– Понятно.
– А жалко, – сказал Алеша.
– Ну уж прямо.
– Прямо до слез, – сказал Алеша. – У меня в семье была такая история. Мой папа собрался уходить от мамы. И ушел. А потом вернулся, часа через полтора. Эта женщина, любовница в смысле, не приняла. Папа с мамой потом сидели на диване в обнимку и плакали. Мне лет двенадцать было или чуть поменьше. Я через коридор услышал, а потом через щелку в двери подглядел, у нас были стеклянные двери с занавесочками. Вот почти как здесь. Сидят на диване в обнимку и плачут. Безнадега полная. Давай мы с тобой тоже поплачем, а? Вернее, мы с вами.
Она засмеялась, приподняла голову, посмотрела на него искоса и снизу: ему показалось, что она в самом деле готова заплакать. Снова положила голову на его грудь. Алеша испугался, что сейчас почувствует, как у него по груди текут ее слезы, и не выдержит, и обнимет ее – той же правой рукой, которая сейчас лежала у нее на плече, но уже по-другому, по-родному, нежному и домашнему, – и останется здесь навсегда. Ну или очень надолго, на много лет. На три, пять, восемь…
А почему, собственно, тут надо что-то выдерживать? Может быть, он был бы счастлив здесь, с ней. А кто она такая? Ведь он о ней совсем ничего не знает, даже не знает, сколько ей лет. Зато – из своих, из избранных. Но дома – юная и прекрасная Оля, о которой он тут же предательски вспомнил. А полчаса назад – предательски забыл. Сплошное предательство – и по отношению к Оле, и к этой женщине тоже. Одновременно.
Полная безнадежность.
В общем, надо вставать и уходить.
В общем, договорились: обе наши мамы – хорошие. А эти деньги не имеют никакого отношения к тому старому дачному делу. Каждая мама зажала две тысячи рублей из своих денег. Большие ли это были деньги тогда? Трудно сказать. Кажется, что да. Но если честно – не очень. А кстати, что такое – большие деньги?
Бывают разовые большие деньги, а бывают постоянные. Распределенные. Вот две тысячи рублей в 1975 году – большие деньги? Да, если тебе их подарили, или ты их выиграл в карты, или ты вдруг получил нежданный гонорар, совершенно нежданный, неожиданный, премию на работе, например, или попросили написать сценарий учебного фильма про антенны и вдруг заплатили аж две тысячи – и ты можешь их потратить. Тогда большие. А так – годовая зарплата из расчета сто шестьдесят рублей в месяц. Чепуха.
«И вот за это, – подумал Алеша, – за годовую зарплату младшего научного со степенью, я пожелал человеку смерти. И это сбылось. У кого бы прощения попросить?» Собрался с духом и рассказал Наташеньке, как он в сердце своем проклял ее родителей и пожелал им скорой смерти и как ему до сих пор стыдно и страшно.
– Ничего, – сказала она. – Прощаю, конечно.
– Спасибо. – Он поцеловал ее, слегка обняв за плечи, потому что они уже встали и оделись.
– Я их обожала, – сказала Наташенька. – А они притворялись. Делали вид. Мне было плохо с ними! Но я их не убивала.
– Признайся! – вдруг прошептал он. – Ну, признайся. Расскажи, за что. И, главное, как это было.
– Нет. – Она сжала губы и сильно помотала головой. – Нет! Я не убивала. Скорее всего. Мне так кажется. Чем больше я об этом думаю, тем сильнее стараюсь забыть. А потом вспоминаю снова. И уже ничего не понятно. Совсем. Все уже перепуталось.
– У меня тоже, – сказал Алеша.
– Почему она в носках? – спросил Игнат. – Для сексапильности?
– Не совсем, – сказал Риттер. – У нее некрасивые пальцы ног. Вспоминай, в прологе: «На ней были тонкие парчовые туфли, но размер, наверное, сорок второй. Через парчу проступали некрасивые пальцы». Толстые, короткие и сильно скошенные кнаружи.
– А почему он у вас Алеша, а не Алексей, ему же здесь за сорок?
– Потому что он здесь снова совсем маленький, – объяснил Риттер.
Часть вторая. Васильки
1.
– Кто же этот подданный Ее Величества? – спросил Игнат.
– Расскажу, – сказала Юля. – Но не сразу. До него надо еще добраться. Ты уже понял, что он как-то связан с художником Алабиным, который раньше жил в квартире Перегудова.
Итак, начнем с Алабина.
Тридцать пятый год. Петру Никитичу Алабину тридцать с небольшим. Он получил завидную должность в Метрострое, и еще – его картину приобрела Третьяковская галерея. У него праздник. Но гостей он не собирает. Он пригласил к себе в гости свою старинную подругу Марину Капустину, ныне жену важного архитектурного чиновника.
– Петя, куда ты меня притащил?
– Погоди, сейчас. У меня сегодня праздник. Ничего квартирка, а? – Он выбежал на кухню и принес целый поднос с конфетами, коньяком, бокалами, тарелками, пирожными.
– Да, мило, – сказала она.
– Ну конечно, тебя не удивишь жилищными условиями… А мы люди неизбалованные, еще не отучились восторгаться. «Во – ширина! Высота – во!» Рассказ художника Петра Алабина о вселении в новую квартиру! Три комнаты и вот – мастерская. Ванная, кухня, окна на две стороны.
– Что ты. У нас с Антоном гораздо скромнее.
– Ну уж.
– Приходи, увидишь.
– А ведь и приду! Возьму и приду. Приду, тебя за руку возьму и уведу. Шучу, шучу.
– Такая квартирища – одному тебе…
– Знаешь, это было как снег на голову, – счастливо смеялся Алабин. – Вызывают к товарищу Кагановичу. Лазарь Моисеевич утверждает мои эскизы. Посмотрел, похвалил, расписался на планшете, а потом говорит: «Товарищ Алабин, а какой-то у вас странный домашний адрес, я в личном деле посмотрел. Трубачевская улица, дом пятнадцать, а квартиры нет? Никак вы, мой дорогой, целым домом владеете? Тем более что в этом доме квартир нет, одни учреждения! Что такое? Что за домовладельцы у нас тут завелись на восемнадцатом году советской власти, а?» – а сам улыбается. Я признался, что подвал снимаю. Товарищ Каганович расхохотался и говорит: «Вы просто удивительный человек! Живете в подвале конторского здания и никому не слова. Знаете что? На Большой Калужской построен новый дом для деятелей науки и культуры. Как-никак руководитель художественного оформления Метростроя, хватит ютиться в подвальчике!»
– Он не новый, – сказала Марина.
– Почти новый. Недавний.
– Не такой уж недавний. А в этой квартире кто-то жил?
– Неважно. Все равно дом почти новый. Дома стоят сотни лет. Особенно вот такие, смотри. – Он подвел ее к окну. – Стена почти в метр! Пять лет, семь лет – тоже новый. Тем более что ремонт.
Марина сразу поняла, что здесь кто-то жил раньше. Было многовато мебели. В буфете, она увидела через приоткрытую дверцу, была посуда, в том числе старинная. Белые чашки с мелкими цветами. Щелкнули и отбили две четверти настенные часы. Половина шестого. Марина не хотела об этом говорить. Но все-таки сказала, первое попавшееся и оттого обидное:
– Наверное, потом тут никто не хотел жить.
Алабин посмотрел ей в глаза и просто, искренне, весело, словно бы не чувствуя опасного смысла ее слов, ответил:
– Отчего же никто? Я захотел! Товарищ Каганович, веришь ли, лично привез меня сюда, на своем «паккарде», сам отпер дверь, ордер вручил и ключи отдал. Он меня спросил: «Нравится? Хотите?» А я говорю: «Ого! Еще бы! Спасибо вам, родине, партии и лично товарищу Сталину!» Он говорит: «Да пожалуйста! Да на здоровье! Обращайтесь, если что!» – и уехал. Вот. Только позавчера прописался.
«Тем более, – подумала Марина. – Не мог он за три дня накупить всю эту мебель и посуду. И часы. Даже если грузовик с пятью грузчиками нанять и объехать все московские магазины, рынки и комиссионные, все равно не выйдет. Потому что вот здесь – не подбор, а явный гарнитур из светлого ореха. Ну и ладно».
– Значит, новоселье? – спросила она.
– Значит.
– Где же гости?
– Мне не нужны никакие гости. – Он сказал это раздельно и даже зло, пристально на нее глядя. – Ты знаешь, кто мне нужен.
– Петя! – сказала она. – Ты мне обещал, что ничего не будешь вспоминать. Мы с тобою все забыли. Ты ничего не помнишь, я ничего не помню. Мы ведь так договорились. Ведь правда?
– Правда. Прости. Больше не буду. Давай, садись. Ты сюда, а я вот сюда… Смотри, что у меня есть. Что я с собой притащил! Опля! – И он выдвинул из угла смешной самодельный стул. Не стул даже, а табурет со спинкой, сделанной из одной доски, а вторая доска была набита сверху поперек, так что спинка была в форме буквы «Т». – Мой талисман. А хочешь, сама присядь. Хоть на минутку. Очень вдохновляет.
– Это что? Стул Саула Марковича?
– Значит, все-таки помнишь?
– Представь себе.
Алабин положил ей руку на плечо.
– Петя! Мы же договорились! – Она сбросила его руку.
– Врешь ты все, ни черта ты не помнишь, и вообще, не трогай нашу молодость, не надо! Ты ее продала, променяла! На зам главного архитектора Москвы! – Марина в упор на него посмотрела, он опустил голову и сказал: – А хорошо тогда было. Саул Маркович упросил управдома, чтоб нас пустили на этот чердак, как назывался переулок?
– Хлыновский тупик, – сказала Марина.
– Да, да, Хлыновский тупик, как раз рядом, в Вознесенском, была газета «Гудок», Колька Колдунов что-то делал в типографии. Клише гравировал. Жили коммуной, все в котел, и все равно денег ни копейки, даже курить не смели – экономили. Хорошо-то как было. Саул Маркович, Колька, еще Федя Шидловский. И мы. Мы с тобой.
Он взял ее руку и поцеловал.
– Бедный Саул Маркович, – сказала Марина. – А где он сейчас?
– Понятия не имею. Кажется, рисование преподает в школе. С чего начал, тем и закончил. Но где, как, в Москве, на периферии – понятия не имею. А жаль его, если честно. У него же был настоящий талант…
– Ты полагаешь? – насмешливо спросила она.
– Уверен, – почти зло ответил Алабин. – Огромный талант, просто поразительный талант живописца. Но он весь ушел в эти самые, штучки-дрючки. Школа формальных колористов. Пепельные девушки на розовом песке. Тупик. Только не Хлыновский, а творческий. Хотя, конечно, жалко. Ибо немалый талант. Но, как говорится, умная голова, да не тому досталась.
– Петя, подари мне этот стул, пожалуйста, – сказала Марина.
– Ради бога. – Алабин встал, подвинул стул к ней. – А зачем?
– Просто так. На память. На память о Хлыновском тупике, о веселой безденежной жизни, которую ты так прекрасно описал. Ты настоящий художник. Не только мастер кисти, но и художник слова, как я вижу. На память о Сауле Марковиче. Который сидел у мольберта на самодельном стуле. То есть на табурете со спинкой.
– Ага, – кивнул Алабин. – Так бы сразу и сказала. Теперь понятно. Вопросов нет. Извини, что сразу не понял, что тогда не заметил. Туповат-с. Из простых-с.
– Бог с тобой, – легко вздохнула Марина. – Саул Маркович – это совсем другое, он из другого мира…
– Вот! Вот! Мы всей страной строим новый мир, а если кто из другого, то уж извини.
Марина поморщилась:
– Какой ты странный. Он был другой меры, другого масштаба. Его нельзя было любить, как женщина любит мужчину. Да и ему не нужно было, я видела… Я просто радовалась, что рядом живет такой человек. Что я каждый день разговариваю с ним, а иногда даже посуду за ним мою… И потом… И потом, Петя, я же была с тобой! Я же была тебе как жена… А ты про меня черт знает что думаешь.
– Жена?
– Ну почти жена. Не придирайся к слову.
– Странно жизнь устроена, – сказал Алабин. – Саулом Марковичем восхищалась, восторгалась, преклонялась. Любила меня… или нет? Любила или нет? Неважно. Сама же сказала: «Была как жена», значит, любила хоть чуточку. А замуж вышла за Антона. Простите, Вадимовича. Профессора архитектуры, зам главного архитектора Москвы. Жизнь, одним словом. Ну что ж. – Он взял бутылку, поковырял ногтем залитую сургучом пробку. – Давайте выпьем на развалинах…
– Какие же развалины? Новоселье!
– Ты злая баба!
– Ладно, Петя, я пошла. Счастливо тебе, обживай свою жилплощадь и давай без самоедства.
– Злая баба! – закричал Алабин.
– До свидания. – Марина пошла к двери.
Алабин догнал ее, схватил за руку.
– Постой. Никак не возьму в толк, я все спросить тебя хотел, я и притащил тебя к себе, только чтоб спросить…
– Отпусти.
– Спросить хотел: при чем тут Антон Вадимыч? Откуда? Почему? Как ты могла? Я пять лет все думаю, думаю, всю башку себе продолбил: что ты в нем нашла? Пожилой вдовец со взрослой дочерью. Ты же меня любила, меня, меня!
– Ну, прости меня, если можешь.
– Могу. Я все могу, как выяснилось. Но почему? Любила или нет?
Она попыталась вырвать руку. Он ее обнял, прижал к себе. Она перестала сопротивляться и сказала:
– Да. Любила. Тебя любила, а вами всеми восхищалась, мальчики мои золотые, светлые, легкие, беззаботные. Но вы – художники, а я ведь просто женщина, Петя, пойми, мне дом был нужен, а не одна кастрюля и три вилки на четверых, не могла я больше с тобой по мастерским кочевать. Вы художники, люди будущего, а я кто? Кто?! И спасибо Антону, что он увел меня с этого проклятого, с этого прекрасного чердака. Я его люблю, мужа своего, только его! Всё! Точка! Число и подпись! – Попыталась высвободиться из его объятий, он не отпускал. Сказала спокойно: – И вообще дурацкий разговор затеяли. Уже пять лет прошло, ты же сам говоришь. Разве ты не понимаешь, что такое пять лет?
– Светлый, легкий, беззаботный мальчик? – Алабин все еще продолжал обнимать ее обеими руками, но скорее символически, чем любовно. – Наивный мечтатель? Прожектер без копейки? Правда, правда, был грех. Но теперь всё. Пять лет не зря прошли. «Желаю славы я, чтоб именем моим твой слух был поражен всечасно, чтоб ты мною окружена была!»
Он насильно поцеловал ее, опустился перед ней на колени, не размыкая рук, так что оказалось, что он обнимает ее ноги.
– Мои картины во всех журналах!
– О да, прекрасные картины.
– Люди их вырезают и на стены вешают! – обиделся Алабин.
– На стены разные картины вешают, Петенька.
– Мне квартиру дали в этом доме, в особом доме, в доме для… – и замолчал, подбирая слово.
– Для избранных? – спросила Марина.
– Для видных деятелей науки и культуры. Да. Если хочешь, то да! Да!
– Не хочу, – сказала она.
– Один портрет приобрела Третьяковская галерея!
Он сел на пол, но продолжал держать руки бубликом вокруг ее ног.
Марина вышагнула из кольца его рук.
– Ты совсем не умеешь соблазнять женщин.
– И учиться не желаю! – Он вскочил с пола, отряхнул брюки.
– А ты действительно смешной, – сказала она. – Пять лет скрывался, даже общих компаний избегал, и на́ тебе – вывалил к ногам. Дом на Большой Калужской… «Снова берет Его дьявол на весьма высокую гору…» Смешно.
– Что-что?
– Так. Вспомнилось. Ерунда, не обращай внимания.
– Ну скажи что-нибудь! – Он снова приблизился к ней. – По-человечески. Ошибка, пять лет, судьба. Мало ли…
– Я вот что тебе сказать хочу. – Она взяла его за руку и говорила, постукивая другой рукой по его ладони. – Я рада, что ты объявился. Мы будем общаться. Дружить домами. Приходи к нам в гости. И мы тоже. Мы должны дружить, понимаешь? Ты теперь на виду. Антон Вадимович тоже не последний человек, а то люди смеяться будут – Алабин и Капустин носы воротят друг от друга. Так нельзя. Мы должны дружить.
– Просто обязаны, – сказал Алабин, отняв руку. – Пойдем, я тебя провожу. Стул донесу.
– Не надо, – сказала Марина. – Он тебе нужнее. Гораздо нужнее!
– В каком смысле?
– Пока! – Она быстро пошла, почти побежала, к двери. – Приходи к нам! Прямо завтра!
И ушла. Входная дверь хлопнула.
Алабин взял стул, то есть этот самодельный табурет со спинкой, размахнулся и уже было собрался треснуть им об пол, но потом расхохотался:
– Саул Маркович Гиткин, конечно, гений. Но зачем же стулья ломать?
Поставил стул в уголок. Постоял, подумал, потом отнес поднос с вином и пирожными обратно на кухню.
– Хорошо, – сказал Игнат. – Пока у меня один вопрос. Кто эта Марина? Не в смысле его любовница как будто жена, а в смысле вот она говорит «вы художники, а я просто женщина». То есть как?
– Марина на самом деле просто женщина, – объяснила Юля. – Чуть младше Алабина, года на два. Окончила школу. В вуз не пошла. Почему? Туча причин. Неправильное происхождение – из духовенства. И никаких особых интересов. Была кассиршей в Музее изящных искусств, ей было двадцать или вокруг того. Там ее обаял Саул Гиткин, который при музее вел что-то вроде детской студии. Поэтому, кстати, он сам себя называл учителем рисования. Вот. Потом к Гиткину прибились Алабин, Колдунов и Шидловский. Устроили ХКФК, «Хлыновскую коммуну формальных колористов», на чердаке. Жили вчетвером, Шидловский просто к ним приходил заниматься, потому что был москвич, а все они, включая Гиткина, приехали из разных краев. Алабин – из Нижегородской губернии, Колдунов и Марина – из Ярославля, кажется, они были знакомы до того, еще на родине были знакомы совсем в детские годы. А Гиткин – из Витебска. Который, как ты знаешь, короткое время был столицей российской живописи. Шагал, Малевич, Фальк… Гиткин там тоже играл какую-то роль. Потом их прогнали с чердака, ну и вообще надо было начинать нормальную жизнь, потому что советская жизнь с каждым годом все меньше и меньше располагала к богемности. Колдунов поступил в университет на исторический, Алабин и Шидловский – во ВХУТЕИН, бывший ВХУТЕМАС, будущий МГХИ. Саул Маркович Гиткин растворился в неизвестности. Кажется, на самом деле снова стал учителем рисования. А Марина так и осталась красивой женщиной рядом с художниками. Она была красивая. Во вкусе «бель эпок». То есть Серебряного века. Но в начале тридцатых познакомилась с Антоном Капустиным и быстро вышла за него замуж. Он был архитектор с профессурой и должностью одновременно. Хорошая партия для богемной девушки. Хотя он был сильно старше. Ну как сильно? Лет на двадцать максимум. У него была дочка Таня четырнадцати лет, от первого брака.
– Погоди. Так у Марины с Гиткиным все-таки что-то было?
– Не знаю. Может быть. Что-то совсем мимолетное, в первый вечер. Говорят, он был такой. Быстро очаровывал женщин, но они в нем так же быстро разочаровывались. Но про Марину у меня уверенности нет. Хотя в принципе возможно. В любом случае она все время, буквально с первых дней, была с Алабиным. Они очень быстро сошлись, и Гиткин с Колдуновым построили им фанерную загородочку, как бы комнатку для них выгородили на этом большом просторном чердаке. Такой им сделали подарок и даже отпраздновали что-то вроде свадьбы. Это была идея Гиткина. Если в мужской компании есть одна женщина, то должно быть точно известно, с кем она. Чтоб не было лишних эмоций. Он так считал. По-моему, правильно. Так вот и спали Марина с Петей Алабиным в закуточке без окна, с проемом у потолка, чтоб воздух шел. Кстати, сортир там был этажом ниже, общий для всех квартир на лестничной клетке… Там масса смешных деталей. Например, про ночные горшки. Интересно ведь спать в крохотной каморке с любимым человеком и ночью писать в ночной горшок. А иногда даже какать. Вытираться мятой газеткой. Бросать ее в горшок, накрывать его фанеркой, а потом самое интересное – а потом возвращаться в постель, в объятия любимого. Но не будем про это, ладно? Или ты думаешь, надо? Нужны фекальные подробности?
– Не надо, – сказал Игнат. – Ну его.
– Хорошо, – кивнула Юля. – Хотя жаль. Но ты у нас коуч, я тебе в данном случае доверяю. Обойдемся без выноса горшка в сортир на лестничной клетке и без подмывания над старой супницей. Из единственной чайной чашки, что особенно мило и интимно.
– Хватит! – закричал Игнат.
– Все-все-все! – засмеялась Юля. – Эк тебя корячит, мистер коуч. У тебя непроработанная анальная травма. Люди не только пикают и какают, они еще пукают, мой милый молодой друг! И в семье пукают, и любовники пукают!
– А также потеют, сморкаются, икают, рыгают, – кивнул Игнат. – Ковыряют в ушах, в носу, суют пальцы подмышку и потом нюхают. И приклеивают козявки к сиськам, снизу. – Он обнял Юлю, сжал ее грудь и зашептал: – А потом любовники вдруг нащупывают на нежнейшей коже своих прекрасных женщин что-то, не пойми что – то ли родинка, то ли прыщик, а это присохшая козявка…
Юля ласково засмеялась, поцеловала его.
– Ну всё, хватит, – сказала она. – Итак. Марина. Всего интереснее другое. Она – старшая сестра Ярослава Диомидовича Смоляка, помнишь такого? Из первой части. От первого брака сестра, по отцу. Марина Диомидовна. Поповское отчество. Или, для простоты и народности, Демидовна. А так, в разговоре – Марина Дмитриевна. Хотя папа ее был вовсе не поп, о чем ты уже, конечно, догадался. Потому что если бы она была поповна, то у ее отца не могло быть ребенка от второго брака. Ее отец был чиновник в Ярославле, секретарь духовной консистории. Коллежский советник Диомид Амвросиевич Смоляк. Но вот он как раз был попович.
– Слушай, – сказал Игнат. – Может, не надо все так запутывать? Зачем она его сестра? Это как-то отразится в сюжете, вот именно этот факт, что она его сестра?
– Низачем, – серьезно сказала Юля. – Факт не отразится, насколько мне известно. Ну разве что чуточку. Седьмая вода на киселе иногда срабатывает. Но это не я запутываю. Это на самом деле так. В смысле, в романе.
Дальше пошли.
2.
Меж тем наступил вечер. Алабину стало скучно. Телефона в квартире не было, это он уже выяснил. Хотя в квартире такого ранга телефон должен был быть обязательно – наверное, он и был когда-то, но его сняли. Вот следы от телефонной проводки в коридоре.
Конечно, он мог спуститься вниз и позвонить кому-нибудь из телефона-автомата, тому же Шидловскому. Колдунову звонить не хотелось, они уже давно не виделись, лет пять, наверное. Те самые пять лет, о которых он говорил Марине. Но Шидловскому тоже не надо. Очень семейный человек. Вот так, с бухты-барахты, звать на новоселье? Во-первых, не придет. Во-вторых, поймет, что у Алабина в жизни что-то сильно не так, иначе зачем он вдруг приглашает выпить старого приятеля, первый раз за полгода или больше? А в-третьих, если Федя вдруг придет, то воспримет это как нелепое хвастовство этакой квартирищей. Потому что Федька с женой и двумя девочками живет в тесноте родительского дома, вместе с тещей, тестем и, кажется, до сих пор с древней бабушкой, дай ей бог долгие годы, как приговаривал Федька с веселым унынием. И еще нелепость в том, что смотри пункт два – с такой квартирищей, с редкостно удобной и почетной художественной должностью в Метрострое, с картиной в Третьяковке – такой счастливый, а совсем один. «С таким счастьем – и на свободе!» – Алабин вспомнил фразу из романа «Золотой теленок» и поежился. Нет. Никому звонить не надо. Но сидеть одному тоже тоскливо.
«Ага! – решил Алабин. – А схожу-ка я в гости к товарищу Бычкову Алексею Ивановичу! Тем более что есть прекрасный повод – адрес он мне сам написал своей могучей рукой в записную книжку, и сейчас еще совсем не поздно. Еще всего-то шесть часов с четвертью» – и часы со стены подтвердили: тримм-тамм.
Взял с собой пакеты с коньяком и пирожными и на Калужской заставе купил букетик – на всякий случай: вроде Бычков женат. Он писал его портрет в Доме культуры Метростроя, и Бычков вроде что-то такое говорил, но разговаривали они мало – Алабин работал быстро.
Портрет Бычкова он написал по заказу ВЦСПС, но это формально, а на самом деле – по личному указанию Лазаря Моисеевича. Бычков был проходчик, бригадир, известный ударник. Герой Труда – получил в честь пуска первой очереди метро.
Через полчаса он уже входил к Бычкову.
– Что? – спросил Игнат. – Герой Соцтруда? Кавалер Золотой Звезды?
«Неужели этот мальчик помнит название знаменитого романа Бабаевского? – подумала Юля. – Не может быть. Но почему его помню я? Я ведь тоже девочка!»
– Нет, – сказала Юля. – Не Герой Социалистического Труда, а просто Герой Труда. Получил грамоту и значок. Потом в тридцать восьмом году это отменили. И заменили на «Соцтруда». Кто был первым Героем Соцтруда? А? Если не знаешь, можешь догадаться.
– Сталин, что ли?
– Садись, пять. Едем дальше.
Комната у Бычкова была пятнадцать метров. Стол под абажуром, двуспальная никелированная кровать, застланная покрывалом с бомбошками. Над кроватью коврик с немецким пейзажем – озеро, замок и олени пасутся. На коврике висели пришпиленные булавками фотографии, штук восемь, не меньше. Еще были шкаф и детский уголок – столик, полка с книгами, модель самолета висела на гвозде, брюшком к стене и растопырив крылья, как большая бежевая стрекоза.
– Ударникам Метростроя наш привет! – бодро сказал Алабин, без стука приоткрыв дверь и войдя в комнату.
Потому что ему открыли соседи. Там как раз какая-то тетка вышла на лестницу и звала «кис-кис-кис» и довольно строго спросила Алабина: «Кота нашего не видали?» – «Видал внизу двух котов, но не знаю, который ваш! – светски пошутил Алабин. – Товарищ Бычков здесь проживает?» Кот прибежал, шмыгнул к хозяйке, задев ноги Алабина. Тетка пинком загнала кота в квартиру, подобрела и сказала: «Вторая комната налево».
Бычков читал газету, сидя за столом. Он вскочил чуть ли не навытяжку.
– Ударникам привет! – повторил Алабин. – Добрый вечер, Алексей Иваныч! – и непринужденно поставил на стол пакеты, протянул Бычкову руку. – Я не помешал?
– Заходите, конечно! – Бычков потряс его руку. – Садитесь, пожалуйста!
Убрал газету, разгладил скатерть, достал из шкафа зеленую вазочку с пряниками.
Тут в комнату вошла Аня. Ей было двадцать пять или двадцать восемь по виду, но держалась она чуть старше.
– Анна, моя жена, – сказал Бычков.
– Здрасте, – сказала она.
Она была красивая, как артистка из старинного кино. И было видно, что она хорошо это знает и любит себя за это.
– Это товарищ Алабин Петр Никитич, художник, – сказал Бычков. – Он мой портрет рисовал, я же тебе говорил.
– Извините за вторжение. – Алабин протянул ей букет, потом руку, попытался склониться к ее руке и поцеловать, но она отдернулась. – Извините, но сегодня такой день. Портрет Алексея Ивановича приобрела Третьяковская галерея. С меня причитается!
Он достал из пакета бутылку коньяку, из другого пакета высыпал конфеты и печенье.
– Поздравляю, Петр Никитич! – Бычков еще раз сильно потряс Алабину руку. – Сейчас, я мигом! – и выбежал из комнаты.
Аня понюхала цветы и сказала:
– Какие красивые. Спасибо.
Алабин пристально на нее посмотрел.
– Это вы красивая. Я бы написал ваш портрет, вот с этими цветами. – Подошел к ней, поправил букет у нее в руках, отошел на два шага. – Честное слово, написал бы.
– Надо в воду поставить, – сказала она и вышла.
Алабин на минуту остался один. Прошелся по комнате. Посмотрел, что за книги на полке. Батюшки-светы! Кроме школьных учебников еще Ленин, Маркс и даже Плеханов. Брошюра под названием «К вопросу о развитии монистического взгляда на историю». Он ее вытащил, перелистал: полнейшая заумь. То есть извините, товарищи: глубочайший диалектический материализм. Но тут же на полке две открытки с двумя красавицами: Вера Холодная и Августа Миклашевская – он их сразу узнал. На тумбочке у кровати – круглая коробочка пудры и флакон духов. Он хотел посмотреть, какими духами душатся жены ударников-метростроевцев, но тут открылась дверь, и он отдернул руку. Вошел Бычков, он нес тарелку с хлебом и нарезанной колбасой, три стопки и штопор. Следом вошла Аня с литровой банкой воды. Слава богу, у Алабина в другой руке была плехановская брошюра.
– Ну и книги же вы читаете, товарищи! – сказал он с веселым изумлением, листая страницы с подчеркнутыми строками. – И даже конспектируете!
– Это не я, это Алеша. – Аня поставила цветы в воду.
– А как же! – сказал Бычков. – Владимир Ильич Ленин написал: «Нельзя стать сознательным коммунистом без того, чтобы изучить все, написанное Плехановым по философии!» Вот и я изучаю. Ну, как говорится, прошу к столу.
Уселись. Алабин черенком ножа сбил сургуч с пробки. Бычков подал ему штопор. Вдруг Аня положила руку на штопор, то есть на руку Алабина, который вкручивал его в пробку.
– Не надо, – сказала она.
– Здрасте! – удивился Бычков. – А за союз искусства и труда?
– Вот именно, Анечка, – улыбнулся Алабин. – За союз искусства и труда, по маленькой.
– Ему нельзя, – возразила Аня. – Сейчас по маленькой – и всё, пошло-поехало, покатилось.
– Да врет она! – охнул Бычков. – Да вы не слушайте! Что я, пьяница запойный? Я ж ударник Метростроя! Член ВКП(б)! Ну, конечно, в молодости, бывало, выпивал, бывало, раз-другой даже пьяный напивался, но запоем не запивал…
Алабин вытащил штопор из пробки. Поднялся со стула.
Аня молча плела косички из бахромы скатерти.
– Ань, ты чего? – спросил Бычков.
– Петр Никитич, вы чего к нам пришли? – Она тоже встала из-за стола.
– Видите ли, Анечка, – сказал Алабин. – Простите, как вас по отчеству?
– Михална.
– В гости! – закричал Бычков, пытаясь ее усадить обратно. – В гости!
– Извините, пожалуйста, Анна Михайловна, – сказал Алабин. – Я действительно не вовремя, без предупреждения. Простите. – Он двинулся к двери. – Давайте в другой раз. Или вы с Алексеем Ивановичем сами ко мне заходите. Телефона у меня нет, так что просто так заходите, на огонек. Вот адрес. – Он достал из кармана блокнот и карандаш, написал, вырвал листок, положил на стол. – До свидания!
Повернулся к двери.
– Вино свое заберите! – крикнула Аня ему вслед.
Но он уже скрылся в коридоре.
Бычков сел на стул, оцепенело сидел целую минуту, наверное. Потом вскочил, заметался по комнате. Выбежал в коридор. Аня развернула конфету, понюхала, завернула снова. Подошла к кровати. Там на тумбочке стояло зеркало. Она поглядела на себя и скорчила злую рожу. Стукнула дверь, вбежал растерянный Бычков.
– Нету нигде. На остановке нету. Видать, в трамвай сел. Я, как по лестнице бежал, слышал – трамвай прошел.
– Нужен ему твой трамвай! – засмеялась Аня. – Его, небось, у дверей такси дожидалось.
– Да ты что?
– А то!
– Осрамились, – сказал Бычков, сжимая кулаки. – Добро бы перед кем. Художник, на всю страну известный, пришел, как к своим!
– Осчастливил! – снова усмехнулась Аня. – Продал картинку, тыщи загреб и пришел, конфеточек принес на три с полтиной, тьфу!
– Он что, обязан? – изумился Бычков. – Он же к нам, как к своим… Ты что?
– Разговаривать с тобой! – оборвала его Аня. – Только посуду изгваздали. Колбасу зря нарезал, заветрится. Ему просто выпить не с кем было.
В дверь постучали.
– Заходите! – крикнула она.
Это оказался Алабин.
– Я немного заплутал в вашей квартире, – сказал он.
– А как же. Девять комнат, коридор в три колена, черный ход, – усмехнулась Аня.
– Да, конечно, – сказал Алабин. – Я, наверное, попал на черный ход. Спустился, а там дверь заперта.
– Это я замок повесил, – невпопад сказал Бычков. – А то, знаете, ходят всякие.
– Вы, Анна Михайловна, совершенно правы. – Алабин спокойно поглядел Ане в глаза; она отвела взгляд. – Мне действительно некуда было пойти. Я был один, мне было обидно, что в такой хороший для меня вечер, все же не каждый день твою картину вешают в главном государственном музее… В такой вроде бы прекрасный вечер мне не с кем выпить рюмочку. Но у вас свои дела, я понимаю. С моей стороны бестактно вот так врываться… Еще раз извините.
Бычков втащил Алабина в комнату, подтолкнул к столу.
– Дорогой, уважаемый Петр Никитич! – Он быстро откупорил бутылку, разлил, втиснул стопку в руку Алабина. Шепнул Ане: – Давай на кухню!
– Нет, нет. – Алабин поставил стопку на стол. – В другой раз.
Аня посмотрела на него и вдруг сказала:
– Не уходите. Пожалуйста.
– Вот! – радостно сказал Бычков и усадил Алабина на стул. – Дорогой, уважаемый Петр Никитич! Анька, садись давай. Дорогой Петр Никитич! Вот вы к нам пришли…
– Погодите, – перебил Алабин. – Давайте выпьем на «ты».
– Это вот так? – Аня показала рукой.
– Именно! – сказал Алабин, бодрясь.
– На брудершафт! – воскликнул Бычков.
– Я не буду! – Аня вскочила со стула.
– Так тебе и не предлагают! – засмеялся Бычков. – Это уж наши мужские дела!
Отойдя к окну, Аня внимательно смотрела, как ее Бычков и Алабин, встав и нагнувшись друг к другу через стол, чокнулись, переплели руки, выпили и поцеловались.
– Твое здоровье, Алеша!
– Будь здоров, Петя!
– Полегчало, – сказал Алабин, откинувшись на стуле.
– Захорошело? – обрадовался Бычков. – Давай еще.
– Да нет, не в том дело. Хорошо как у вас. – Алабин встал и подошел к окну, стал рядом с Аней. – Хорошо живем, Алеша. Хороший у вас вид.
– Да ну. – Бычков тоже поднялся со стула и подошел к окну. – Какой же это вид! Одна радость, трамвай рядом.
– Я бы вас написал, друзья! – Он отошел на пару шагов назад и руками показал рамку. – Вот так. Кстати, где же ваш сын? Когда я с ним наконец познакомлюсь?
– В Дом пионеров пошел, на кружок. Модели делают. – Бычков показал на самолет-стрекозу, висящий над детским столом. – Сын у меня, Петя, доложу тебе… Да ты сам увидишь.
– Может выйти хорошая вещь, – продолжал Алабин, сощурившись и пристально глядя на Бычкова и его жену, словно бы воображая будущую картину. – Представляешь себе, молодая рабочая семья у окна, а там, внизу, у их ног – Москва, вся в строительных лесах, в трамваях, заводах…
– Ну прямо у ног, – сказал Бычков. – Второй этаж.
– Приподнятость! Приподнятости тебе не хватает, Алеша! – Алабин прошелся по комнате, налил себе стопку, выпил. – Понимаешь, жизнь должна быть красивая, прекрасная, и мы, художники, должны помогать массам постичь красоту!
– Кому? – спросил Бычков.
– Ну, широким трудящимся массам.
– Нескладно, – сказал Бычков. – Значит, художники по имя-отчеству, а мы – трудящиеся массы, и всё?
Аня подошла к столу, развернула конфету, откусила кусочек.
– Алеша, не умничай. Ты что, газет не читаешь?
– Читаю! – сказал Бычков и тоже себе налил и выпил. – И книги читаю, и в кружок хожу на политзанятия. Товарная масса, денежная масса, а я, значит, трудящаяся масса. Конечно, с точки зрения науки правильно, а все равно не так. Вот у нас в бригаде, сколько ни гляжу, никак эту массу не увижу. Люди есть. Да какие люди! Семенов, Харченко, Серега Левада рекорды ставит! А массы никакой нет.
– А коллектив? – удивился Алабин.
– Коллектив есть, – упрямо сказал Бычков. – Коллектив сознательных рабочих-ударников. И каждый со своим характером. А массы нет.
– А вы, товарищ Бычков, индивидуалист! – засмеялся Алабин и погрозил Бычкову пальцем.
– Что ты, как маленький, к словам придираешься? – сказала Аня. – Это ж слово такое, просто слово. По-научному – термин.
– А ты почем знаешь?
– Я тоже на кружок хожу, забыл?
– Нет. – Бычков никак не мог успокоиться. – Тут вот какое дело…
– И слушать не желаем! – весело перебил его Алабин. – Верно, Анечка? Это в тебе, друг мой Алеша, наследие прошлого бродит. Когда каждый цеплялся за свое маленькое личное «я». Знаешь что? Ты вот так головой потряси, как кастрюлей с борщом, – др-р! И все на место станет. Ну-ка – др-р! – Аня и Бычков засмеялись, и Бычков сделал, как велел Алабин, помотал головой и сказал «др-р!». – Порядок? Порядок, я уже вижу.
– Порядок, – сказал Бычков. – Еще по одной?
– Наливай, – сказал Алабин и прошелся по комнате. – Да, друзья, это может выйти неплохая картина. Семья у окна. Новоселье! Знаете, я ее уже прямо вижу. Прямо как живую.
– За новую картину художника Алабина! – сказал Бычков, поднимая стопку.
– За новый портрет Героя Труда Бычкова и его жены! – ответил Алабин.
Выпили.
– Ну-ка друзья, станьте к окну. Вот так. Ох, просто руки чешутся.
– Прямо сейчас и начнете рисовать? – спросила Аня.
– Прямо сейчас бы и начал. Только ведь это не набросок, не этюд и даже не портрет. Это большая серьезная картина, – объяснил Алабин. – Тематическая картина, как у нас говорят. Тут работы на месяц или даже больше. В общем, дело будущего.
– Понятно, – вздохнула Аня.
– Но ваш портрет я все-таки напишу. Так сказать, в порядке подготовки к будущей картине.
Аня посмотрела на него и спросила:
– А когда?
3.
– Вот я написала, – сказала Юля, – вернее, еще не дописала, набросала, давай обсудим эту сцену.
– Главу? – тут же поправил Игнат.
– Нет, сцену! – закричала она. – Сцену, сцену, сцену!
– Ну хорошо. Пусть так, – сказал он. – Давай. Что там будет?
– Вот такая сцена. Называется «Васильки».
Известный художественный критик и искусствовед Николай Евлампиевич Колдунов приходит к художнику Петру Алабину домой.
Они дружат. Причем дружат очень давно. Они оба учились у Саула Гиткина, в конце двадцатых, когда еще была кое-какая свобода в смысле искусства. Гиткин у нас еще сыграет свою роль. Но он у нас уже проскакивал, в смысле упоминался, в сцене «Новая квартира», когда Алабин хвастается перед Мариной Капустиной, что вот, ему дали новую квартиру, что он теперь богат и славен. Когда он заманивал Марину обратно в отношения, хотя она уже замужем. Помнишь? А она сказала, какой Гиткин был великий и прекрасный, и Алабин даже заревновал. Помнишь? Кстати, он – этот Гиткин – ненамного старше своих учеников. Это важно! Так помнишь или нет, я в третий раз спрашиваю?
– Ну так, в общем да, припоминаю, – сказал Игнат. – Кажется.
– Интересные дела, – холодным голосом возразила Юля. – Как это «в общем»? Тебе за что платят четыреста евро за сессию? Ты что, нанялся просто в кресле сидеть и ногой болтать? Мекать-бекать с умным видом? Ты что, психоаналитик? Или просто бездельник?
– Нет, это я говорю: интересные дела! – возмутился он в ответ. – В любом случае я не редактор – это раз. И за тебя сочинять не собираюсь – это два. Такой был наш договор. Договор, что я тебе помогаю. Помогаю, поняла? В диалоге. Вот именно что почти как психоаналитик. Ведь когда мы знакомились, я предлагал, мы же с Виктором Яковлевичем предлагали, что напишем тебе роман, но ты же хотела сама, всё сама. А не хочешь, расхотела-перехотела – давай передоговоримся. Скинь мне на почту задание: «кто чего, кому куда, когда зачем почем» – и жди, когда будет готово. Прочитаешь, сделаешь свои авторские, извини за выражение, замечания, я все окончательно отредактирую – и вперед, роман готов. Бестселлер, как заказывали. Издавай на здоровье. Жди рецензий и премий. Устраивай презентации, надписывай книжки поклонникам. Это и по деньгам выгоднее, я серьезно говорю. Подумай хорошо. Посоветуйся с мужем, он же у тебя по финансовой вроде части, так? А сейчас… – Игнат поднялся с кресла, потянулся, встряхнулся. – А сейчас давай прервемся. Сколько мы сегодня с тобой прозанимались? Минут двадцать? Это бесплатно.