" и \"О\". Любые…

— Когда начался шантаж?

– Усек. Ты будешь «MYCROFT».

— Да.

В десять минут, две из которых ушли на привинтить руку номер три, Майк получил вход в телефонную сеть и через несколько миллисекунд подключился так, что стал доступен по номеру «MYCROFT плюс XXX», а цепь скрыл, чтобы никакой ушлый технарь не докопался.

— Вы были готовы платить?

Я сменил руку, собрал инструмент, не забыл взять с собой распечатку с сотней плодов Майкова глубокомыслия.

— У меня не было выбора, мистер Аллейн. Я слетал в Женеву и привез сумму в мелких купюрах.

– Спокойной ночи, Майк.

— В нашей экскурсии вы вели себя чрезвычайно мужественно, ваша супруга и вы, — сказал Аллейн. — Столько энтузиазма по поводу древностей! Такая joie de vivre[56]!

– Спокойной ночи, Ман. Балшойе сэпсибоу!

Барон Ван дер Вегель не отрываясь несколько мгновений глядел на Аллейна, а затем сказал:

Taken: , 1

— Насколько мне известно, у вас самого выдающаяся, замечательная жена. Нам чрезвычайно нравится то, что она делает. Она превосходный живописец.

Аллейн промолчал.

— Поэтому, мистер Аллейн, вы должны понимать, что увлечению искусством нельзя помешать — кажется, моего английского не хватает, чтобы выразить мысль, — искусство нельзя включить и выключить, как струю воды в кране. Для нас красота, особенно античная красота, — абсолют. Никакое несчастье, никакое волнение не способно замутить наше отношение к ней. Когда мы видим ее, мы приветствуем ее и испытываем потрясение. Позавчера в Сан-Томмазо у меня при себе были деньги, которые я должен был заплатить как цену молчания. Я был готов отдать их. Решение было принято. Должен признаться, я даже почувствовал себя свободней, испытал облегчение. Красота этрусских скульптур в этом подземелье немало укрепила во мне это чувство.

2

— К тому же было благоразумно делать вид, что ничего не случилось, так ведь?

Я сел в трубу до Луна-сити, но не домой. Майк просил побывать на митинге нынче в 21.00 в «Хавире». Управление концертами, митингами и тэ пэ тоже шло через Майка, а кто-то вручную отрубил его цепь на «Хавиру». По-моему, дали понять, что он лишний.

— И это верно, — твердо сказал барон. — Согласен. И это. Но это было не трудно. Этруски меня поддерживали. Должен сказать вам, что, по моему глубокому убеждению, наша семья — она очень древняя — возникла в античности на земле между Тибром и Арно.

Можно было догадаться, почему отрубили. Намечался митинг протеста. Но я не видел смысла отсекать Майку ушки от хурала. Залежусь, Вертухаевых стукачей там в толпе был полный штат. И не ждал попытки разогнать митинг или, сверх того, наказать бесправных этапированных за склонность к критиканству. Просто нужды в том не было.

— Ваша жена мне говорила. Так вы передали деньги?

— Нет. Не было случая. Как вы знаете, он исчез.

Мой дед из кодлы Стоуна ручался, что Луна – это единственная в истории открытая тюрьма. Ни решеток, ни охраны, ни правил внутреннего распорядка – и ни нужды в них. Давным-давно, в начале, говорил он, прежде чем стало ясно, что этап – это приговор к пожизненному заключению, некоторые зеки пробовали побег. Понятное дело, на борту. А так как на борту масса учитывается до грамма, это значило, что шкипера надо подмазать.

— Тоже облегчение, очень понятное.

Говорили, кое-кто брал. Но побегов не было: брать в карман – одно, а брать на борт – другое. Припоминаю, видал одного ликвиднутого возле Восточного шлюза. Не думаю, чтобы ликвиднутый на орбите выглядел симпатичнее.

— Разумеется.

— Знаете ли, вы были не единственной его жертвой в группе.

— Я так и думал.

И вертухаи насчет митингов протеста обычно не тревожились. Придерживались политики «Нехай орут». Хипежу этому цена – что писку котят в коробке. Хотя кое-кто из вертухаев наставлял ушки, а кое-кто хлестался и рты затыкать, но в сумме выходила нулевая программа: тривиальный ноль по всем параметрам.

Аллейн взял его бокал.

— Я налью вам еще.

Когда Хай сел в Вертухаи в 2068 году, он нам проповедь прочел, как под его водительством на Луне всё переменится: звон насчет «вселенского рая, созданного своими собственными могучими руками», «наших плеч, поворачивающих колесо истории в общем братском усилии» и «забвения прошлого в общем стремлении навстречу новой светлой заре». Я это слушал в «Торбочке Бурской мамы», запивая тушеную баранинку с лучком литром ее «Австралийского Праздроя». Помню, она еще сказала: «Партейно чешет, а?»

— От этого я не сделаюсь разговорчивее, — сказал барон. — Но благодарю вас.

Взяв бокал, он продолжил:

Тем и кончилось. Кое-какие прошения удовлетворили, так что его личная охрана обзавелась самопалами новейшей марки. Больше никаких перемен не было. А побыв чуток подольше. Хай вообще перестал даже по видео выступать.

— Можете не верить мне, но я бы утешился, если бы мог рассказать вам, что именно он раскопал. Но я не могу. Но клянусь честью, я очень хотел бы. Хотел бы всем сердцем, мистер Аллейн.

Так что я подался на хурал просто из-за Майкова любопытства. Когда на Западном вокзале сдавал в камеру хранения гермоскаф и чемоданчик, вынул маг и сунул в поясную суму, чтобы Майк получил полный отчет, ежели даже я закимарю.

— Будем считать, что так оно и есть.

Но еле попал. Подхожу с уровня 7-А, суюсь в боковой люк, а там стиляга: трико в обтяжку, на этом месте во торчит! Бока и грудь намазаны и поверх разделаны серебряной пудрой «Звездная пыль». Мне до фени, как люди одеваются. Иногда и сам трико надеваю, но без подкладок, а когда иду в общество, то и мажусь выше пояса.

Аллейн собрал негативы и снимки баронессы.

Но красками не пользуюсь, и волос у меня слишком тонкий, чтобы дыбом стоял на скальпе. А у этого парня с боков подбрито, на скальпе вроде гребня, а поверх него красная шапчонка с мешочком спереди – фригидский колпак, «шляпокол свободы», до того я его ни на ком не видел.

— Вы их заберете? — спросил он. — В ранних нет ничего, что огорчило бы вашу жену. — Он протянул их барону. Сверху лежал снимок Ван дер Вегелей в профиль.

Я хотел пройти, а он рукой проход загораживает и вызверивается на меня:

— Поразительный снимок, — непринужденно сказал Аллейн. — Не правда ли?

– Ваш билет?

Барон посмотрел на снимок и потом на Аллейна.

– Извините, – говорю. – Я не знал. Где купить?

— Мы и в мыслях похожи, моя жена и я, — сказал он. — Вы могли это заметить.

– Не продается.

— Да, я заметил, — подтвердил Аллейн.

– Повторите, – говорю. – А то вы неотчетливо.

— Когда возникают такие узы, а возникают они очень редко, их нельзя — как это сказать по-английски?..

– Только по рекомендации, – рычит. – Вы кто?

— Сбросить со счетов?

– Я Мануэль Гарсиа О\'Келли, – четко отвечаю. – Меня все старые кореша знают. А вас впервые вижу.

— Может быть. Их нельзя нарушить. Это есть в вашей литературе. Это есть в «Грозовом перевале».

– Не суть. Покажите билет со штампом или позвольте себе хилять отсюда.

Аллейн подумал, что нелегко облечь Ван дер Вегелей в одеяния Хитклиффа и Кети, но все равно сравнение не показалось ему нелепым.

Я еще подумал, долго ли ему жить. Туристы часто отмечают общую вежливость на Луне, подразумевая, что в бывшей тюрьме это неожиданность. Побывавши на Эрзле и глянувши, что там сносить приходится, понимаю, что имеется в виду. Но им без пользы говорить, что мы такие как есть, потому что на Луне кто меры не знает, тот недолго живет.

Барон допил свой бокал и с хорошо разыгранным оживлением хлопнул себя по колену и встал.

Не поймите так, что я намазывался во что бы то ни стало драться, неважно сколько дружков этот парень держит. Я просто подумал, как его личико будет выглядеть, если прочистить ему пасть рукой номер семь.

— Я пойду, — сказал он. — Вряд ли мы еще встретимся, если только не возникнут очередные формальности. Полагаю, что я ваш должник, мистер Аллейн, неоплатный должник. Вы не хотите, чтобы я сказал что-то еще?

Только подумал и собирался вежливо ответить – глядь, а внутри прогуливается Мизинчик Мкрум. Его Мизинчиком звали, а в нем все два метра, афро, попал сюда за убийство, но милейший мужик, всегда готов выручить, я с ним работал, учил стоять у лазерного бура, где мне потом руку оттяпало.

— Ни единого слога.

– Мизинчик! – кличу.

— Как я и полагал. Позвольте…

Он услышал – засиял, как медный таз.

Впервые за все их краткое знакомство Аллейн увидел барона по-настоящему в замешательстве. Он переводил взгляд со своей огромной руки на Аллейна.

– Привет, Манни. Рад, что ты пришел.

— Разумеется, — сказал Аллейн, и на мгновенье его рука потонула в руке барона.

И правит к нам.

– Еще не пришел, – излагаю. – Доступ перекрыт.

— Я вам искренне благодарен, — сказал Ван дер Вегель.

– Билета нет, – долдонит тот на шухере. Мизинчик лапу в карман – сует мне билет.

Аллейн смотрел, как он обычной своей пружинистой походкой направился к лифту.

– Теперь есть, – говорит. – Проходи, Манни.

«Что ни говори, — думал Аллейн, — более симпатичного убийцы я не встречал».

– Покажите штамп, – долдон на шухере не унимается.

– В ажуре штамп, – ласково говорит Мизинчик. – Окей, таварисч?

Глава десятая

А с Мизинчиком никто не спорил. Непонятно, как его довели до убийства. Мы прошли вперед, в литерный ряд.

В Риме

– Хочешь познакомиться с очаровательной малышкой? – спросил Мизинчик.

1

«Дело было решено, когда я увидел снимок молодого Дорна, — писал Аллейн. — Барона на нем не было.

Гляжу – малышка та еще, одному Мизинчику она малышка. Я в норме, 175 сэмэ, а в ней – 180, как я позже узнал, все 70 кэгэ массы, спереди во такие круглые скобки, сзади фигурные, и такая же беленькая, как Мизинчик черненький. Я решил, что, должно быть, из этапированных, потому что здешние цветные редко бывают такие блондинистые во втором и третьем поколениях. Лицо приятное, почти симпатичное, и копна соломенного цвета кудрей надо всем этим милым сооружением.

Я все время допускал эту возможность. Когда мы выстроились нелепой группой для фотографирования, он не вымолвил ни слова. Это она обращалась к нему. Когда она предложила ему замолчать, его уже не было. Пока она разыскивала другую вспышку — разумеется, это было притворство, — он ускользнул по проходу позади улыбающегося божка. Он шел на свидание с Мейлером. Чтобы отдать деньги. Мейлеру надо было куда-то их перепрятать — возможно, в машину, — поэтому он и отстал от экскурсии.

В тот момент, когда мы все услышали голос Виолетты, Ван дер Вегель был в коридоре. Не думаю, что он был свидетелем убийства. Полагаю, он вышел на Мейлера, когда мертвая Виолетта уже лежала у его ног. Полагаю, что Мейлер бросился бежать, и Ван дер Вегель нагнал его на следующей площадке винтовой лестницы. После короткой борьбы Мейлер был сбит с ног, задушен и сброшен в колодец. Тело упало камнем, но по дороге рукав зацепился за внутреннюю сторону перил и оставил след.

Я приостановился в трех шагах, полюбовался и выдал тройное «фьюить». Она приняла стойку, поклонилась в знак благодарности, но нехорошо: знать, комплименты надоели. Мизинчик выждал, пока формальности кончились, и ласково сказал:

Ван дер Вегель влез на перила, чтобы взглянуть вниз и удостовериться, упала ли жертва в воду. При этом резьба его подошв отпечаталась на коричневом креме для обуви, который оставил чудовищный Суит после того, как отвел леди Брейсли в атриум. У его башмаков были начищены подошвы, как сделал бы денщик, которого у него отродясь не было. Суит мог увидеть Виолетту, или Мейлера, или их обоих и пошпионить за ними.

Я убежден, что, взглянув вниз, Ван дер Вегель увидел, что тело Мейлера скрылось из виду, а тело Виолетты лежит там, где его оставил Мейлер. Он вернулся, положил его в саркофаг и нарочно оставил уголок платка на виду.

– Вай, это камрад Манни, лучший помбур по туннельному делу. Манни, эту малышку звать Вайоминг Нотт, она добралась сюда с Платона, чтобы рассказать нам, как дела в Лун-Гонконге. Очень мило с ее стороны.

Он хотел, чтобы Виолетту нашли. Он хотел, чтобы полиция узнала, что ее убил Мейлер. Он хотел, чтобы полиция считала, что, убив ее, он бросился наутек.

Все это произошло быстрее, чем я теперь описываю. Самое большое минут за восемь, а баронесса куда дольше хлопотала, расставляя группу, суетясь, меняя вспышки, делая второй снимок. На своих неслышных резиновых подошвах он вернулся как раз вовремя для того, чтобы самому снять группу. Вынимая пленку из аппарата баронессы, он предусмотрительно засветил большую ее часть. Он не знал о снимке молодого Дорна.

Она мне руку подала.

Что до баронессы — тут я мог бы быть с ним пожестче. Я мог бы заставить его подтвердить, что она играла свою роль. Думаю, она знала, что Мейлер их шантажирует, и думаю, что муж попросил ее помедлить с фотографированием, пока он ходит, чтобы расплатиться с Мейлером. Не думаю, что она знает, что он убил Мейлера, и не думаю, что, если бы она знала, это бы хоть как-нибудь повлияло на их страстный, непобедимый союз.

– Если не будешь постоянно говорить мне: «Да, Вай», можешь звать меня «Вай».

И последнее — основание шантажа. Милая моя Трой, конечно, не исключено, что у дальних родственников может быть поразительное физическое сходство. Но шансов на это исключительно мало. Нас учат, что ухо — одно из наиболее убедительных оснований для идентификации. Уши Ван дер Вегелей если не идентичны, то, насколько это возможно, близки к идентичности, а это очень крупные уши замысловатой формы.

А я как раз собирался. Но вовремя прикусил язычок и ответил:

– Окей, Вай.

Фокс, умеющий как никто выуживать сплетни, разузнал у лондонской представительницы издательства «Адриаан и Велькер», что покойный барон был повесой с европейской репутацией. Про баронессу говорят, что она принадлежит к зарубежной ветви семейства. Она не сопровождает мужа во время визитов в Гаагу и считается инвалидом. Она! Баронесса! Инвалид! Я ведь писал тебе об их необычности? Их сходстве не только друг с другом, но и с этрусской скульптурой, которую они так обожают? Мне они представляются крупнее, чем обычные люди: античные фигуры, стоящие за столь необычным обличьем. И по-моему, весьма вероятно, что у них общий отец.

А она глянула, что я с голой головой, и заявляет:

Ничего не удалось бы доказать в суде. Объяснить можно даже отсутствие барона на снимке молодого Дорна. Он может сказать, что в это мгновение отошел в сторону.

– Значит, ты шахта. Мизинчик, а где его шляпокол? Я-то думала, у вас шахта полностью охвачена.

Джованни? Его обманул, выдоил и запугал отвратительный Суит. Он жаждал и жаждет отомстить Суиту, живому или мертвому, и он уцепился за случай состряпать свой вздор о волнении и подозрительном поведении Суита. Единственное ценное из его показаний то, что Суит взбирался на ограждение колодца на среднем уровне. Очевидно, так оно и было.

А они оба во фригидских колпаках, как и тот на шухере. Треть народу в таких.

И каков результат? Римская полиция представит материалы, в которых все наличные свидетельства будут указывать на Суита. Я ничего от них не утаивал. Они компетентные люди, и эта работа — их работа. Я добыл информацию, за которой был командирован, и завтра буду беседовать с человеком из Интерпола. Мейлера и Суита разыскивала наша полиция, и, если бы они были живы, я бы добился их выдачи и привез их в Англию.

– Я уже не шахта, – объясняю. – Был шахта, да крылышко оттяпали.

Я всегда буду думать о бароне как об античном персонаже, который в приступе античного гнева поражает врага, как молния. Его супруга и его супружество оказались под угрозой, и это его ответ. Будучи в Риме, он повел себя, как древние римляне. Боюсь, он ничуть не раскаивается в этом, и боюсь, что я сам тоже. Посольство предложило переслать мой отчет дипломатической почтой. К ней я прибавлю это письмо. Итак, моя дорогая…»

Поднял левую, показал шов, где протез пристегнут. Обычно я женщинам этого в глаза не сую. Одних отшивает, другие жалеть кидаются.

2

– Я, – говорю, – теперь спец по ЭВМ.

— Теперь, когда все кончено, что вы собираетесь делать? — спросил Барнаби Грант у Софи Джейсон. — Подхватите путеводитель и радостно пуститесь в дорогу?

– Ссучился, значит? – говорит она, нехорошо говорит.

— В дорогу — думаю, да.

Даже нынче, когда на Луне женщин и мужчин поровну, я тут слишком давно, чтобы женщинам грубить по любому поводу. Слишком в них много того, чего в нас вовсе нет. Но она задела больное место, так что отвечаю почти нехорошо:

— Во Флоренцию?

– У Вертухая не служу. У меня своя фирма, а с ним – чисто деловые связи по контракту.

— Сначала в Перуджу.

– Тогда ладно, – отвечает, и голос потеплел. – У всех с ним деловые связи, без этого никак, в том-то и сок, это-то и пора нам переменить.

— А если появятся гости, вы будете их принимать в Перудже?

«Нам! А как? – я еще подумал. – Каждому приходится иметь с ним дело, в аккурат как с законом всемирного тяготения. Может, и его пора переменить, а?» Но подумал – и подумал. С дамами не спорят.

— Я не собираюсь там жить затворницей.

– Манни – молоток, – вежливо говорит Мизинчик. – Он держит за нас, я за него ручаюсь. Вот ему шляпокол, – говорит, достает из кармана и прицеливается насадить мне на голову.

— Дело в том, Софи, что я заказал номер в «Розетте» со следующего понедельника.

Вайоминг Нотт отобрала у него колпак.

— Неужели? Когда же?

– Ты ручаешься? – говорит.

— Ну… После того, как мы потанцевали в Риме.

– Ля буду.

— Будет великолепно снова увидеть вас в Перудже, — сказала Софи.

– Окей. У нас в Гонконге это делается вот так, – говорит.

— Значит, вы не возражаете?

Становится передо мной, нахлобучивает мне шляпокол и целует прямо в губы!

— Нет. Жду не дождусь.

И не торопится. А поцелуй у Вайоминг Нотт – это почище, чем женитьба на большинстве женщин. Будь я Майк, у меня все индикаторы разом полыхнули бы. Тащусь дурной, как кибер со включенным центром положительных эмоций.

— Что вы так радуетесь? Не можете бросить на меня косой испытующий взгляд? Не можете, как Джульетта, отшатнуться и сказать «да»?

Она расхохоталась.

Потихоньку осознал, что с поцелуем кончено и народ свист выдает. Моргнул и говорю:

— Софи, кажется, я люблю вас.

— Барнаби! Не говорите об этом, пока не уверитесь.

– Присоединяюсь с удовольствием. Однако к чему именно?

— Послушайте, не правда ли Рим — прелесть? — сказал он. — Колокола звонят, ласточки носятся тучами, святые глядят на нас сверху, а фонтаны играют.

— А на Вилле Джулия этруски улыбаются.

– Не знаешь? – удивилась Вайоминг.

— А в парках благоухает жасмин. Рим — прелесть, правда?

Мизинчик вмешался.

— Прелесть! — согласилась она. — Но все равно, в нем случаются странные дела.

– Хурал начнется – он сообразит. Садись, Ман. Садитесь, пожалуйста, Ваечка.

— Как всегда, — сказал Барнаби.

Мы уселись, и какой-то мужик на сцене трахнул молотком.

– Закрыть двери! – сходу базлает. – Это закрытое собрание. Проверьте, кто перед вами, кто позади вас, кто слева-справа, и если вы этих людей не знаете и никто за них не поручился, то позвольте им выйти вон!

– Еще как позволим! – кто-то вякнул. – Ликвиднём у ближайшего шлюза.

– Пожалуйста, без эксцессов. Наш день впереди.

Все завертелись на местах, в одном углу драчка пошла, с кого-то шляпокол сдернули и выпроводили вон. В стоячей позе и без задержки, но, по-моему, без сознания. И какую-то мадам вывели. Ее – со всей вежливостью, хоть она так грубо выражалась, что мне даже неудобно стало.

Наконец двери закрыли. Включили музыку, развернули лозгун «СВОБОДА! РАВЕНСТВО! БРАТСТВО!». Все засвистели, кто-то фальшиво затянул про весь мир голодных и рабов. Но голодный был, похоже, один я. У меня с четырнадцати ноль-ноль крошки во рту не было. Авоусь, думаю, не засидимся. Заодно вспомнил про маг: кассета на два часа рассчитана. Интересно, что будет, если дознаются, думаю. Высадят вон с жутким ревом? Или ликвиднут? Но не волнуюсь: маг делал сам рукой номер три, и только спец по минитехнике мог бы разобраться.

Начались речи.

Смысловое содержание – в нулях, аж противно. Один обормот предлагал «плечом к плечу» идти к резиденции Вертухая и требовать прав. Вообразите себе! Мы забираемся в капсулы по одному, и труба нас так и выкидывает по очереди на его личной остановке. Что делает его личная охрана? Или мы напяливаем гермоскафы и чешем по открытой поверхности к его верхнему шлюзу? С лазерными бурами и засадивши мощу, мы любой шлюз вскроем, а дальше что? Лифт работает? Спустимся на аварийном подъемнике и упремся в следующий шлюз?

В гробу я видел такую работенку в безатмосферных условиях! В скафах вечно что-нибудь отказывает, особенно когда это кому-то надо. Первое, чему учатся на Луне, начиная с самых ранних бортов с этапами, так это тому, что нулевое давление – среда для железно воспитанных людей. Кто из бригадиров не по делу разорялся, тот долго не протягивал: «несчастный случай» – и начальнички дознаваться не полезут, а то самим в такой же «несчастный» угодить недолго. В первые годы отсев был процентов семьдесят, зато кто выжил, те прекрасные люди. Луна не для тех, кто много себе позволяет. Луна для тех, кто умеет себя вести.

Но, по-моему, в тот вечер в «Хавиру» набились все горячие головы на Луне. Народ свистел и ловился на лапшу на ушах насчет «плеча к плечу».

Когда перешли к прениям, стало осмысленней. Встал один робкий чмур с красными глазами матерого буровика.

– Я ледокоп, – сказал. – Научился, пока под Вертухаем ходил, как большинство из вас. И вот уже тридцать годков вкалываю на себя. И полный окей. Восьмерых мальцов поднял, никто не балуется, никого не ликвиднули, без проблем. Я неправильно сказал: не «полный окей», а «был полный окей», потому как нынче лед еще поискать надо где поглубже и подальше. Однако есть еще лед на Валуне, и ледоколы надежды не теряют. Но Главлуна платит ту же цену, что и тридцать лет назад. Это не окей. Даже хуже, потому что нынче за ейные боны иди купи то, что раньше! Помню, когда лунгонконгекий доллар шел за бону. А теперь за один ДЛГК вынь да положь три боны. Что делать, не знаю. Знаю одно: будет лед – будут фермы, будут садки; не будет льда – всё в чистом виде накроется.

Он сел, вид у него был грустный. Никто не свистел, но все рвались поговорить. Следующий чмур распространялся, что воду можно экстрагировать из породы. Тоже мне новости! Есть породы, там до шести процентов воды, но такие породы встречаются реже, чем ископаемый лед. Будто эти люди арифметики не знают!

Несколько фермеров ныло, как, например, один из них, зернопроизводитель.

– Вы слышали, что Фред Хаузер говорил насчет льда. Фред, твоя низкая цена до нас не доходит. Я начинал почти тогда же, когда и ты, с двухкилометрового туннеля, арендованного у Главлуны. Мы со старшим сыном загерметизировали его, спрессовали, и там был ледяной карман, так что первый урожай мы сняли под банковскую ссуду на плату за энергию, за установку света, за семена и удобрения. Мы постоянно наращиваем туннели, покупаем свет и заботимся о семенном материале, так что теперь получаем с гектара в девять раз больше, чем на Эрзле на открытом грунте. А разбогатели? Фред, я теперь в долгу больше, чем когда начинал. Если найдется такой дурак и купит, я продам дело и – и останусь голый. Я должен брать воду у Главлуны и ей же должен продать зерно, а концы с концами не сходятся. Двадцать лет назад я покупал у Главлуны жидкие городские отходы, сам стерилизовал, сам разделял и имел доход с урожая. Теперь, когда я плачу за отходы, с меня берут, как будто я уже отдельно получу дистиллят и отдельно – твердый остаток, хотя разделение всё равно мое. А цена за тонну зерна на срезе катапульты та же, что и двадцать лет назад. Фред, ты сказал, что не знаешь, как быть. Я тебе скажу, как быть и что делать. Надо покончить с Главлуной! Ему свистели. «Чудная идея! – подумал я. – Но кто первый сунется?»

Видимо, Вайоминг Нотт. Председательствующий отступил и дозволил Мизинчику представить ее как «чудесную малышку, которая добралась к нам из Гонконга, чтобы рассказать, как наши китайские камрады справляются с ситуёвиной». Уже сам выбор слов показывал, что он там ни разу не был. И не удивительно. В 2075 году Гонконгская труба обрывалась в Конец-городке, оттуда еще тысячу кэмэ надо было пилить на пассажирском вертокате через всё Море Ясности и частично через Море Спокойствия. И дорого, и опасно. Я там бывал, но по контракту – на почтовом ракетоплане.

Пока проезд не подешевел, множество народу в Луна-сити и Новоленинграде думали, что Лун-Гонконг – это сплошь китаёзы. А там была такая же мешанина, как и у нас. Большой Китай сплавлял туда всех, кто ему был не нужен. Сначала из старого Гонконга и Сингапура, потом австралов и новозелов с аборигенами, потом малаев, тамилов и тэ дэ. Даже старых большиков из Владивостока, Харбина и Улан-Батора. Вай выглядела как шведка, у нее было американское имя и британская фамилия, но запросто могла оказаться русачкой. Гад буду, тогдашний лунтик редко знал, кто его папочка, а если рос в детсаду, то и насчет мамочки сомневался.