Это чернокожий человек сказал тогда: «Убийство – это си юнь». Он ушел и рассказал мистеру Партриджу, сидевшему внизу за конторкой, о комнате. Мистер Партридж вошел в комнату Коко, и тело Коко вышло из его тела.

– И что эти слова означают? – спросил мистер Партридж. – Вы, психи, всегда оказываетесь здесь. Вам что, больше некуда податься?

– Это мое место, а не твое, – ответил Коко.

– Посмотрим, – сказал мистер Партридж и вышел из-за конторки, не преминув сначала окинуть внимательным взглядом стены комнаты.

Дети обернулись и заплакали ему вслед.

– Ты не турагент, – заявил чернокожий. – У тебя самого билет только в один конец.

Коко развернулся и пошел в сторону центра города к метро. Все необходимое он теперь носил с собой в рюкзаке, в котором всегда сыщется свободное местечко.

И тут он вспомнил, что потерял карты «Слон, вставший на дыбы», остановился и приложил руку к животу. Перед ним возвышался Кровь, его волосы отливали серебром, а голос звучал бесстрастно и холодно, но он слышал едва сдерживаемую ярость.

– Ты потерял их?

И вся жизнь его вдруг показалась непосильным бременем, словно наковальня, которую он носил в руках. Ему захотелось бросить наковальню. Теперь за эту работу мог бы взяться кто-то другой – после всего, что сделал он, этому кому-то другому было бы несложно ее завершить. А он мог бы бросить все. Он мог бы, например, явиться с повинной, а мог бы и сбежать.

Коко твердо знал одно: он волен прямо сейчас сесть в самолет и улететь куда угодно. В Гондурас летают самолеты из Нового Орлеана. Он узнавал. Едешь в Новый Орлеан, и там ждет тебя твой самолет. Птица – знак равенства – Свобода.

Образ из книги, когда-то так поразивший его, всплыл в памяти, и он увидел себя потерянным ребенком, вымазанным замерзшей грязью, блуждающим у берега холодной грязной реки посреди города. Собаки и волки скалили на него острые клыки, скрипнула и распахнулась дверь, сквозь слой замерзшей грязи проклюнулись кончики пальцев, уже зеленеющие от начавшегося разложения. Ужас и боль потери охватили Коко, и он, шагая нетвердо, направился к спасительному порогу.

Мертвые дети закрывали лица длинными хилыми ручками.

Идти ему некуда, у него нет дома, и он мог бы бросить все.

Силясь не разрыдаться или по крайней мере не показать, что рыдает, он уселся на пороге. По другую сторону огромной стеклянной двери пустой мраморный коридор вел к секции лифтов. Он увидел мультяшных полицейских, расхаживающих по его комнате. Он увидел пиджаки на плечиках, вешалках-плечиках, рубашки в ящиках. (Карты на комоде.) Слезы полились по его щекам. Его бритва, его зубная щетка. Вещи отняты, вещи потеряны, вещи изнасилованы и оставлены ошеломленными, умирающими, мертвыми…

В глубине пещеры в кромешной тьме Коко увидел Гарри Биверса. Его отец прошептал свой вопрос. Гарри Биверс наклонился к нему, сверкая глазами, блестя зубами, – все лицо его сияло, потело и сверкало. «Убирайся на хрен отсюда, солдат, – сказал он, и изо рта его выметнулась летучая мышь. – Или раздели со мной славу». В грязи на земле за спиной лейтенанта в свете узкого луча света он разглядел маленькую вытянутую руку с пальцами, загнутыми к ладони. Тело Коко вышло из самого себя. Прямо под смрадом вечности витали запахи пороха, мочи, кала. Биверс повернулся. И Коко увидел его длинный эрегированный член, выпирающий под брюками. Его история слилась воедино – он встретил самого себя, он путешествовал от конца к началу.

Сидя на пороге, он поднял глаза и увидел, как мимо проехала сине-белая полицейская машина, за ней – другая. Из моей комнаты наконец ушли. Быть может, кто-то один останется. Быть может, он мог бы пойти туда и поговорить о лейтенанте.

Коко встал и крепко обхватил себя руками. В его комнате будет один человек, с которым он может поговорить, и эта мысль воспринималась, как присутствие непривычного вещества в его крови. И как только он заговорит, все изменится и он станет свободным, потому что после того, как он заговорит, человек поймет, что означает от конца к началу.

В течение нескольких секунд Коко смотрел на себя как бы с большого расстояния и видел вдалеке человека – себя самого, стоящего в дверном проеме, охватившего себя руками оттого, что его гнетет большое горе. Унылый и беспристрастный дневной свет обыденной реальности лежал на всем, что встречало взгляд Коко. И в эти краткие мгновения Коко увидел свой собственный страх, и то, что он увидел, одновременно ошеломило и ужаснуло его до глубины души. Он еще мог вернуться и сказать: «Я совершил ошибку». Не было вокруг него ни демонов, ни ангелов: драма сверхъестественного искупления, в которую он так долго был вовлечен, исчезла, унеслась прочь по длинной улице, забитой такси, а он стал обычным человеком – одиноким и замерзающим на холодном ветру.

Его била дрожь, но он больше не плакал, не плакал. Затем он вспомнил лицо девушки в гостиной Тины Пумо, и это лицо подсказало ему единственный район во всем городе, где он мог бы чувствовать себя как дома.

Он протащит свою наковальню немного дальше – посмотрим, что произойдет.

А когда он вышел из метро на Кэнал-стрит, каждая клеточка его тела шептала ему, что выбор он сделал верный. Метро завезло его куда-то далеко за пределы Америки. Он вновь очутился в азиатском мире. Даже запахи здесь витали одновременно едва уловимые и густые.

Коко заставил себя сбавить шаг и стараться дышать ровно. С колотящимся сердцем он прошел под вывеской с китайскими иероглифами и повернул на юг, на Малберри-стрит. Он почувствовал, что голоден так, как не бывало с ним всю неделю. Насколько он помнил, последний раз его кормили в самолете.

Внезапно голод так жестоко атаковал Коко, что ему начало казаться, будто стоит распахнуть рот, и он проглотит каждую продуктовую лавку, каждый кирпич, каждую кричащую желтую вывеску, каждый чайник и палочку для еды, каждую утку и угря, каждого мужчину и каждую женщину на улице вместе со знаками «Стоп» и светофорами, почтовыми ящиками и телефонными будками.

Он остановился лишь для того, чтобы купить в газетном киоске «Таймс», «Пост» и «Вилледж войс», прежде чем завернуть в ближайший ресторан, где над кастрюлями с коричневым супом и белой вязкой кашей висел рядок уток цвета гречишного меда.

Принесли еду, мир растаял, расплавилось время, и, пока насыщался, Коко перетек в те времена, когда он жил внутри слона и каждый раз, когда он делал вдох, он вдыхал вместе со слоном.

В сегодняшних газетах сообщалось, что водитель автобуса выиграл почти два миллиона долларов с помощью какого-то «Лотто». В городском районе Инвуд сбросили с крыши десятилетнего мальчика по имени Элтон Сидарквист. В Бронксе в результате пожара сгорел дотла целый квартал. В Анголе человек по имени Жонас Савимби[115] позировал с уродливым шведским пулеметом и обещал сражаться до скончания веков. В Никарагуа в крошечной деревне были убиты и обезглавлены священник и две монахини. Поистине, от конца к началу. В Гондурасе правительство США заявило права на двести акров земли под учебный полигон: прежде земля принадлежала им, а теперь стала нашей. Мы, по обыкновению, дали искренние обещания и заверения в том, что в один прекрасный день она вновь будет принадлежать им, не забыв при этом широко раскрыть рот, – и двести акров исчезли в наших глотках. Коко будто наяву ощутил запах смазки на оружии; услышал скрип армейских башмаков, шлепки ладоней по прикладам винтовок.

Боги земли повернулись к нему с немым вопросом на лицах.

Но страницы справочника по недвижимости, с помощью которого он надеялся снять достойную недорогую комнату, показались зашифрованными так, что он почти ничего не смог разобрать, и не содержали никакой информации по аренде в Чайна-тауне. Единственным жильем, которое предлагали здесь, значилась квартира с двумя спальнями в Конфуций-Плазе, но по такой высокой цене, что он поначалу решил, что это опечатка.

– Желаете что-нибудь еще? – поинтересовался официант на кантонском – языке, на котором Коко озвучил свой заказ.

– Я – все, спасибо, – ответил Коко.

Официант нацарапал сумму в блокнотике, оторвал листок и положил на стол рядом с его тарелкой. В центре зеленоватого листка тотчас расплылось жирное пятно.

Коко не отрывал глаз от жирного пятна, раздавшегося еще на пару сантиметров в диаметре. Он отсчитал деньги и выложил их на стол. Затем поднял глаза на официанта – тот уже медленно удалялся в конец зала.

– Они отняли у меня мой дом, – проговорил Коко.

Официант развернулся и удивленно поморгал.

– Теперь у меня нет дома.

Официант кивнул.

– А твой дом где?

– Мой дом в Гонконге, – ответил официант.

– Не посоветуешь, где в этом районе можно снять жилье?

Официант сначала покачал головой. Затем сказал:

– Вы должны жить с такими, как вы.

С этими словами он повернулся спиной к Коко и направился в переднюю часть ресторана, где облокотился на кассовый аппарат и громко заговорил со своим коллегой – его голос показался Коко похожим на жалобный скулеж.

Коко перелистал «Вилледж войс» до последней страницы и обнаружил, что читает слова, поначалу складывающиеся у него в голове в такую же бессмыслицу, какими ему показались «шифровки» в справочнике недвижимости. «НЕ ХЛОПАЙ УШАМИ: ТЫ ЛУЧШЕЕ ЧТО Я КОГДА-ЛИБО ВИДЕЛ, БОЛЬ ЕСТЬ ИЛЛЮЗИЯ, НАБЛЮДАТЬ – ЖИТЬ. СВЕТЯЩИЙСЯ ЦИФЕРБЛАТ». Под этим объявлением разместилось другое, адресованное как ко вселенной в целом, так, возможно, и кому-то как он сам, – захваченному ее вихрями. «УДУШАЮЩЕЕ ОЦЕПЕНЕНИЕ ГОРЯ. МЫ ДОЛЖНЫ НАЙТИ ТО, ЧТО ПОТЕРЯЛИ». Коко почувствовал, как глубоко внутри лопнуло, прорвалось напряжение, словно это объявление действительно разместил здесь для него тот, кто знал и понимал его.

В то же время другой мужчина в передней части ресторана, с виду похожий на управляющего и явно более преуспевающий, чем официант, смотрел на него, чуть склонив голову набок, и в глазах его горел огонь, который могло зажечь только обещание денег. Коко сложил газету и встал, чтобы подойти к нему. Он уже знал, что комнату себе нашел.

Последовали обычные формальности, включавшие в себя общепринятые выражения удивления по поводу свободного владения Коко кантонским диалектом.

– Я искренне люблю все китайское, – признался Коко. – Очень жаль, что мой бумажник не такой большой, как мое сердце.

Алчный блеск в глазах хозяина ресторана несколько потускнел.

– Однако я с радостью заплачу справедливую цену за все, что вы будете достаточно добры предоставить мне, и также заслужите мою вечную благодарность.

– Как получилось, что вы остались без жилья?

– Арендатор принял решение использовать мою комнату для других целей.

– А ваше имущество, вещи?

– «Все свое ношу с собой».

– У вас есть работа?

– Я писатель. Не слишком, правда, известный.

Владелец ресторана протянул ему пухлую руку и представился:

– Чин Ву-Фу.

– Тимоти Андерхилл, – сказал Коко, пожимая руку в ответ.

Чин знаком предложил Коко следовать за ним. Они выбрались на улицу. Коко закинул за плечо свой ранец и пошел за китайцем через холодный квартал, затем свернул на Байярд-стрит. Чин Ву-Фу торопливо шагал впереди, сгорбившись от холода. Так они прошли два квартала и свернули на узкую пустую Элизабет-стрит. Пройдя половину следующего квартала, Чин нырнул в подворотню и исчез. Через мгновение появился снова и махнул Коко сворачивать туда же, после чего провел его в небольшой закрытый кирпичной стеной дворик, где едва ощутимо пахло маслом для жарки. В этот дворик никогда не заглядывает солнце, отметил Коко. Окруженный стенами многоквартирных домов и пожарными лестницами, которые, как гигантские богомолы, цеплялись за мрачный коричневый кирпич, двор был не более чем изолирующим мертвым пространством между доходными домами и Элизабет-стрит. Лучше не придумаешь. Китаец в темном костюме, впустивший его в это мертвое безмолвное пространство, потянул на себя одну из окрашенных в голубое дверей в цокольном этаже жилого дома.

– Нам вниз, – пояснил хозяин и нырнул в стылую темень лестницы.

Коко – за ним.

Внизу лестницы Чин включил голую лампочку под потолком и перебрал добрую сотню ключей на большом кольце, прежде чем открыть дверь. Ни слова не говоря, он распахнул ее и широким жестом предложил Коко входить.

Коко шагнул в липкую неприветливую темень. Он тотчас понял, что это именно то, что ему нужно, и за мгновение до того, как Чин Ву-Фу нащупал шнур и включил свет в комнате, он уже видел прямоугольное помещение без окон, темно-зеленые облупившиеся стены, на полу – матрац с пятнами, популяцию тараканов, расшатанный стул, ржавую раковину и грубый примитивный унитаз за ширмой. Он не мог поговорить с полицией, зато мог найти Майкла Пула, а Майкл Пул – человек, который непременно понял бы, что такое от конца к началу. Гарри Биверс был дорогой назад, к концу, а Майкл Пул – узкой тропинкой, ведущей из его темницы к началу. Тускло зажглась еще одна лампочка. Здесь, под Элизабет-стрит, он почувствовал на коже прикосновение ветра, прилетевшего от замерзшей реки. Боль есть исход.

Часть шестая. Вкус истины

27. Пэт и Джуди

– Что, все настолько плохо? – спросила Пэт.

– Да ты и половины всего не знаешь. – Джуди Пул шумно выдохнула, испытывая странное удовлетворение от того, что наконец-то добралась до этой стадии их разговора. Была половина восьмого вечера, и женщины говорили по телефону уже минут двадцать пять. Майкл три дня назад вернулся домой.

Джуди услышала вздох Пэт и быстро спросила:

– Я тебя отвлекаю от чего-то?

– Ничего страшного, – она помедлила. – Гарри звонил мне только раз, так что новостей особых нет. Они не передумали рассказать обо всем полиции?

Эту тему женщины уже обсуждали минут десять в начале разговора, и Джуди с заметным нетерпением вновь вернулась к ней.

– Я уже говорила тебе: они считают, что им кое-что известно о том, почему убили Тино. Может, это просто их фантазии, как, по-твоему? Я бы предпочла, чтобы это были фантазии.

– Все это звучит так знакомо, – сказала Пэт. – Такое впечатление, будто Гарри всегда известна изнанка миллиона историй.

– Так или иначе, – Джуди вернула разговор к предыдущей теме, – ты не знаешь худшего. Я в полной растерянности. И жутко волнуюсь. По утрам встаю с большим трудом, не проснуться, а когда заканчиваются занятия в школе и пора уходить домой, я просто тупо сижу и сижу, даже не отдавая себе отчета в том, что делаю. Брожу по школе, подбираю мусор. Проверяю, закрыты ли двери в классы. А прихожу домой и чувствую… не знаю, такое ощущение, будто рванула бомба, снесла к черту все на свете, и осталась только эта жуткая тишина.

Джуди сделала паузу не столько для эффекта, сколько для того, чтобы оформить только что всплывшую в голове мысль:

– А знаешь, я скажу тебе, на что это все похоже. На то, что было со мной сразу после смерти Робби. Но тогда, по крайней мере, Майкл оставался дома – ходил на работу и делал то, что должен делать. И он был рядом по ночам. А я знала, что с ним происходит, и значит, знала, что делать.

– А что делать сейчас, ты не знаешь?

– Именно. Вот почему с трудом могу заставить себя идти после работы домой. И с Майклом мы по-человечески не поговорили ни разу за… да, с тех пор, как он перестал ходить на работу, это точно. А Гарри, думаешь, работал все это время? Сомневаюсь.

– Гарри не моя головная боль, – быстро проговорила Пэт. – Желаю ему удачи. Надеюсь, у него все будет хорошо, он успокоится и начнет работать. Ты же в курсе, что он потерял работу, не так ли? У моего брата лопнуло терпение, и он отпустил его.

– Твой брат, по-моему, выдающийся человек, да и всегда был таким, – сказала Джуди, на мгновенье отвлекаясь на старую обиду за то, что даже не знакома с «выдающимся» старшим братом Пэт Колдуэлл.

– Впрочем, думаю, что Чарльз, кроме того, дал Гарри немного денег, – сказала Пэт. – Вообще у Чарльза доброе сердце. Он не хочет, чтобы Гарри страдал: мой брат, наверное, из тех, кого называют добрыми христианами.

– Добрый христианин… – повторила Джуди. От зависти ее голос зазвучал тускло и монотонно. – Неужели такие еще встречаются?

– Среди пятидесятивосьмилетних руководителей юридических фирм, я полагаю.

– Позволь задать тебе нескромный вопрос? Поверь, это не простое любопытство. Ты не расскажешь мне о вашем разводе?

– Что именно ты хочешь узнать?

– Все… по возможности.

– Ох, бедная Джуди, – вздохнула Пэт. – Наверное, я понимаю, каково тебе. Такое никогда не бывает легко – даже развестись с Гарри Биверсом было нелегко.

– Он тебе изменял.

– Конечно, изменял, – сказала Пэт. – Так ведь все изменяют, – это прозвучало без единой нотки цинизма.

– Майкл – нет.

– Зато ты – да, и сдается мне, это главное, о чем ты хотела поговорить. Но если действительно хочешь знать, почему я бросила Гарри, что ж, я не против кое-что рассказать. В какой-то мере, Я-Тук действительно послужила причиной.

– О, да ладно, – охнула Джуди.

– То, что он сделал в Я-Тук. Я-то даже не знаю, о чем речь. И не уверена, что знает кто-нибудь еще.

– Ты о том, что он все-таки убивал там детей?

– Я не уверена, убивал ли он детей, Джуди, но сейчас я кое о чем другом. По правде, я сама не знаю о чем, да и знать не хочу. Мы ведь были женаты с ним десять лет, и вот как-то утром он стоял перед зеркалом, завязывал галстук-бабочку, а я взглянула на его отражение и вдруг поняла, что больше не могу с ним жить.

– И что?

– Да не знаю я! Такое чувство… Жуть какая-то. Чарльз говорил мне, что ему порой чудится, будто в Гарри прячется демон.

– То есть ты хочешь сказать, причиной вашего развода послужило некое мистическое чувство, охватившее тебя по поводу некоего происшествия почти десятилетней давности, за которое Гарри судили и признали невиновным?

– Я развелась из-за того, что мне стала казаться невыносимой даже мысль о том, что он может хотя бы прикоснуться ко мне, – Пэт на мгновение умолкла. – Они с Майклом совсем разные. Майкл чувствует, что должен искупить вину за все, что они там натворили, но я не видела, чтобы Гарри хоть на секунду пожалел о содеянном.

Джуди не нашлась что сказать на это.

– В общем, смотрела я, как он завязывает «бабочку», и наконец поняла, и даже прежде, чем поняла, что собираюсь сказать ему, объявила, что он должен съехать и дать мне развод.

– А он что?

– А он наконец понял, что я не шучу, и, чтобы сохранить свое место работы у Чарльза, ушел без особого шума. – Секунду помолчав, Пэт добавила: – Разумеется, я сочла своим долгом выплачивать ему алименты и делаю это регулярно. Гарри может жить на достойном уровне до конца своих дней, даже не работая.

«Что, интересно, она подразумевает под „достойным уровнем“? – подумала Джуди. – Двадцать тысяч долларов? Пятьдесят тысяч? Сто?»

– Я так понимаю, тебя интересуют практические аспекты развода? – в конце концов спросила Пэт.

– Тебя не проведешь, а?

– Если у всех других это получается, чем ты хуже? – несколько театрально рассмеялась Пэт. – Майкл по этому поводу что-нибудь сказал?

– Много чего. – Пауза. – Нет. – Опять пауза. – Не знаю. Он сейчас словно в трансе… из-за Тины.

– То есть вы с ним об этом не говорили.

– Он, знаешь, как будто… тонет и не дает мне вытащить его на сушу. На мою «сушу». Ко мне.

Пэт дождалась, когда Джуди перестанет плакать, и сказала:

– Ты рассказала Майклу о мужчине, с которым встречалась, пока его не было?

– Он спросил меня, – вновь теряя контроль над собой, заревела в голос Джуди. – Дело не в том, что я хотела скрыть это, я и не собиралась, – дело в том, как он спросил меня. Это было похоже на… Будто спросил мимоходом, не находила ли я его ключей от машины. Куда больше меня его волнует та девочка, Стейси Тэлбот. И еще я знаю, он ненавидит Боба.

– Симпатичный, солидный мужчина, ходит под парусом, играет в теннис…

– Вот-вот.

– Это, в общем-то, не важно, но я не знала, что они знакомы.

– Они встречались однажды на школьной рождественской вечеринке, и Майклу тогда Боб показался самовлюбленным. Возможно, Боб действительно немного самонадеян. Но он очень целеустремленный – преподает английский в средней школе, потому что считает это важным. Он вовсе не обязан это делать.

– А Майкл, похоже, решил, что «не обязан» продолжать свою практику.

«И оставаться женатым», – добавила про себя Пэт.

– С чего вдруг «не обязан», – жалобно проговорила Джуди. – Чего ради он тогда столько вкалывал, чтобы заполучить ее?

На самом деле Джуди спрашивала совсем о другом, и Пэт не ответила.

– Мне очень страшно, – проговорила Джуди. – Это так унизительно. Жуть.

– И как, по-твоему, у вас с Бобом есть будущее?

– У Боба Банса в его жизни не так уж много, образно говоря, свободного пространства, – ответила уже без слез Джуди. – Несмотря на то, что в его жизни, казалось бы, нет ничего, кроме свободного пространства. У него спортивный автомобиль. У него яхта и теннис. Работа и студенты. У него есть Генри Джеймс. У него есть мама. Не думаю, что у него когда-нибудь сыщется место для жены.

– Вот как… Но ты же не начала с ним встречаться, держа в уме выйти замуж?

– Но это же утешение, разве нет? Погоди минутку… – Джуди, по-видимому, положила трубку и отошла на несколько минут. Пэт Колдуэлл услышала звук, похожий на стук кубиков льда, вылетающих из металлического лотка. Затем звякнуло стекло о стекло.

– Мистер Банс любит виски, который поставляется в небольшом синем мешочке с завязками. Так что я угостилась чуток. Может, мне следовало заставить его самого явиться в маленьком синем мешочке с завязками.

Пэт опять услышала стук кубиков льда, когда Джуди подняла и опустила стакан.

– Ты когда-нибудь чувствуешь себя одинокой? – спросила Джуди.

– Звони, если вдруг понадоблюсь, – сказала в ответ Пэт. – Я приеду и составлю тебе компанию, если захочешь.

28. Похороны

1

– В смысле – «полиция будет там»? – спросила Джуди. – По-моему, это просто нелепо.

Было десять утра следующего дня, и Пулы везли Гарри Биверса и Конора Линклейтера на север, в маленький городок Милбурн, штат Нью-Йорк, на похороны Тины Пумо. Они находились в дороге уже три часа и благодаря указаниям Гарри, искавшего кратчайшие пути, умудрились заблудиться. Передав карту Джуди, Гарри теперь сидел с пустыми руками на пассажирском сиденье «ауди» Майкла и возился с цифровой настройкой радио: Джуди, сидевшая на заднем сиденье с Конором, развернула карту на коленях.

– Ты же ничего не смыслишь в работе полиции, – сказал Гарри. – Ты всегда так агрессивно заявляешь о своем невежестве?

Джуди сделала большие глаза и раскрыла рот, но Гарри поспешно добавил:

– О, прости, извини меня, пожалуйста, мне не следовало говорить этого. Прости, прости. Я слишком близко принимаю смерть Тины, к тому же я малость обидчив. Честное слово, Джуди, мне очень жаль…

– Следуй указателям на Бингемптон, – посоветовал Конор. – Мы сейчас милях в сорока-пятидесяти, насколько я понимаю. Гарри, не мог бы ты найти что-нибудь более удобоваримое?

– Это дело об убийстве, – сказал Гарри, игнорируя просьбу Конора, но все равно перестроившись на другую станцию. – Все очень серьезно. И тот, кто ведет его, обязательно приедет на похороны, будет внимательно изучать нас и всех остальных присутствующих. Это его шанс познакомиться с «действующими лицами». И наверняка он думает, что убийца Тины может прийти посмотреть, как его закопают. Копы всегда приходят на такие мероприятия.

– Жаль, что Пэт не с нами, – посетовала Джуди. – А еще я терпеть не могу эти толпы, всю эту фальшивую ностальгию.

Гарри выключил радио.

Некоторое время они ехали молча мимо заснеженных полей и темных пятен рощ – голые деревья стояли прямо, будто солдаты в строю. На снегу резко выделялись полосами серого и черного цветов заросли кустарников. Изредка между полями и лесами, словно миражи в пустыне, возникали строения ферм. Шуршала и хрустела карта в руках Конора, а Джуди время от времени шмыгала носом. «Прошлое умерло, – подумал Майкл. – Было частью настоящего и не стало им, так что теперь это просто прошлое».

Когда он вернулся в Вестерхольм, взволнованная и нервничающая Джуди встретила его поцелуем, в котором он уловил оттенок неприязни. Он снова дома. Она расспрашивала о Сингапуре, о Бангкоке, о путешествии с Гарри Биверсом, она наливала порции дорогого виски, которое, должно быть, купила по этому случаю, но, как он заметил, успела щедро попробовать в его отсутствие. Она последовала за ним наверх и смотрела, как он распаковывает вещи. Она последовала за ним в ванную комнату, пока он набирал воду в ванну. Она все еще сидела в ванной комнате, слушая его отредактированную версию поездки, когда он спросил ее, хорошо ли прошла ее трапеза с Бобом Бансом.

Она отрывисто кивнула.

Он попросту вспомнил, что хотел спросить, но почувствовал себя так, будто она накричала на него или швырнула в него чем-то. Она поднесла к губам стакан и сделала глоток дорогого виски.

Он задал вопрос. На который уже знал ответ, и она ответила ему быстрым, категоричным отказом.

– Хорошо, – проговорил Майкл, но он знал, и она знала, что он знал. Она залпом проглотила свой напиток и вышла из ванной.



– Трудно поверить, что Тина Пумо отсюда родом, – сказала Джуди. – Он казался мне таким… светским, утонченным. А вам он таким не казался?

«Верно! – потрясенно осознал Майкл. – Джуди Тино мог бы показаться утонченным».

– Ну да, – подхватил Конор, – на его надгробии неплохо бы смотрелась эпитафия: «Здесь лежит утонченный сукин сын».

2

Собор Св. Майкла, на удивление внушительный для такого маленького городка, своим величием, казалось, действовал подавляюще на немногочисленное общество собравшихся на похороны Энтони Фрэнсиса Пумо. С того меcта, где стояли гробоносцы, Майкл мог видеть горстку старушек; полдюжины мужчин с обветренными лицами, которые, должно быть, ходили в школу вместе с Тиной; одиноких стариков и женщин, прекрасных в своем невозмутимом достоинстве, и сухотелого мужчину азиатской внешности, державшего за руку прелестного ребенка. Винь со своей дочкой. В задней части церкви стоял высокий усатый мужчина в недурном костюме и рядом – другой, помоложе, в еще более красивом костюме: его плутоватое лицо показалось Майклу смутно знакомым. Среди остальных несущих гроб были коренастый, грубоватый на вид мужчина с более широкой и менее интересной версией лица Тины и невысокий крепкий старик с мощными плечами и широкими, похожими на совки, ладонями – брат Тины, управляющий магазином шарфов, и его отец, фермер на пенсии.

Старенький худой священник с блестящими седыми волосами рассказал о застенчивом, усердном школьнике, который «с честью выполнил воинский долг во Вьетнаме» и «продемонстрировал свою внутреннюю силу, выплыв и добившись процветания в бурных водах ресторанного бизнеса в городе, который в конечном итоге унес его жизнь». По-видимому, именно так это выглядело отсюда: один из их детей забрел в лес Нью-Йорка и стал жертвой диких зверей.

На кладбище Плэзант Хилл Майкл, Джуди, Биверс и Конор стояли вместе, пока священник читал молитву. Майкл то и дело поглядывал на тускло-серые набрякшие облака. Он заметил, что Томми Пумо, брат Тины, смотрит на Виня с нескрываемой враждебностью. У Томми, наверное, характер непростой.

Первыми отец и брат, затем все остальные по очереди бросили комья земли на опущенный в могилу гроб.

Когда Пул отступил назад от могилы, он услышал громкий голос, доносившийся с холма. Возле ряда припаркованных машин стоял Томми Пумо и резко жестикулировал перед хорошо одетым мужчиной, лицо которого в соборе показалось Пулу знакомым. Брат Пумо сделал порывистый и как будто угрожающий шаг вперед. Другой мужчина улыбнулся и заговорил, лицо Томми Пумо скривилось, и он снова шагнул вперед.

– Пойдем-ка взглянем, что там происходит, – сказал Биверс и по склону холма направился к небольшой группе людей, застывших возле машин.

– Прошу прощения, сэр, – раздался за спиной голос.

Пул оглянулся и увидел высокого усатого мужчину, который был на службе в соборе. Вблизи усы его оказались густыми и пышными, но мужчина не производил впечатление человека тщеславного – он казался бесспорно авторитетным, уравновешенным и властным. Он был на дюйм выше Майкла и весьма крепко сложен.

– Вы доктор Пул? И миссис Пул?

Гарри остановил свое продвижение вниз по склону и, обернувшись, стоял неподвижно, устремив взгляд на мужчину.

– А вы – мистер Биверс?

Выражение лица Биверса смягчилось, и само лицо словно разгладилось – будто ему только что сделали потрясающий комплимент.

– Я лейтенант Мерфи, детектив, ведущий расследование смерти вашего друга.

– Ага, – кивнул Биверс Джуди.

Мерфи приподнял пышные брови.

– Да мы тут гадали, когда же встретимся с вами.

Мерфи неторопливо и без явных усилий обдумал его слова.

– Я хотел бы побеседовать с вами в доме его отца. Вы планируете заехать туда перед возвращением в город?

– Мы в вашем распоряжении, лейтенант, – ответил Гарри.

Улыбнувшись, Мерфи повернулся и зашагал вниз по склону.

Биверс поднял брови и кивнул в направлении Джуди, безмолвно спрашивая у Пула, рассказывал ли он ей об Андерхилле. Майкл покачал головой. Они наблюдали, как детектив добрался до подножия холма и сказал несколько слов отцу Пумо.

– Мерфи, – проговорил Биверс. – Ну прямо в точку. Вот вам пример блестящего подбора актера по типажу![116]

– А зачем он хочет поговорить с вами? – поинтересовалась Джуди.

– Проверка биографических данных, заполнение белых пятен – в общем, получение полной картины, – Биверс сунул руки в карманы пальто и повернулся взглянуть на могилу. Там все еще оставались несколько пожилых людей. – А крошка Мэгги не явилась, черт побери. Хотел бы я знать, что она рассказала Мерфи о нашей увеселительной прогулке.

Биверс хотел было продолжить говорить, но осекся, когда к ним подошел еще один скорбящий. Это был человек, на которого накричал Томми Пумо.

– Хороший коп, плохой коп, – прошептал под нос Биверс и отвернулся, едва ли не насвистывая.

Мужчина кривовато ухмыльнулся Пулу и Джуди и представился: Дэвид Диксон, адвокат Тины.

– А вы, должно быть, его старые друзья по армейской службе? Рад познакомиться с вами. Но разве мы раньше не встречались?

Они с Майклом выяснили, что встречались – несколько лет назад в Сайгоне.

Биверс повернулся лицом ко всем остальным, и Майкл представил всех.

– Спасибо, что приехали, – проговорил Биверс.

– Мы с Тиной проводили вместе много времени, работая над разными мелочами. Хотелось бы думать, что мы с ним были не просто адвокатом и клиентом, а друзьями.

– Лучшие клиенты действительно становятся друзьями, – заявил Гарри, тотчас преобразившись и приняв профессиональный вид: таким Пул видел его в Вашингтоне. – Кстати говоря, я ваш коллега – адвокат.

Последние заявления Диксон пропустил мимо ушей.

– Я пытался уговорить Мэгги Ла поехать сюда вместе со мной, но она боялась, что не сможет перенести все это. И ей не хотелось ставить в неудобное положение родственников Тины, которые не будут знать, как отнестись к ней.

– Номер телефона Мэгги у вас имеется? – спросил Гарри. – Я бы хотел связаться с ней, так что, если он у вас есть…

– Давайте не прямо сейчас, – прервал его Диксон.

Майкл заполнил повисшую паузу, спросив о вьетнамском шеф-поваре: он поинтересовался, вернулся ли тот в дом вместе с другими скорбящими.

Диксон грубо захохотал:

– Вряд ли в доме отца ему будут рады. Вы же, наверное, видели, как Томми Тимо бесился там внизу?

– Наверняка он тяжело переживает смерть брата, – сказала Джуди.

– Это больше жадность, чем горе, – возразил Диксон. – Тина оставил все, включая ресторан и свой лофт, человеку, который, по его мнению, сделал больше всех, чтобы помочь ему добиться успеха.

Сейчас его внимательно слушали все.

– И этот человек, конечно же, Винь. Он планирует продолжать работу ресторана. Мы должны открыться в точности, как планировалось.

– А брат хотел получить ресторан?

– Томми хотел получить деньги. Много лет назад Тина занял деньги у отца, чтобы купить первые два этажа здания. Можете представить, как изменилась стоимость недвижимости. Томми полагал, что разбогатеет, и сейчас рвет и мечет.

У подножия холма одна из двух пожилых пар, задержавшихся у могилы, несмело подошла к Майклу и застенчиво предложила показать ему дорогу до дома Пумо.

Когда они ехали по длинной грунтовой дороге мимо мощных старых дубов к аккуратному двухэтажному фермерскому дому с круглой верандой, пожилая женщина, тетя Тины, сказала:

– Просто остановитесь на обочине рядом с домом. Все так делают. Во всяком случае, мы с Эдом так и встаем. – Она повернулась к Конору, на коленях которого сидела Джуди: – Вы не женаты, молодой человек, не так ли?

– Не-а.

– В таком случае, хочу познакомить вас со своей дочерью – уверена, она сейчас в доме, помогает накрыть на стол к чаю и кофе. Она девушка привлекательная, ее назвали в мою честь. Грейс Халлет. Будьте уверены, вы чудесно поболтаете с ней.

– Грейс.

– Я с радостью помогу вашей дочери раздавать медовуху и сладкий картофельный пирог, – сказал Гарри. – Как насчет меня?

– О, вы, наверное, знаменитость, а вот он – видно, что просто хороший парень. Вы ведь зарабатываете на жизнь своими руками, не так ли?

– Плотник, – ответил Конор.

– Это видно сразу, – заметила Грейс.

3

Едва они переступили порог дома, Уолтер Пумо, отец Тино, отвел Майкла и Биверса в сторонку и сообщил, что хочет поговорить с ними наедине. В столовой стол буквально ломился от еды: нарезанная ветчина, готовая к разделке индейка, наполненные картофельным салатом посудины размерами с гребную лодку, тарелки с мясным ассорти и горшочки с горчицей, маленькие сдобные булочки и кусочки масла. Вокруг стола суетилось множество народу, разнося тарелки и разговаривая. Остальную часть комнаты, казалось, заполняли одни женщины.

– Я знаю, где мы можем уединиться, – сказал им Уолтер Пумо. – По крайней мере, надеюсь, что знаю. Ваш друг, похоже, занят с молодой Грейс.

Он повел их по коридору куда-то вглубь фермерского дома.

– Если они заявятся и в эту комнату, мы их просто выставим.

Уолтер Пумо был на голову ниже обоих мужчин, но шире них вместе взятых: он шел, перекрывая плечами едва ли не всю ширину коридора.

Старик сунул голову в дверной проем, затем проговорил:

– Заходите, парни.

Майкл и Биверс вошли в маленькую комнату, заставленную мебелью: старый кожаный диван, круглый стол, заваленный журналами по сельскому хозяйству, металлический картотечный шкаф и неопрятный письменный стол с кухонным стулом перед ним. Стены были увешаны вырезками из прессы, фотографиями в рамках и дипломами.

– Покойная жена эту комнату называла моей берлогой. А я терпеть не мог слово «берлога»! Берлоги у медведей, у барсуков. Это мой кабинет, так его и называй, говорил я, но всякий раз, когда я приходил сюда, она говорила: «Опять идешь прятаться в свою берлогу?» – казалось, нервы старика на пределе.

Отец Тины оседлал кухонный стул и махнул двум друзьям в сторону дивана. Он улыбнулся им, и Майкл неожиданно почувствовал глубокую симпатию к хозяину дома.

– Люди со временем меняются, не так ли? – заговорил он. – Когда-то я был уверен, что знаю о своем мальчике больше, чем кто-либо другой на этом свете. Об обоих моих мальчиках. Нынче же я даже не знаю, с чего начать… Вы знакомы с Томми?

Майкл кивнул. Он едва ли не чувствовал нетерпение Гарри.

– Том мой сын, и я люблю его, но не могу сказать, что все в нем мне по душе. Впрочем, Томми плевать, нравится он вам или нет. Он из тех, кто спит и видит заполучить то, что ему причитается. Что же до Тины… Он уехал, уехал с концами, как, наверное, и положено сыновьям. Вы, молодые люди, знали его лучше, чем я, и потому мне захотелось немножко побыть с вами, только с вами двумя.

Майкл почувствовал неловкость. Биверс скрестил ноги, затем опять распрямил их.

– Я хочу понять его, – продолжил старик. – Помогите мне понять его. Что бы вы ни поведали о нем – ничто меня не испугает. Я готов выслушать все.

– Он был хорошим солдатом, – сказал Биверс.

Старик опустил глаза, борясь с охватившими его чувствами.

– Послушайте, – заговорил он. – По большому счету, все это своего рода загадка. Вот что я вам скажу, лейтенант. Эта земля здесь – мой дед пахал ее, удобрял и наблюдал за тем, что делает с ней погода, всю свою жизнь. И отец мой занимался тем же, и я – тоже, вот уже почти пятьдесят лет. В Томми никогда не было той любви к земле, без которой нельзя заниматься нашим делом, да и Тино в упор не видел ферму: взгляд его всегда был устремлен на то, что окружало ее, – на внешний мир. Последний раз, когда мое имя упомянули в газете Милбурна, меня назвали застройщиком. Никакой я не застройщик, но я и не фермер. Я сын фермера, вот кто я. И это чертовски хорошо – быть им. – Старик посмотрел прямо в глаза Майклу, и тот ощутил, будто через него проходит целый поток теплых чувств. – Тину призвали. Томми тогда возрастом не вышел, чтобы попасть в армию, а Тина ушел на ту войну. Мальчиком – красивым мальчиком. Не думаю, что солдатом он был хорошим. Но к жизни Тина был готов. А когда вернулся, он уже не знал, кто он такой.

– И все же я повторю: солдатом он был хорошим, – сказал Биверс. – Он был мужчиной. Вы можете им гордиться.

– А знаете, что говорит мне о том, что Тина был мужчиной? То, что он оставил свое имущество тому, кто этого заслуживал. Томми все рвался подать в суд, но я его отговорил. А еще я беседовал по телефону с той девушкой. С Мэгги. Она мне понравилась. Она поняла, что у меня на уме, еще до того, как я начал разговор. Мужчина встретит такую женщину в жизни, только если повезет. Знаете, ее ведь тоже чуть не убили, – он покачал головой. – Ох, что-то я распустил язык, а вам, ребята, слова не даю сказать.

– Тина был хорошим человеком, – сказал Майкл. – Надежным и великодушным. Никогда не пустословил и любил свое дело. Война больно задела всех, кто в ней участвовал, но Тина вышел из нее лучше многих.

– Он собирался жениться на Мэгги?

– Возможно, – ответил Пул.

– Надеюсь, она вышла бы за него.

Майкл промолчал, видя, что у старика на языке уже следующий вопрос.

– А что с ним там случилось? Почему он должен был бояться?

– Он просто был начеку, – ответил Майкл.

– Это было похоже… похоже на то, как будто он знал, он ждал нападения. И был готов к этому, – отец Тины вновь устремил на Пула прямой взгляд. – Мой дед дал бы на лапу тамошнему полицейскому, вывел бы убийцу в поле и забил бы его до смерти. Или, по крайней мере, наверняка бы обдумал такой вариант. У меня даже поля больше нет.

– Я бы сказал, давать на лапу лейтенанту Мерфи рановато, – заметил Биверс.

Старик сложил руки на коленях:

– Я думал, Мерфи говорил с вами там, на Плэзант Хилл.

– Прошу прощения, – сказал Биверс. – Мне надо в туалет.

Отец Пумо откинулся на спинку стула и проводил взглядом Биверса. Оба мужчины слышали, как он повернул по коридору налево, в сторону гостиной.

– Тина недолюбливал этого парня.

Майкл улыбнулся.

– Он любил вас, доктор. Могу я называть тебя Майклом?

– Да, пожалуйста.

– Сегодня утром полиция арестовала мужчину – это сообщил мне Мерфи, как только приехал сюда. Его личность пока не установлена. Как бы то ни было, они думают, что это он убил моего мальчика.

Вскоре они покинули кабинет и вернулись в гостиную. Множество родственников окружили Уолтера Пумо и громко заговорили с ним все сразу. Джуди хмуро взглянула на Майкла из другого конца комнаты, где беседовала с мужчиной постарше.

Гарри Биверс ухватил его за локоть и потянул в сторону арки входа. Пытаясь скрыть, что встревожен и расстроен, он был так напряжен, что, казалось, едва смог нагнуться к уху Майкла. Он зашептал:

– Все плохо, Майкл. Они взяли его! Он признался!

Поверх синего в полоску плеча Гарри Майкл увидел лейтенанта Мерфи, приближающегося к ним через комнату.

– Кто, Спитальны?

– Кто ж, на хрен, еще?

Лейтенант Мерфи подошел уже достаточно близко, чтобы окинуть обоих доверительным, почти заговорщическим взглядом, равносильным приказу.

– Все, уймись, – сказал Майкл.

Мощный полицейский остановился рядом с ними.

– У меня для вас хорошие новости. Если, конечно, вам уже не сообщил их мистер Биверс.

– Я ничего не говорил, – сказал Биверс.

Мерфи смерил его снисходительным взглядом:

– Сегодня утром мы получили достаточно приемлемые признательные показания. Я еще не видел подозреваемого, потому что как раз ехал сюда, когда его задержали по другому обвинению. В процессе допроса он признался.

– По какому другому обвинению? Как его зовут?

– Насколько я понял, этот человек, скажем, несколько не в себе. Имени своего не называет. Мне подумалось, что вы двое захотите взглянуть на него.

– Зачем вы хотите показать его нам? – спросил Биверс. – Он ведь уже сознался.

– Ну, мы полагаем, есть вероятность того, что вы знали его по Вьетнаму. Не исключено, что своего настоящего имени он даже не помнит. Я хочу быть уверенным в том, кто этот человек, и рассчитываю в этом на вашу помощь.

Пул и Биверс дали согласие в следующий понедельник прибыть на опознание в полицейский участок в Гринвич-Вилледж.

– Этого парня мы арестовали по нескольким обвинениям: в покушении на убийство и нападении с применением оружия, а также нападении с намерением убийства, – продолжил Мерфи. – Хотя все вышло немного странно. Этот тип, находясь в кинотеатре на Таймс-сквер во время показа фильма «Кровососущие уроды» или какого-то подобного «шедевра», внезапно словно взбесился. Выхватил нож и стал отпиливать голову парню, который положил руку ему на промежность. Когда он успешно справился с задачей, принялся за сидевших в ряду перед ним зрителей: те, по-видимому, не заметили, что прямо за их спинами кого-то обезглавливают. Так или иначе, они подняли достаточно шума, чтобы вышибала бросился на этого парня. В отместку за хлопоты вышибала получил удар ножом в легкое, и в этот момент наш «герой» толкает речь о том, что грешники мира достаточно долго унижали его и теперь он собирается все исправить. Начиная с Сорок второй улицы.

Конор Линклейтер и юная Грейс подошли послушать рассказ детектива. Подошли рука об руку.

– Таким образом, мы получили одного продырявленного вышибалу, одного умершего от кровопотери, двух человек с серьезными ножевыми ранениями и обезумевшую от ужаса аудиторию кинотеатра.

Мерфи был артист, и ему нравилось находиться в центре внимания. Брови его гнулись дугой, глаза азартно блестели.

– Как бы там ни было, этот парень в итоге устраивает такой переполох, что ему самому приходится бежать в вестибюль. К тому времени кто-то позвонил нам, и четверо прибывших патрульных взяли его у прилавка с попкорном. Везем его в участок и получаем показания дюжины свидетелей. Самое смешное, что как только мы доставили его в участок, он тут же успокоился. И говорит, мол, не хотел творить столько бед, просто в последнее время испытывал беспокойство по разным поводам и в конце концов не выдержал. Он надеется, что не задержится здесь слишком надолго, поскольку у него остались весьма важные дела во имя Господа. После того, как мы оформили его и обрадовали, что некоторое время все же придется пожить у нас, он говорит: «Ах да, полагаю, вы должны знать, что это я на прошлой неделе убил мужчину по фамилии Пумо в лофте над рестораном на Гранд-стрит».