Артур Конан Дойл

Корреспондент газеты

Среди черных скал и красно-желтого песка виднелась маленьким пятнышком купа зеленых пальм. Оазис был расположен на самом берегу Нила, который быстро нес свои черные волны к Амбигольскому водопаду. Там и сям из реки высовывались большие белые валуны.

Небо было сине. Солнце жгло песок, по которому двигались всадники в полотняных шлемах. Они изнывали от зноя.

— Ну! — крикнул Мортимер, вытирая себе лоб. — В Лондоне за эту баню заплатишь, по крайней мере, пять шиллингов.

— Именно, — ответил Скотт, — но зато в турецкой бане не нужно ехать 20 миль верхом с револьвером и подзорной трубкой через плечо и с бутылкой для воды у пояса. Посмотрите, как мы обвешаны, точно рождественские елки. Право, Мортимер, будет недурно, если мы остановимся в этой пальмовой pome и пробудем в ней до вечера.

Мортимер поднялся на стременах и начал вглядываться в южном направлении, повсюду виднелись те же скалы и тот же красный песок. Только в одном месте это безотрадное однообразие нарушалось странной бугорчатой линией, тянувшейся вдоль Нила и скрывавшейся за горизонтом. Это была старая железная дорога, давно уже разрушенная арабами, но которую теперь восстанавливали англичане. Других следов человека не было видно в этой пустыне.

— Кроме пальмовой рощи негде приткнуться, — сказал Скотт.

— Да, придется отдохнуть, — ответил Мортимер. — Но, право, мне досадно за всякий час промедления, что скажут наше редакторы, если мы опоздаем к сражению? Нам надо торопиться догнать войска.

— Ну, дорогой товарищ, вы — старый журналист, и неужели мне надо объяснять вам, что ни один современный генерал, находясь в здравом уме и твердой памяти, не станет атаковать врага, пока пресса не прибудет к месту действия.



— Неужели же вы говорите это серьезно? — спросил молодой Анерлей. — А я до сих пор думал, что на нас смотрят только как на необходимое зло.

Борис Соколов



— Знаю, знаю, — засмеялся Скотт: — в карманной книжке солдата, составленной лордом Вольснеем, о газетных корреспондентах говорится как о бесполезных трутнях. Но ведь это, Анерлей, все не искренно.

Тайны финской войны

И, подмигивая из-под своих синих очков, он прибавил:





— Поверьте мне, если бы предстояло сражение, то к нам прислали бы целый отряд кавалерии с просьбой поторопиться. Я был в пятнадцати сражениях, и всегда эти старые генералы старались обеспечиться газетными репортерами. Надо же, чтобы их кто-нибудь прославлял.

Предисловие



— Ну а если враги нападут неожиданно на наши войска, тогда что?

Война, что началась между Советским Союзом и Финляндией в самом конце осени 1939–го, длилась три с половиной месяца и формально окончилась победой Красной Армии. Но в нашей стране о «той войне незнаменитой» вспоминать не любят. Ибо советская победа в ней оказалась пострашней многих поражений. На поверку сталинский Голиаф так и не смог одолеть финского Давида. Большие потери, понесенные советскими войсками в Финляндии, укрепили веру Гитлера в слабость Красной Армии и побудили фюрера не медлить с нападением на Советский Союз. Уроки из этой войны советская сторона извлечь не смогла и не успела, и 22 июня 1941 года стало для нашей страны началом катастрофы.

— Этого не может быть. Арабы слишком слабы, чтобы начинать сражение первыми.

В Финляндии и других государствах Запада советско — финскую войну называют «зимней войной». Ведь 105 дней схватки точно пришлись на зиму 1939/40 года. Война продолжалась с 30 ноября 1939–го по 13 марта 1940 года. День заключения Московского мира стал черным днем в истории финского народа. Но и для нашего народа этот день никогда не был праздником, подобным, например, 9 Мая. Тяжелые жертвы мучили, а сомнительные приобретения не радовали ни всесильного диктатора, ни уцелевших красноармейцев и командиров. Была великая радость жен и детей, дождавшихся возвращения мужей и отцов из карельских лесов и болот, но сотни тысяч вдов и сирот ничто утешить уже не могло. К тому же наступивший мир оказался лишь короткой передышкой перед другой, гораздо более страшной войной, действительно уже не на жизнь, а на смерть, — против нацистской Германии.

«Зимняя война» хранила и хранит до сих пор немало тайн. Советские люди полвека не знали, отчего возникла война с Финляндией, кто на кого первым напал, откуда в одночасье появилось и куда столь же быстро исчезло «Народное правительство Финляндской Демократической Республики», как так получилось, что огромный СССР три с половиной месяца возился с крошечной Финляндией да так и не смог сделать ее своей советской республикой. Во всем мире ломали голову: почему, коли, как в песне поется, «от тайги до британских морей Красная Армия всех сильней», она так и не смогла одолеть финской армии, отнюдь не причисленной к первым армиям Европы и попросту не имевшей никакого боевого опыта? И отчего Сталин вдруг прекратил эту войну, согласившись на компромиссный мир тогда, когда линия Маннергейма была прорвана и, казалось, до победы остался всего шаг? И одна из самых больших тайн до недавнего времени: сколькими жизнями заплатила наша страна за… «безопасность Ленинграда»? А что думали и чувствовали в ту суровую пору рядовые советские граждане? Считали ли они эту войну справедливой или несправедливой со стороны своего государства?

— Стычки, во всяком случае, могут произойти, — продолжал настаивать Мортимер.

Что привело к советско — финской войне, кто в ней был прав, а кто виноват — споры об этом не утихают по сей день. Как сражались и за что умирали советские и финские солдаты — в России и сегодня знают очень мало. Почему великая держава с 200–миллионным населением напала на 4–миллионную Финляндию, была ли эта война ошибкой, можно ли было избежать вооруженного столкновения, могла ли война закончиться с другими результатами — на эти и другие вопросы я постараюсь дать ответ. Да, история финской войны хранит еще немало тайн. Некоторые из них, читатель, мы постараемся вместе с тобой разгадать.

— Если будет стычка, — ответил Скотт, — то вероятнее всего в тылу, в арьергарде. А мы как раз здесь и находимся.

— И то правда. Мы, стало быть, в более выгодном положении, нежели корреспондент «Агентства Рейтера», — ответил Мортимер. — А он-то думал обогнать нас всех и уехал с авангардом. Ну, так и быть, я согласен: раскидывайте шатры, будем отдыхать под пальмами.

Хочу принести мою искреннюю благодарность Павлу Александровичу Аптекарю, любезно предоставившему в мое распоряжение свою рукопись «Советско- финская война 1939–1940 годов». Им же составлены приложения к данной книге, основанные на материалах Российского государственного военного архива.

Корреспондентов было всего трое, и они представляли три большие ежедневные газеты Лондона. Представитель «Рейтера» был в тридцати милях впереди, а корреспонденты двух вечерних пенсовых газет плелись на верблюдах в двадцати милях позади. Эти три корреспондента представляли собою избранную английскую публику, представляли многие миллионы читателей, уплативших расходы на их экспедицию и ожидавших от них новостей.

Прелюдия

Эти служители прессы были замечательные люди. Двое из них были уже ветераны, поседевшие в боях, третий только начинал карьеру. К своим знаменитым товарищам он питал глубокое уважение.



Первого, который только что слез со своего гнедого пони, звали Мортимер. Он был представитель газеты «Интеллигенция». Высокий, прямой господин с соколиным лицом, он выглядел молодцом в своей светло-желтой блузе, верховых панталонах, коричневых гетрах и с красной перевязью через плечо. Кожа у Мортимера загорела и была красная, точно шотландская сосна. Солнце, ветер пустыни и москиты сделали эту кожу недоступной всем внешним влияниям.

Советский Союз и Финляндия в 20–е и 30–е годы особо теплых чувств друг к другу не испытывали — в Хельсинки помнили попытку установить советскую власть в начале 1918 года, предпринятую местными сторонниками коммунизма при поддержке большевистски настроенного русского гарнизона, — но и до открытой враждебности до поры до времени дело не доходило. В тихой демократической Финляндии с тревогой поглядывали на могучего восточного соседа, вожди которого говорили о «мировой революции» и грядущем торжестве Марксова социализма на всей планете. Финны понимали, что «освобождение Европы от ига капитализма» вполне может начаться с земли Суоми, равно как и с других стран — лимитрофов — тех, что составляли «санитарный кордон против большевизма». Однако пока СССР был слаб и в Европе царил мир, Сталин предпочитал строить отношения с Финляндией на основе договора о ненападении 1932 года, срок действия которого истекал в 1945–м. Но когда стало ясно, что новая мировая война не за горами, Советский Союз начал проявлять к Финляндии повышенный интерес. В апреле 1938 года, через месяц после аншлюса Австрии, советское правительство захотело обсудить с финнами проблемы безопасности. СССР предлагал Финляндии допустить на свою территорию Красную Армию «для отражения германской агрессии». В противном случае, пугали сталинские дипломаты (а переговоры вел резидент НКВД в Хельсинки Борис Александрович Рыбкин, выступавший под маской второго секретаря посольства Бориса Николаевича Ярцева, — финны насчет его истинной профессии не заблуждались), Советский Союз не станет ждать высадки вермахта на финской территории, а двинет свои войска навстречу агрессору, превратив Финляндию в поле боя. Финское правительство, еще в 1935 году провозгласившее политику нейтралитета, ответило отказом. Тогда требования были смягчены: военное соглашение с СССР вступало бы в силу только в случае угрозы германской агрессии против Финляндии. Потом советские представители соглашались уже на одно только обязательство финнов оказывать сопротивление немецкому вторжению и принять помощь Москвы поставками вооружения. Правда, при этом советская сторона требовала себе военно — морскую и военно — воздушную базу на острове Гогланд (Суурсаари) в Финском заливе. В Хельсинки твердо стояли на своем: все эти предложения не совместимы с нейтральным статусом Финляндии. Финское руководство опасалось отдать в советские руки контроль над подступами к столице страны и, главное, не хотело ссориться с Германией: ведь военные соглашения с СССР могли спровоцировать Гитлера на агрессию против Финляндии.

Скотт был корреспондентом газеты «Курьер». Это был маленький, живой человечек, черноволосый и с кудрявой бородой. В его левой руке виднелся неизменный веер, которым он отмахивался от москитов и мух. Это был замечательный, несравненный корреспондент, уступающий разве только знаменитому Чандлеру. Но этот последний был в то время стар и давно уже находился на покое.

Переговоры Рыбкина — Ярцева с финскими представителями, министром иностранных дел Р. Холсти й министром финансов В. Таннером тем не менее продолжались. В начале октября 1938–го, вскоре после Мюнхенского соглашения и перехода к Германии Су- детской области, СССР «великодушно» предложил Финляндии самой оборудовать базы на Гогланде. Оборону островов в Финском заливе советские войска возьмут на себя только в том случае, если с этой задачей не справятся вооруженные силы Финляндии. В Хельсинки назойливую советскую заботу опять отвергли. После этого обе стороны стали активно готовиться к военным действиям. Финны, в частности, форсировали строительство новых укреплений на пересекавшей Карельский перешеек линии Маннергейма.

Мортимер и Скотт были, собственно говоря, двумя противоположностями, и, должно быть, в этом и заключалась главная тайна их тесной дружбе. Они как бы дополняли друг друга. То, чего не хватало одному, находилось в избытке у другого. Мортимер был медленный, добросовестный и рассудительный саксонец. Скотт был быстрый, удачливый и блестящий кельт. Мортимер был солиден, а Скотт привлекателен. Мортимер умел глубоко думать, а Скотт блестяще говорить. Вместе они были нелюдимы. Военными корреспондентами они оба состояли давно, но, по старому совпадению, им до сих пор не приходилось работать вместе. Благодаря этому, они вдвоем написали всю новую военную историю. Скотт был под Плевной, под Шипкой, видел войну с зулусами, Египет и Суаким. Мортимер был на бурской войне, ездил в Чили, Болгарию, Сербию, видел своими глазами освобождение Гордона и описал, как очевидец, войны на индийской границе, бразильское восстание и события на Мадагаскаре. Все это они видели собственными глазами, и поэтому было очень интересно слушать их разговор между собою. В этих разговорах не было ничего теоретического. Зачем же им было делать предположения и строить выводы, если они видели все это собственными глазами?

И тут надо сказать, что в документах штаба Ленинградского военного округа хранится план войны против Финляндии и Эстонии, поддержанных Германией, и составлен он еще в марте 1939 года. А ведь тогда шли мирные, дипломатические переговоры с Финляндией. Но пока дипломаты мирно беседовали, военные подробно расписывали действия каждого корпуса и дивизии, каждого авиационного полка. Уже на 10–й день этой войны Красная Армия должна была взять Выборг и открыть дорогу на финскую столицу.

В конце марта 1939 года командующий Ленинградским военным округом К. А. Мерецков совершил поездку в приграничную полосу с целью проверить боевую готовность частей в случае войны. Ознакомившись с данными разведки, Кирилл Афанасьевич сделал неожиданный вывод: финская армия имеет в целом наступательную задачу. Финны якобы собираются сначала измотать советские войска в оборонительных боях, а затем нанести удар с целью захвата Ленинграда.

Несмотря на тесно связывавшую их дружбу, Мортимер и Скотт не переставали соперничать между собою. Каждый из них готов был жизнью пожертвовать для приятеля, но этого приятеля он готов был ежеминутно принести в жертву собственной газете. Если Мортимер мог устроиться таким образом, чтобы в «Интеллигенции» появился полный отчет о каком-нибудь деле в то время, как в «Курьере» об этом не было ни строчки, он непременно устраивал это, самым безбожным образом надувая друга и приятеля. Скотт платил Мортимеру тою же монетой, и это считалось у них в порядке вещей.

Думаю, мало кто из читателей усомнится, что подобных планов у финского генштаба в ту пору не могло быть даже в самой что ни на есть гипотетической форме. Начать с того, что все население Финляндии (3 680 тысяч человек) было немногим больше, чем общая численность ленинградцев (2 920 тысяч на 1 января 1940 года). Интересно, как бы финны могли оккупировать такой большой город? Разве что разместили там всю свою армию и полицию. Но Мерецков прекрасно знал, чего хотят от него нарком обороны К. Е. Ворошилов и сам Сталин, и доклад сделал такой, какой требовался: с указанием на агрессивные намерения «белофиннов».

Третьим в этой небольшой компании был Анерлей, молодой, неопытный и простоватый на вид корреспондент «Ежедневной Газеты»; глаза у него были вялые, сонные, а нижняя губа отвисла. Даже закадычные приятели считали Анерлея чем-то вроде дурачка. Анерлей любил военное дело и два раза корреспондировал об осенних маневрах. Описание этих маневров было довольно живописное, и поэтому случаю собственники «Ежедневной Газеты» решили испытать его в качестве специального военного корреспондента.

В марте 1939–го на Карельском перешейке Мерецков и его штаб проверили боеготовность укреплений передового рубежа Карельского укрепленного района (КаУР), и она оказалась не на должной высоте. Выяснилось, что на огневых точках немало поломок и недоделок, которые потом, однако, так и не были устранены. Да их, честно говоря, никто и не торопился устранять: и Мерецков, и Ворошилов прекрасно понимали, что финны не будут штурмовать КаУР. Тогда же было проведено несколько командно — штабных учений, а также тактические учения 19–го корпуса с использованием танков Т-28. На учениях отрабатывался прорыв укрепленной полосы противника.

Мортимер и Скотт глядели на этого простоватого молодого человека свысока и часто над ним подсмеивались. Впрочем, они его любили. Да и как было не любить товарища, который не представлял для них никакой опасности. А не боялись они его вот почему: Анерлей ехал на плохонькой сирийской лошадке, за которую он заплатил пятнадцать гиней и тридцать шиллингов. Мортимер же и Скотт сидели на великолепных скаковых пони. Ближайшая телеграфная станция была позади, в Саррасе. Разве мог Анерлей поспеть за пони и отправить в одно время телеграмму о военных событиях, если таковые будут иметь место?

В начале марта 1939 года Советский Союз запросил у Финляндии согласия на аренду четырех островов в Финском заливе, включая Гогланд, для создания там военных баз. 8 марта финский посланник в Москве А. С. Ирие — Коскинен сообщил народному комиссару иностранных дел М. М. Литвинову, что финское правительство не может удовлетворить этот запрос. В ответ Литвинов заявил: «Мне лично кажется, что можно было бы даже перевести переговоры в плоскость обмена территорий. Для Финляндии, например, могла бы представить больший интерес уступка ей соответственной части нашей территории вдоль Карельской границы, чем бесплодные острова». Нарком предложил за четыре острова уступить Финляндии вдвое большую по площади территорию Советской Карелии. Рассматривался и вариант отодвинуть границу от Ленинграда на Карельском перешейке в обмен на более значительную территориальную компенсацию в районе к северу от Ладожского озера. Главнокомандующий финской армией барон Карл Густав Эмиль фон Ман- нергейм предлагал своему правительству принять это предложение. Он резонно считал: лучше уступить в малом, но избежать военного столкновения, в котором у Финляндии не было шансов на победу. Однако большинство членов кабинета сочло, что карельские болота — слишком неравноценная компенсация за стратегически важные острова и хорошо освоенную территорию Карельского перешейка.

Все трое корреспондентов слезли с лошадей и ввели их под тень пальм.

В апреле 1939 года советско — финские переговоры закончились безрезультатно. Подчеркну, что в том же месяце Финляндия отвергла и предложение Германии заключить пакт о ненападении. В Хельсинки все еще надеялись удержаться на позиции нейтралитета.

— Пальма, это прекрасная вешалка, — произнес Скотт, вешая револьвер и бутылку на небольшие веточки, росшие у ствола пальмы. — Впрочем, тень пальмы еще не особенное важное кушанье: для тропиков можно было изобрести что-нибудь получше, и я удивляюсь, как это ничего не изобрели.

Что же было дальше? Тут пора дать слово тогдашнему командующему Ленинградским военным округом К. А. Мерецкову:

— Вот взять хотя бы банан в Индии, — сказал Мортимер.

«В конце июня 1939 года меня вызвал И. В. Сталин. У него в кабинете я застал видного работника Коминтерна, известного деятеля ВКП(б) и мирового коммунистического движения О. В. Куусинена… Меня детально ввели в курс общей политической обстановки и рассказали об опасениях, которые возникали у нашего руководства в связи с антисоветской линией финляндского правительства. Сталин сказал, что в дальнейшем при необходимости я могу обращаться к Куусинену за консультацией по вопросам, связанным с Финляндией. Позднее, в период финской кампании, когда Отто Вильгельмовин находился в Петрозаводске, я не раз советовался с ним…

— Или, например, есть такие деревья в стране ашантиев. Под таким деревом может свободно пообедать полк солдат.

После ухода Куусинена Сталин еще раз вернулся к вопросу о Ленинграде. Положение на финляндской границе тревожное. Ленинград находится под угрозой обстрела. Переговоры о заключении военного союза с Англией и Францией пока не приносят успеха. Германия готова ринуться на своих соседей в любую сторону, в том числе на Польшу и СССР. Финляндия легко может стать плацдармом антисоветских действий для каждой из двух главных буржуазно — империалистических группировок — немецкой и англо — франко — амери- канской. Не исключено, что они вообще начнут сговариваться о совместном выступлении против СССР. А Финляндия может оказаться здесь разменной монетой в чужой игре, превратившись в науськиваемого на нас застрельщика большой войны.

Разведка сообщает, что ускоренное строительство укреплений и дорог на финляндской стороне границы продолжается. Имеются различные варианты наших ответных действий в случае удара Финляндии по Мурманску и Ленинграду. В этой связи на меня возлагается обязанность подготовить… план прикрытия границы от агрессии и контрудара по вооруженным силам Финляндии в случае военной провокации с их стороны.

— Недурно тоже вот и в Бирме тиковое дерево… Однако, черт возьми, наши холодные консервы совсем растаяли в седле. Эти консервы не годятся для здешнего климата. Однако, Анерлей, где же ваш багаж?

Сталин подчеркнул, что еще этим летом можно ждать серьезных акций со стороны Германии. Какими бы они ни были, это неизбежно затронет либо прямо, либо косвенно и нас и Финляндию. Поэтому следует торопиться. Через две — три недели я должен был доложить свой план в Москве. Независимо от этого попутно на всякий случай форсировать подготовку войск в условиях, приближенных к боевым. Ускорить и развернувшееся в ЛВО военное строительство. Все приготовления держать в тайне, чтобы не сеять паники среди населения. Жданова держать в курсе дела. Мероприятия маскировать, осуществлять по частям и проводить как обычные учения, никак не подчеркивая, что мы вот — вот можем быть втянуты в большую войну».

— Багаж придет через пять минут.

Что ж, прав был русский писатель Марк Алданов: «Наступательных войн в истории никогда не было и не будет: все войны делятся на оборонительные и «превентивные»». Всегда найдется угроза для безопасности государства. Как ни изменяй границу, какой‑нибудь важный пункт непременно окажется недопустимо близко от территории недружественного государства. А предлог для переноса границы дальше на запад (север, юг, восток) можно отыскать в два счета. И соседнее государство может когда‑нибудь, через месяц, через год или через десять лет, напасть, одно или в союзе с более мощной державой. Чтобы упредить такое потенциальное нападение, надо просто взять и ударить первым. Вот логика и тактика всех агрессоров в истории, от египетских фараонов и Чингисхана до Саддама Хусейна. Гитлер и Сталин тут отнюдь не оригинальны.

Мерецков фактически признал, что уже в июне 1939–го началась подготовка к вторжению Красной Армии в Финляндию. А угрозы никакой не было. Можно быть абсолютно уверенным: в ту пору ни один финский политик или военный даже в горячечном бреду не помышлял об ударах по Ленинграду и Мурманску. Финны совсем не горели желанием стать «застрельщиками большой войны». Наоборот, они надеялись, что в случае такой войны Финляндии удастся остаться в стороне.

Вдоль по извилистой тропинке между скал двигался маленький караван нагруженных верблюдов. Животные шли, раскачиваясь то в ту, то в другую сторону, и поглядывали по сторонам. Впереди ехали на ослах трое берберийцев, а сзади шли погонщики верблюдов. Караван двигался в течение девяти долгих часов, с восхода месяца, — двигался с утомительной медленностью, делая только по две с половиной мили в час.

Характерно, что Сталин поручает Мерецкову подготовить «контрудар» на случай «провокации» с финской стороны. А ведь провокация совсем не равнозначна нападению с целью захвата важных промышленных и портовых центров. Гитлер, например, организовал провокацию в Глейвице, чтобы получить предлог для удара по Польше. Как мы вскоре убедимся, по тому же пути пошел и Сталин в случае с Финляндией.

При виде пальмовой рощицы и расседланных лошадей, все — и люди и животные — повеселели. В несколько минут багаж с верблюдов был снят, верблюды расседланы, костры разведены, из реки принесли свежей воды и животным задали корм, положив его перед каждым на скатерти, так как ни один благовоспитанный араб не станет есть без скатерти.

Любопытно и то, что, по Мерецкову, о военных приготовлениях финнов сообщает ему Сталин. Если бы такие приготовления действительно имели место, все должно было бы быть иначе: прежде их непременно заметила бы подчиненная Мерецкову разведка Ленинградского военного округа. Мы‑то знаем, что в действительности Сталин к тому времени уже располагал докладом именно командующего ЛВО, где говорилось о якобы агрессивных намерениях финнов. Но в мемуарах Кирилл Афанасьевич постыдился об этом написать, понимая, что читатели в некую угрозу Советскому Союзу со стороны Финляндии не поверят. Поэтому лучше свалить все на Сталина: Иосиф Виссарионович, мол, из‑за всегдашней своей подозрительности вбил себе в голову, что финны могут напасть, а военным ничего не оставалось, как подчиниться приказу и готовить «контрудар».

К войне готовился и советский Военно — Морской Флот. 23 июня 1939 года на флотах и флотилиях директивой Народного Комиссара Военно — Морского Флота флагмана 2–го ранга Н. Г. Кузнецова была введена трехступенчатая система оперативных готовностей: № 3 (повседневная), № 2 (повышенная) и № 1 (полная). А 1 июля на базе Кронштадтского крепостного полка была сформирована Отдельная специальная стрелковая бригада в составе 3 батальонов. Она предназначалась для оккупации островов в Финском заливе.

Там, на дороге — ослепительный блеск солнца; здесь, под деревьями — мягкие полутона. Зеленые листья пальм резко вырисовываются на фоне ясного, безоблачного неба. Слуги и арабы быстро и бесшумно двигаются взад и вперед, дрова в костре потрескивают, легкий дымок тянется вверх.

31 августа на Балтийском флоте создали соединение охраны водного района в составе дивизиона сторожевых кораблей, 3 дивизионов тральщиков, дивизиона сторожевых катеров, дивизиона малых охотников (цель — подводные лодки противника), двух плавучих баз, а также сухопутных подразделений. Ему также подчинялись дивизион торпедных катеров, артиллерийский дивизион и авиационная эскадрилья.

Тут же вблизи мирные и глуповатые физиономии жующих верблюдов.

Затем, 25 октября, после двадцатилетнего перерыва, была вновь сформирована Ладожская военная флотилия со штабом в Шлиссельбурге. Она подчинялась Военному совету Балтийского флота и включала в свой состав дивизион из 12 сторожевых катеров и 3 батареи береговой артиллерии.

Кто хоть раз в жизни собственными глазами видел эти картины, — они вечно будут ему сниться.

В августе 1939–го, когда еще продолжались переговоры в Москве английской, французской и советской военных миссий, финны отвергли очередное предложение СССР о предоставлении им военной помощи в случае германской агрессии. Приготовления войск Ленинградского военного округа не могли сокрыться от финских наблюдателей. В Хельсинки теперь всерьез опасались нападения, но — с востока, а не с запада. В конце августа в Финляндии была введена всеобщая трудовая повинность и усилена боевая готовность армии. Это было связано с одним весьма важным событием.

Скотт принялся готовить яичницу и запел какую-то любовную песню. Анерлей начал разыскивать нужные консервы. Он рылся в сосновом ящике, наполненном до верху жестянками со сгущенным супом, ростбифом, цыплятами и сардинами. Добросовестный Мортимер разложил перед собой записную книжку и стал записывать свой вчерашний разговор с одним железнодорожным инженером.

23 августа последовала наконец давно ожидавшаяся Сталиным «серьезная акция со стороны Германии». Риббентроп и Молотов подписали печально знаменитый пакт о ненападении. В секретном дополнительном протоколе к нему Советский Союз и рейх разделили между собой Восточную Европу. В нем говорилось: «В случае территориально — политического переустройства областей, входящих в состав Прибалтийских государств (Финляндия, Эстония, Латвия и Литва), северная граница Литвы одновременно является границей сфер интересов Германии и СССР». После того как две империи «по — братски» разделили Польшу, 28 сентября 1939 года был заключен советско — германский договор о границе и дружбе. Секретный дополнительный протокол к нему передавал Литву Советскому Союзу в обмен на уступку Германии земель с преимущественно польским населением. Хотя секретные протоколы были опубликованы только после Второй мировой войны, уже осенью 39–го в мире догадывались, что СССР и Германия достигли тайной

Подняв на минуту глаза, он вдруг увидел своего вчерашнего собеседника. Он несся на своем караковом пони, направляясь к пальмам, под которыми сидели корреспонденты.

договоренности о разделе сфер влияния. Сведения об этом уже в конце августа поступили в Хельсинки из США. Американцам же о существовании секретных протоколов стало известно от агента, действовавшего в германском посольстве в Москве.

— Эге, да ведь это Мерривезер!

Сталин тотчас начал прибирать к рукам выторгованную у Гитлера часть добычи. В период с 28 сентября по 10 октября 1939 года с правительствами Латвии, Литвы и Эстонии были заключены договоры о взаимопомощи, предусматривавшие размещение там советских военных баз. 5 октября такое же предложение было сделано Финляндии. В Хельсинки идею договора отвергли. Министр иностранных дел Финляндии Э. Эркко заявил: «Финляндия никогда не примет условия, подобные тем, которые приняли Прибалтийские государства. Если это и произойдет, то только в самом худшем случае». Но в новой политической ситуации финское правительство согласилось возобновить переговоры о возможности сдачи в аренду нескольких островов. 11 октября в Москву прибыл финский посланник в Швеции Ю. К. Паасикиви. Позднее к нему присоединился лидер социал — демократов В. Таннер, занимавший тогда пост министра финансов.

— А глядите-ка, как взмылена лошадь под ним. Совершенно очевидно, что он ставил скакать ее несколько часов подряд. Эй, Мерривезер, остановитесь!

В частях и соединениях Ленинградского военного округа постоянно шли тактические занятия и боевые стрельбы, ярко показывавшие недостатки в частях и соединениях Округа, особенно в тех, которые были сформированы в рамках так называемых «Больших учебных сборов» (скрытой мобилизации для вторжения в Польшу и войны с Финляндией). На окружных стрелково — тактических соревнованиях в середине сентября выяснилось, что батареи медленно изготавливаются к стрельбе после марша, а вычислители делают большие ошибки в определении расстояний. Особенно «отличились» в этом полковые батареи. Еще в июле и августе командованием округа были отданы приказы о приведении в порядок лыжного имущества и совершенствовании лыжной подготовки, однако зимой 1939–го большинство бойцов лыжных частей Л ВО финны наголову превосходили в этом отношении, а многие из красноармейцев, на свою беду, так и не научились толком ходить на лыжах. Расплачиваться за расхлябанность в этом серьезнейшем деле пришлось в буквальном смысле кровью.

Мерривезер, маленького роста, плотный человек с рыжей бородой клином, мчался мимо, по-видимому, не желая останавливаться и разговаривать с корреспондентами. Услышав крики, он перевел лошадь на рысь и стал приближаться к пальмам.

От финской стороны не укрылись новые военные приготовления Красной Армии. В ответ в сентябре правительство Финляндии вновь призвало только что уволенных со службы резервистов. А 23 сентября состоялся призыв резервистов частей финской армии, расположенных у советской границы. Однако объявить всеобщую мобилизацию в Хельсинки пока не решались, боясь тем самым спровоцировать войну. Ведь скорой и эффективной помощи Финляндии ждать было не от кого.

Еще 7 октября МИД Германии направил финскому правительству меморандум, где подчеркивалось, что рейх никоим образом не будет вмешиваться в отношения Финляндии с СССР. 9 октября статс — секретарь германского Министерства иностранных дел Эрих фон Вайцзеккер ясно намекнул финскому посланнику в Берлине, что Финляндия вошла в сферу советских интересов. Позднее Таннер, получив информацию от имевших встречи с германским послом в Москве Ф. фон Шулленбургом финских и скандинавских дипломатов, пришел к еще более неутешительному выводу: германский нейтралитет будет предпочтительнее более строгим по отношению к СССР, чем к Финляндии. Действительно, уже после начала войны немцы первое время рассматривали возможность признать марионеточное просоветское «правительство Финской Демократической Республики» (о нем ниже), а также не пропускали через территорию рейха в Финляндию добровольцев и вооружение.

— Ради Бога, дайте чего-нибудь выпить! — прохрипел он. — Язык у меня присох к нёбу.

Англия и Франция оказывали Хельсинки дипломатическую поддержку. Однако из‑за удаленности от Финляндии и прежде всего в ожидании мощного германского наступления на Западе Лондон и Париж не могли обещать ей своего непосредственного вмешательства в советско — финский конфликт.

Мортимер поспешно подал инженеру воды, Скотт принес виски, а Анерлей начал угощать его консервами. Инженер пил воду до тех пор, пока у него не захватило дух.

14 октября Финляндии было предложено сдать СССР в аренду сроком на 30 лет полуостров Ханко — ключ к Хельсинки, а также передать острова в Финском заливе, часть полуостровов Рыбачий и Средний и Карельского перешейка до реки Вуоксы и полуострова Койвисто — всего 2761 квадратный километр — в обмен на территорию Советской Карелии в районе Реболы и Порос — озера общей площадью в 5528 квадратных километров. Финны отказались. Ведь им пришлось бы отдать не только густонаселенные места с развитой инфраструктурой, но и основные укрепления линии Маннергейма. Пример Чехословакии, которую вынудили уступить укрепленные районы в Судетах и оставили беззащитной перед последовавшей затем немецкой оккупацией всей страны, взывал к осторожности.

На переговорах Сталин говорил Таннеру и Пааскиви:

— Ну, а теперь мне надо ехать дальше, — произнес он, обтирая свои рыжие усы.

«Это не чья‑либо злая воля, что география такая, какая она есть. Мы должны быть в состоянии блокировать вход € Финский залив. Если бы путь к Ленинграду не лежал вдоль вашего побережья, не было бы вообще нужды рассматривать вопрос об островах. Морская оборона основывается на недопущении доступа неприятельских сил в Финский залив. Это достигается посредством установления у входа в залив на обоих берегах береговых батарей. Если неприятельский флот проникнет сюда, оборона Финского залива станет невозможной. Вы спрашиваете, какая держава может напасть на нас. Англия или Германия. С Германией у нас хорошие отношения, но все может измениться в этом мире… Я подозреваю, что вы не сможете ос- таться в стороне от конфликта. Англия уже оказывает давление на Швецию, чтобы получить там базы.

— Есть какие-нибудь новости?

Аналогичным образом действует и Германия. Когда война между двумя этими державами окончится, флот победителя пойдет к Финскому заливу… Мы не можем передвинуть Ленинград, поэтому должна быть передвинута граница…»

— Вышла задержка в постройке дороги. Должен повидаться с генералом. Ведь полевого телеграфа нет. Это черт знает, что такое!

Этот монолог воспроизвел в своих мемуарах Таннер. Иосиф Виссарионович играл со своими финскими партнерами в «откровенность», старался убедить их в абсолютной искренности советских предложений. И с этой целью говорил вещи, казалось, совсем не для посторонних ушей, тем более для дипломатов страны, которой сам же угрожал. Возможно, в пассаже о Германии был использован прием, хорошо известный опытным разведчикам: говори правду, но так, чтобы собеседнику она казалась ложью.

— А нет ли чего для газеты?

И из карманов корреспондентов выскочили разом, как по команде, три записные книжки.

Пааскиви прокомментировал сталинские требования следующим образом: «Во время этого обсуждения в конкретной и жесткой форме проявились великодержавный менталитет и позиция, при которой не принимали во внимание интересы малых государств и делали что хотели».

— Я сообщу вам новости, повидавшись с генералом.

Финны решили, что Германии Сталин в действительности не боится, а поэтому сыграть на советско- германских противоречиях ему не удастся. Однако они поняли и то, что от своих требований советский вождь не отступит.

19 октября самолеты советских ВВС пять раз нарушили границу Финляндии. Возможно, тем самым Сталин рассчитывал оказать на финнов и такого рода давление.

— О дервишах ничего не слышали?

Новая встреча состоялась 23 октября. Финская делегация. представила свой компромиссный вариант соглашения:

— Ничего особенного. До свидания, господа. Ну, вперед, Джинни!

1). Финляндия готова заключить соглашение с СССР об обмене 5 островов в Финском заливе (Лавансаари, Тютерсы, Сескар и Гогланд).

2). Финляндия готова перенести границу на Карельском перешейке на 10 км к северо — западу.

И лошадь двинулась опять вперед.

3). Финляндия готова усилить существующий пакт о ненападении параграфом о невступлении во враждебные группировки.

Однако было заявлено и то, что Финляндия настаивает на неприкосновенности Ханко и бухты Лаппвик, ибо передача этих территорий нарушает нейтралитет страны.

— Думаю, что и в самом деле ничего скверного нет, — произнес Мортимер, глядя вслед инженеру.

В ответ на это Паасикиви и Таннеру сказали, что советские предложения от 14 октября были минимальными и поэтому должны быть приняты финской стороной без всяких условий. Когда Сталину ответили, что вопрос о передаче территорий решается в Финляндии двумя третями голосов членов Сейма, Сталин пригрозил: «Вы получите больше, чем две трети, плюс к этому еще наши голоса учтите». Финны учли, что далее может последовать советское вторжение в Финляндию.

— Совершенно напротив, дело чертовски скверное! — воскликнул Скотт. — У нас подгорела яичница с ветчиной. Ах! нет… Слава Богу, ошибся… Яичница спасена и даже вышла очень удачной. Анерлей, сервируйте этот ящик, а вы, Мортимер, спрячьте вашу записную книжку. Теперь вилка должна быть важнее, чем карандаш. Что с вами Анерлей? Чего вы сидите, разинув рот?

Тем временем 11 октября назначенный накануне командующим оборонительными силами Финляндии Маннергейм предложил провести скрытую мобилизацию, под видом учебных сборов, поскольку советские войска уже отмобилизованы и движутся к финской границе. Началась добровольная эвакуация населения из Хельсинки, а также из приграничных районов на Карельском перешейке. Во второй половине октября финские войска были частично отмобилизованы и развернуты в 9 дивизий и несколько отдельных батальонов и бригад.

— Да я удивляюсь… неужто, в самом деле, этот разговор с инженером нужно передавать по телеграфу?

В начале ноября Молотов разъяснял советскому послу в Стокгольме А. М. Коллонтай: «Нам ничего другого не остается, как заставить их понять свою ошибку и заставить принять наши предложения, которые они упрямо, безрассудно отвергают при мирных переговорах (мирные переговоры, как известно, ведутся после войны, а ведь Советский Союз еще не объявил войну Финляндии, — выходит, Молотов и здесь не — вольно проговорился о подлинных намерениях своего правительства. — Б. С.). Наши войска через три дня будут в Хельсинки, и там упрямые финны вынуждены будут подписать договор, который они отвергают в Москве».

— А уж это должны решить сами редакторы. Названные копеечные соображения и расчет не должны нас касаться. Мы должны стремиться к тому, чтобы не упустить чего-либо интересного. Это — наша обязанность.

Переговоры затягивались. Напрасно Молотов внушал финнам: «Мы не боимся нападения со стороны Финляндии. Но приходится опасаться провокаций со стороны третьей державы». В начале ноября финская сторона отклонила предложение о том, чтобы Финляндия и СССР взаимно разоружили свои укрепленные районы на Карельском перешейке и оставили там лишь обычную пограничную охрану. О нападении финнов на Советский Союз мог думать тогда разве что сумасшедший, а разоружение укреплений линии Ман- нергейма оставило бы Финляндию беззащитной перед вполне реальной угрозой советского вторжения. Молотов, уже угрожая, заявил: «Мы, гражданские люди, не достигли никакого прогресса. Теперь слово за солдатами».

— Но что же собственно важного нам сообщил этот господин?

Тем временем 29 октября Военный совет Ленинградского военного округа представил наркому обороны Ворошилову «План операции по разгрому сухопутных и морских сил финской армии». 3 ноября нарком ВМФ отдал директиву Балтийскому флоту. На него возлагались следующие задачи: прикрытие сухопутных сил от возможного нападения шведского флота, поиск и уничтожение финских броненосцев береговой обороны, блокирование финского побережья, захват островов в восточной части Финского залива, высадка оперативного и тактического десантов, оказание огневой поддержки с моря. Аналогичную директиву получили и войска Ленинградского округа.

Длинное и суровое лицо Мортимера озарилось улыбкой. Его забавляла наивность молодого товарища.

В тот же день, 3 ноября 1939 года, «Правда» писала: «Мы отбросим к черту всякую игру политических картежников и пойдем своей дорогой, несмотря ни на что; мы обеспечим безопасность СССР, не глядя ни на что, ломая все и всяческие препятствия на пути к цели».

— Наша профессия не такова, чтобы делать друг другу подарки, — произнес он. — Впрочем, в виде исключения, пожалуй, прочту вам составленную мною телеграмму. Делаю я это только потому, что известие не важное. Если бы я имел в виду важное известие, будьте уверены, я вам его не сообщил бы.

13 ноября финская делегация отбыла из Москвы, так и не достигнув соглашения. В связи с этим Сталин заявил на Главном военном совете: «Нам придется воевать с Финляндией». 15 ноября Ворошилов приказал завершить к 17 ноября сосредоточение войск. Целью операции был «разгром в короткое время противостоящих сухопутных и морских сил противника». И уже 21 ноября войска Ленинградского округа и подчиненного ему Балтийского флота получили директиву Военного совета ЛВО. Ее подписали командующий К. А. Мерецков, члены Военного совета А. А. Жданов и Н. Н. Ва- шугин и начальник штаба Н. Е. Чибисов (между прочим, прототип главного героя нашумевшего романа Георгия Владимова «Генерал и его армия»). В директиве отмечалось: «Финская армия закончила сосредоточение и развертывание у границы СССР». Советским войскам предписывалось начать наступление, план которого требовалось представить 22 ноября (тогда же был отдан приказ начать выдвижение к границе). Продолжительность операции планировалась в три недели. При этом специально оговаривалось: «О времени перехода в наступление будет дана особая директива» — и предписывалось: «Подготовку к операции и занятие исходного положения вести скрытно, соблюдая все меры маскировки». Но слухи о скором советском нападении ходили теперь даже среди гражданского населения приграничных районов.

23 ноября политуправление ЛВО направило в войска следующие указания: «Мы идем не как завоеватели, а как друзья финского народа… Красная Армия поддерживает финский народ, который выступает за дружбу с Советским Союзом… Победа над противником должна быть достигнута малой кровью». Однако новоявленным «друзьям финского народа» не удалось победить малой кровью. Незваные гости встретили неожиданно жестокий отпор.

Анерлей взял поданный ему Мортимером клочок бумаги и прочитал:

В тот же день, 23 ноября, Военный совет Балтийского флота отдал приказ о переходе к оперативной готовности № 1 и возможном выходе в море по сигналу «Факел». Тогда же оперативная готовность № 1 была введена и на Ладожской военной флотилии. Первой операцией Балтийского флота должен был стать захват островов Большой и Малый Тютерс, Лавенсаари, Суур — саари (Гогланд), Сескар. Ладожской флотилии предписывалось содействовать правофланговым соединениям 7–й армии в овладении крепостью Тайпале.


«Мерривезер. Препятствие. Остановка. Отправился сообщить генералу. Устранение препятствий. Сущность дела позже. Слухи о дервишах».


Настроение в советских войсках, готовившихся к вторжению в Финляндию, не было особо бодрым. Так, 21 ноября один из ротных командиров записал в дневнике: «Политико — моральное состояние падает. Слышу такие разговоры, что якобы советская держава всегда говорила, что мы своей земли не отдадим никому, но и пяди чужой не хотим, а теперь начали войну с Финляндией (до начала войны тогда оставалось еще девять дней, но что она будет — красноармейцы уже не сомневались! — Б. С.), как же это понимать? Если разъяснять, что надо укреплять границы, возразят, что ведь никто на нас не нападал… Я и сам считаю, что противоречий с Финляндией можно было избежать». В возможность нападения финнов на Ленинград никто, конечно, не верил.

Анерлей поморщил лоб и произнес:

— Это очень уж сокращенно.

В апреле 1940 года на совещании начальствующего состава Красной Армии, посвященном итогам финской войны, командующий 13–й армией командарм 2–го ранга Владимир Давыдович Грендаль признавал: «…Политическое воспитание нашего бойца заставляло желать много лучшего. Приходилось читать сводки особых органов, и выявлялась масса сволочи, отдельные моменты контрреволюционного характера. Это наблюдалось особенно среди приписного состава. Мы не должны закрывать глаза, так как такие моменты были. Над нашим бойцом нужно еще как следует поработать. 22 года существования Советской власти еще не вправили некоторым мозги». С такими настроениями наших бойцов трудно было рассчитывать на успех. Неизбежность войны осознавали и в Хельсинки. В день возвращения делегации из Москвы в Финляндии была объявлена всеобщая мобилизация, и началась теперь уже обязательная эвакуация населения столицы и пограничных районов.

— Сокращенно! — расхохотался Скотт. — Совершенно напротив, эта телеграмма до преступного многословна. Если бы мой старик-редактор получил бы от меня такую телеграмму, то он выругался бы так, что стены в его кабинете покраснели бы. Я бы сократил эту телеграмму наполовину. Слово «сообщить», например, совершенно лишнее. «Сущность дела» тоже. И, однако… мой старик не задумался бы сделать из этой телеграммы известие, по крайней мере, в десять строк.

Параллельно с чисто военными приготовлениями Москва предпринимала усилия для формирования просоветского правительства Финляндии, которое должно было прийти к власти на штыках Красной Армии. Между 13 и 21 ноября тогдашнего генерального секретаря Финской коммунистической партии А. Туо- минена, проживавшего в эмиграции в Стокгольме, посетили два, один за другим, курьера Коминтерна. Они передали ему два послания: одно от Куусинена и главы Коминтерна Георгия Димитрова, другое — от Политбюро ЦК ВКП(б). Туоминену предписывалось немедленно специальным самолетом отправиться в Москву. Второй курьер объяснил конфиденциально генсеку, что скоро начнется советско — финская война и будет сформировано народное правительство Финляндии — в нем Туоминен должен занять пост премьер — министра, а Куусинен — президента. Но генеральный секретарь Финской компартии дважды ответил категорическим отказом, не желая превращаться в советскую марионетку.

— Да ну? — удивился Анерлей.

Тем временем у финнов росла надежда, что в преддверии зимы Красная Армия не решится на вторжение. 20 ноября парламентская комиссия по иностранным делам рекомендовала демобилизовать 150 из 265 тысяч призванных в вооруженные силы. Причина этому была в том, что промышленность испытывала острую нехватку рабочих рук: ведь все население Финляндии, напомню, составляло 3 650 тысяч человек. Однако военное руководство не разделяло оптимизма политиков. Маннергейм потребовал держать войска в повышенной боевой готовности. Того же мнения придерживался командующий армией «Карельский перешеек» генерал — лейтенант Хуго Эстерман. Они оказались правы. Однако финские военные считали, что Красная Армия не сможет сразу после открытия боевых действий начать генеральное наступление на Карельском перешейке и в течение нескольких недель будут происходить лишь действия разведывательных подразделений и авангардов, под прикрытием которых будет завершаться сосредоточение ударной группировки противника. 19 ноября командующий располагавшимся на перешейке 2–м армейским корпусом генерал — лейтенант Харальд Эквист докладывал: «Концентрация 45 советских дивизий у границы на укрепленных позициях и наличие в резерве 2 дивизий не превышают принятых в Красной Армии нормативов на оборону. Генеральное наступление до того, как будет сосредоточена главная группировка против отмобилизованных и готовых к бою наших сил, не кажется вероятным».

— Да, хотите, я вам импровизирую эту телеграмму. Дайте-ка карандаш.

26 ноября у поселка Майнила произошел инцидент. Вот его советская версия, появившаяся в «Известиях» 27 ноября:

И, поцарапав несколько минут в своей записной книжке, Скотт произнес:

«По сообщению Генерального штаба Красной Армии, сегодня, 26 ноября, в 15 часов 45 минут наши войска; расположенные на Карельском перешейке у границы Финляндии, около села Майнила, были неожиданно обстреляны с финской территории артиллерийским огнем. Всего было произведено семь орудийных выстрелов, в результате чего убито трое рядовых и один младший командир, ранено семь рядовых и двое из командного состава. Советские войска, имея строгое приказание, воздержались от ответного обстрела».

Правительство СССР заявило протест и потребовало от финнов «незамедлительно отвести войска подальше от границы на Карельском перешейке — на 20–25 км и тем предотвратить возможность повторных провокаций».

— Слушайте:

В ответ финская сторона выступила со своей версией событий:


«От нашего собственного корреспондента. Мистер Чарльз Мерривезер, выдающийся железнодорожный инженер, ведущий в настоящее время постройку линии от Сарасса к югу вдоль Нила, встретил на своем пути серьезные препятствия, мешающие ему выполнить возложенную на него важную задачу». Как вы понимаете, редактор знает, кто такой Мерривезер и чем он здесь занят. Слово «препятствие» объяснит ему все. Теперь слушайте дальше: «Сегодня мистер Чарльз Мерривезер должен был совершить верхом путешествие в сорок миль. Ему было совершенно необходимо посоветоваться с генералом о тех мерах, которые нужно принять к устранению причин, мешающих дальнейшей постройке дороги. О сущности этих препятствий мы сообщим после. Коммуникационная линия спокойна, хотя слухи о присутствии дервишей на нашем восточном фланге продолжают циркулировать».


«В связи с якобы имевшим место нарушением границы Финляндское правительство в срочном порядке произвело надлежащее расследование. Этим расследованием было установлено, что пушечные выстрелы были произведены не с финляндской стороны. Напротив, из данных, расследований вытекает, что упомянутые выстрелы были произведены 26 ноября между 15 часами 45 минутами и 16 часами 5 минутами по советскому времени с советской пограничной полосы близ… селения Майнила. С финляндской стороны можно было видеть даже место, где разрывались снаряды, так как селение Майнила расположено на расстоянии 800 метров от границы, за открытым полем. На основании расчета скорости распространения звука от семи выстрелов можно было заключить, что орудия, из которых произведены были эти выстрелы, находились на расстоянии около 1,5–2 км на юго — восток от места разрывов снарядов. Наблюдения, относящиеся к упомянутым выстрелам, занесены были в журнал пограничной стражи в самый момент происшествия. При таких обстоятельствах представляется возможным, что дело идет о несчастном случае, происшедшем при учебных упражнениях, имевших место на советской стороне, и повлекшем за собою… человеческие жертвы».

Дочитав до конца эту сочиненную им телеграмму, Скотт расхохотался и, показывая свои белые зубы, сказал:

Какие там «учебные упражнения»! О том, как Сталину сообщили о выстрелах в Майниле, оставил свидетельство в своих мемуарах Никита Сергеевич Хрущев:

— Вот оно как. Вот как сочиняются самые новейшие известия для милых дурачков, наших добрых читателей.

«Уже договорились с Куусиненом, что он возглавит правительство создающейся Карело — Финской ССР.Было такое мнение, что Финляндии будут предъявлены ультимативные требования территориального характера, которые она уже отвергла на переговорах, и если она не согласится, /но начать военные действия. Такое мнение было у Сталина. Я, конечно, /яог- да не возражал Сталину. Я тоже считал, что это правильно. Достаточно громко сказать, а если не услышат, то выстрелить из пушки, и финны поднимут руки, согласятся с нашими требованиями… Видимо, какие‑то условия были выдвинуты, чтобы Финляндия стала дружественной страной. Эта цель преследовалась, но в чем это выражалось, как формулировалось, я не знаю. Я эти документы не читал и не видел. Тогда Сталин говорил: «Ну вот, сегодня будет начато дело».

Мы (Сталин, Хрущев, Молотов и Куусинен. — Ъ. С.) сидели довольно долго, потому что был уже назначен час. Ожидали. Сталин был уверен, и мы тоже верили, что не будет войны, что финны примут наши предложения и тем самым мы достигнем своей цели без войны. Цель — это обезопасить нас с севера.

— Но неужели такая телеграмма может быть интересна для публики?

Вдруг позвонили, что мы произвели выстрел. Финны ответили артиллерийским огнем (в действительности финская сторона огня не открывала. — Ъ. С.). Фактически началась война. Я говорю это потому, что существует другая трактовка: финны первыми выстрелили, и поэтому мы вынуждены были ответить.

— Для публики все интересно. Эти люди хотят знать все, и им ужасно нравится то, что на театре войны торчит человек, получающий сто фунтов в месяц только затем, чтобы они, господа читатели, знали самые последние и самые свежие новости.

Имели ли мы юридическое и моральное право на такие действия? Юридического права, конечно, мы не имели. С моральной точки зрения желание обезопасить себя, договориться с соседом оправдывало нас в собственных глазах».

— Я очень вам благодарен за то, что вы мне открываете все эти недоступные для меня прежде профессиональные тайны.

И Сталин, и Молотов, и Хрущев, и Куусинен вполне усвоили мораль всех агрессоров: нравственно все, что улучшает, с их точки зрения, положение их государства, а если это противоречит международному праву — тем хуже для права. Никита Сергеевич признавал, что провокация в Майниле преследовала двойную цель: получить предлог для начала военных действий, а в лучшем случае — в последний раз попугав Финляндию, вынудить ее без борьбы согласиться на все советские требования. Однако финны руки не подняли.

— Да, по правде говоря, откровенничать у нас не принято, мы и собрались-то вместе для того, что перещеголять друг друга… Однако яиц больше нет, и поэтому давайте есть варенье… Мортимер прав, говоря, что эта телеграмма не имеет никакого значения. Эта телеграмма хороша только в одном смысле. Она удостоверяет, что мы находимся в самом деле в Судане, а не в Монте-Карло. Но знайте, Анерлей, что всякий из нас будет работать только на себя, когда начнутся серьезные события.

Думаю, у читателей не осталось сомнения в том, что выстрелы в Майниле произвели советские артиллеристы по приказу самого Сталина. Отставной генерал КГБ Окуневич в 1985 году рассказал писателю Игорю Буничу, как 26 ноября 1939 года у поселка Майнила он, будучи еще майором НКВД, вместе с 15 солдатами производил «испытательные стрельбы» из нового секретного оружия. Их сопровождали два «эксперта по баллистике» из Москвы, в которых угадывались высокие чины из ведомства Берии.

— Неужели это так необходимо?

— Разумеется.

Окуневич и его подчиненные проявили, можно сказать, гуманизм. Ведь на самом деле в результате инцидента жертв среди красноармейцев не было. Это установил уже в 1990–е годы российский военный историк П. А. Аптекарь. Он нашел в архиве журнал боевых действий 68–го стрелкового полка, дислоцировавшегося в районе Майнилы. Там на первой странице записано: «26 ноября полк подвергся обстрелу белофиннов. Взорвалось 7 снарядов. Погибло 3 человека и ранено 6». Между тем в официальных советских заявлениях, как мы уже знаем, говорилось о 4 убитых и 8 раненых. Подозрение историка вызвало удивительное обстоятельство: все записи в журнале, с ноября 1939–го по март 1940–го, сделаны одной и той же рукой, хотя за это время в полку сменилось четыре начальника штаба и четыре его помощника, а последние и должны были вести журнал, каждый в свой срок. И еще: в оперативных сводках и донесениях 70–й стрелковой дивизии, в состав которой входил 68–й полк, в ноябре фиксируется целый ряд разнообразных происшествий, включая случайные выстрелы, но вот о семи артиллерийских выстрелах с финской стороны 26–го числа, равно как о наличии там их артиллерии, не говорится в них ни слова. Не отмечены в них и гибель и ранения бойцов и командиров. И сведения о численности 68–го полка за 25, 26, 27 и 28 ноября не претерпели никаких изменений. Никаких потерь полк не понес. Очевидно, журнал боевых действий 68–го полка был заполнен задним числом, чтобы документально подтвердить советскую версию майнильского инцидента.

— А мне, напротив, кажется, что было бы гораздо лучше, если бы мы делились сведениями. Во-первых, соединив свои силы, мы гораздо легче сделали бы наше дело, да и время приятнее бы провели.

Финское правительство, отклонив советский протест по поводу инцидента в Майниле, указало, что «в непосредственной близости к границе с финляндской стороны расположены главным образом пограничные войска; орудий такой дальнобойности, чтобы их снаряды ложились по ту сторону границы, в этой зоне не было вовсе». Финны выразили готовность начать переговоры «по вопросу об обоюдном отводе войск на известное расстояние от границы». Однако правительство СССР в резкой форме отвергло финские объяснения и предложения и 28 ноября расторгло советско — финляндский пакт о ненападении. На следующий день из Финляндии были отозваны советские дипломатические представители.

Старые корреспонденты жевали хлеб, намазанный вареньем, и слушали своего молодого товарища с явным неудовольствием.

— Ну, — возразил Мортимер, сверкая глазами из-под очков, — мы прибыли сюда не для того, чтобы забавляться. Каждый из нас хлопочет, прежде всего, о своей газете. Наши газеты конкурируют между собой. Как же они станут конкурировать, если мы, вместо того, чтобы конкурировать, станем действовать заодно. Уж если действовать заодно, то почему же не соединиться и с «Рейтером»?

В последний момент в Хельсинки попытались предотвратить войну. 29 ноября, в ответе на советскую ноту о денонсации пакта о ненападении, финское правительство выразило готовность договориться об отводе своих войск на такое расстояние от Ленинграда, при котором не могло быть и речи, что они угрожают безопасности этого города. Но Ирие — Коскинен, получивший текст финской ноты и не успевший передать ее Молотову, вечером 29–го был приглашен в НКИД и уведомлен о разрыве дипломатических отношений. Финский посланник все же вручил заместителю наркома В. П. Потемкину ноту своего правительства, но было уже поздно.

— Конечно, — воскликнул Скотт, — если привести ваш план в исполнение, Анерлей, то профессия военного корреспондента утратит всякую прелесть. Теперь более ловкий успевает отправить телеграмму прежде своих товарищей, а тогда и ловкость окажется ненужной. Все будут делиться, и делиться поровну.

Мортимер взглянул сперва на великолепных скаковых пони, принадлежавших ему и Скотту, а затем на дешевую сирийскую лошадь Анерлея, и наставительно прибавил:

Столь малая и неопределенная уступка, никак не похожая на капитуляцию, Сталина устроить не могла. В ночь на 30 ноября войска Ленинградского военного округа, получив приказ о переходе в этот же день, в 8.30 утра, государственной границы, атаковали противника по всему фронту. Началось советское вторжение в Финляндию.

— Теперь победителем выходит человек, лучше других приготовившийся к событиям. И это справедливо. Пусть предприимчивость и предвидение получают достойную награду. Всяк за себя, и более способный побеждает. Надо, чтобы более способные выдвигались на первый план, а это только и возможно при свободной конкуренции. Вспомните Чандлера. Он никогда бы не сделал карьеры, если бы не рассчитывал только на себя. Однажды он притворился, будто сломал себе ногу. Товарищ-корреспондент бросился за доктором, а Чандлер тем временем поспешил на телеграф и отправил первым депешу о событии.

После войны много было написано — перенаписано о неготовности Красной Армии к столкновению с финнами, о низком уровне подготовки бойцов и командиров. Но вот что особенно интересно: в самый канун нападения на Финляндию некоторые советские руководители вполне сознавали эту неготовность войск к эффективному ведению войны. 29 ноября 1939 года нарком внутренних дел Берия направил весьма тревожное письмо наркому обороны маршалу Ворошилову. Пока опубликован лишь фрагмент этого письма, посвященный Краснознаменному Балтийскому флоту, который стоит процитировать полностью:

— Что же, по вашему мнению, это хорошо?

«В деле боевой подготовки КБФ имеется ряд недочетов. В работе штаба наблюдается неорганизованность и излишняя суета, нет должного оперативного взаимодействия между отделами штаба флота. Оперативным отделом штаба флота при разработке десантной операции было выработано большое количество вариантов, и ни один из них глубоко продуман не был. Поставленная перед стрелковой бригадой особого назначения задача по десантной операции менялась три раза. Первый отдел штаба (оперативный. — Б. С.) самостоятельно с разработкой необходимых операций не справился, поэтому в помощь для выполнения этой работы было привлечено большое количество командного состава флота, преподаватели академии и даже коменданты транспортов. Вокруг операции ведется много телефонных и устных переговоров. Комнату, где сконцентрированы все оперативные документы и разработки, посещают много посторонних лиц.

— Все хорошо. Наша работа заключается в неустанной борьбе.

Командование Кронштадтского укрепленного района посвятило уже командиров и комиссаров дивизионов в планы их дислокации на островах в Финском заливе.

— А я считаю поступок Чандлера бесчестным.

Все это привело к тому, что о предстоящей операции знает не только почти весь командный состав флота, но слухи о них (операциях. — Б. С.) проникли даже в среду гражданского населения. Разведывательный отдел штаба флота работает плохо.

— Да считайте себе на здоровье. Важно то, что газета Чандлера напечатала отчет о сражении, а другие — нет. Эта история сделала Чандлеру карьеру! — воскликнул Скотт.

Подготовка транспортов для десантной операции проходит без достаточного руководства со стороны штаба флота и без наблюдения опытных специалистов. Транспорты оборудуются крайне медленно и к тому же с большими переделками. Изготовленные трапы для спуска транспортируемой тяжеловесной материальной части оказались негодными, и их пришлось переделывать.

Неорганизованность в работе наблюдается и в некоторых штабах соединений флота. Начальник штаба эскадры, капитан 1–го ранга Челпанов, докладывая командующему флотом о готовности артиллерии, не знал даже точных данных о количестве и марках снарядов, необходимых для новых миноносцев.

— Или вспомните Вестлэка, — заговорил Мортимер, набивая трубку. — Эй, Абдул, убирай тарелки… Вестлэк выдал себя за правительственного комиссара, воспользовался казенными лошадьми и, благодаря этому, отправил в свою газету известие раньше товарищей. Газета в этот день издала полмиллиона экземпляров.

Артиллерийская подготовка флота находится не на должной высоте. Крейсер «Киров» ни одну из зачетных стрельб из главного калибра не выполнил. Новые миноносцы и лидеры зачетных стрельб не выполнили, а старые эсминцы, которые в предстоящей операции будут осуществлять десантные задачи, — огневой подготовки в течение всей летней кампании не проходили и использовались только лишь как обеспечивающие корабли.

— И это, по вашему мнению, хорошо? — задумчиво спросил Анерлей.

Новую материальную часть артиллерии личный состав, в том числе командиры боевых частей, знают плохо. Установленные на новых кораблях пушки К-34 76 мм и крупнокалиберные пулеметы ДК еще не опробованы.

— А почему нет?

На «Якобинце» при проверке знаний материальной части оказалось, что личный состав не может даже самостоятельно зарядить пушку К-21. На некоторых кораблях и береговых частях нет таблиц стрельб. Форт Краснофлотский, на который возложены весьма ответственные задачи, таблицы сверхдальних стрельб для 12–дюймового калибра получил только лишь 16 ноября.

Не все корабли имеют пристрелянные пулеметы. Сторожевой корабль «Вйхрь», получив ответственное задание, вышел с непристрелянными пулеметами и всего лишь на 30 % обеспеченный спасательными поясами. На сторожевом корабле «Пурга» вышел из строя компрессор, а в связи с этим вышли из строя и торпедные аппараты, что на 50 % снизило боеспособность корабля».

— Да, ведь, помилуйте, это своего рода конокрадство. И потом этот Вестлэк лгал…

Положение в войсках Ленинградского военного округа было ничуть не лучше, чем на Балтийском флоте. Например, умение летчиков округа, равно как и авиаторов Балтфлота, поражать цель при бомбометании оценивалось как находящееся «в зачаточном состоянии».

— Ну, батюшка, я готов и лошадь украсть или соврать, только бы доставить газете телеграмму в столбец, и притом такую, какой в других газетах нет. Что вы скажете на это, Скотт?

На совещании высшего комсостава по итогам финской войны, состоявшемся в ЦК партии в апреле 1940 года, командующий 8–й армией Г. М. Штерн заявил: «…Нужно сказать прямо, товарищ Мерецков, тебя наградили крепко, по заслугам, все мы тебя целуем и поздравляем, но, товарищ Мерецков, подготовил ты (правда, не один ты виноват, многие были виноваты) эту войну плохо».

— Я готов на все, кроме убийства, — ответил тот.

Сталин тогда Штерна поддержал: «Он хочет сказать, округ то ваш, Ленинградский, а подготовили войну плохо».

— Но и в этом я вам не поверю, — шутливо заметил Мортимер.

Берия же еще в ноябре 39–го понимал, что войска к вторжению в Финляндию не готовы. Лаврентий Павлович, однако, не нес никакой ответственности за подготовку армии и флота к войне. Поэтому он мог позволить себе очень откровенную критику. Вместе с тем он прекрасно понимал, что эти и другие многочисленные недостатки за сутки до начала боевых действий никак не исправишь. Если штабы не умеют толком спланировать операцию, а артиллеристы — зарядить орудия, если отсутствуют таблицы для стрельбы и не пристреляны пулеметы, если разведка работает плохо, а приготовления к наступлению не удается сохранить в тайне, — значит, войска, которым предстоит завтра перейти финскую границу, потерпят серьезные неудачи и не смогут добиться быстрой победы.

Похоже, глава НКВД писал письмо Ворошилову с прицелом на будущее, чтобы потом, когда будут искать виновных за неизбежные военные неудачи, продемонстрировать Сталину свою прозорливость: смотрите, я же предупреждал, что мы к войне не готовы. Но многомудрый Лаврентий Павлович также отлично понимал, что Сталин не будет пересматривать уже принятое решение о нападении на Финляндию. И заканчивает письмо Ворошилову на фальшивой оптимистической ноте: «Настроение личного состава Балтийского флота в связи с предстоящей операцией боевое. Краснофлотцы и начсостав выражают свою готовность в любую минуту выполнить приказ правительства и встать на защиту Советского Союза».

— Ну, извините, газетного человека я ни за что не убил бы. На такое деяние я гляжу, как на непозволительное нарушение профессионального этикета. Но другое дело, если мною и телеграфной проволокой стоит смертный. О, этот смертный должен опасаться за свою жизнь. Знаете, что я вам скажу, милый Анерлей, скажу откровенно: если вы хотите делать эту работу и в то же время считаться с требованиями совести, то вы напрасно приехали в Судан. Сидели бы лучше в Лондоне, дело бы лучше было. Мы ведем неправильную жизнь. Работа газетного корреспондента еще не приведена в систему. Верю, что в будущем условия нашей работы изменятся к лучшему, но это время еще не пришло. Делайте, что можете и как можете, но всегда старайтесь попасть на телеграф первым. Вот вам мой совет. И, кроме того, когда вам придется в следующий раз ехать на войну, заведите себе лучшую лошадь. Вы видите, какие у нас с Мортимером лошади? Мы можем состязаться друг с другом, но, по крайней мере, нам известно, что никто нас обогнать не может. Мы приняли свои меры, как видите.

Клим Ефремович, может, и понял, куда Берия клонит: страхуется на случай поражения. Но понадеялся на русские «авось» и «шапками закидаем». И ходатайствовать перед Сталиным об отсрочке нападения на Финляндию не стал.

А Иосиф Виссарионович уже после отнюдь не блестящего завершения «незнаменитой войны», 17 апреля 1940 года, на совещании высшего комсостава РККА, так оправдывал задним числом необходимость советского нападения на маленькую, но непокорную Финляндию:

— Ну, я далеко не так уверен, как вы, — медленно проговорил Мортимер, — лошадь обгоняет верблюда на двадцати милях, но на тридцати верблюд обгоняет лошадь.

«Правильно ли поступило правительство и партия, что объявили войну Финляндии? (В действительности Москва не объявила Хельсинки войну, напав по правилу агрессоров безо всякого там «иду на вы»; провозглашать состояние войны с Финляндией советское руководство сочло излишним: надеялись управиться за пару недель и сделать страну Суоми во главе с «народным правительством» неотъемлемой частью СССР. — Б. С.) Мне кажется, что нельзя было. Невозможно было обойтись без войны. Война была необходима, так как мирные переговоры с Финляндией не дали результатов, а безопасность Ленинграда надо было обеспечить, безусловно, ибо его безопасность есть безопасность нашего Отечества. Не только потому, что Ленинград представляет процентов 30–35 оборонной промышленности нашей страны и, стало быть, от целостности и сохранности Ленинграда зависит судьба нашей страны, но и потому, что Ленинград есть вторая столица нашей страны. Прорваться к Ленинграду, занять его и образовать там, скажем, буржуазное правительство, белогвардейское, — это значит дать довольно серьезную базу для гражданской войны внутри страны против Советской власти».

— Как такой верблюд может обогнать лошадь? — с удивлением спросил Анерлей, указывая на мирно лежавших верблюдов.

Здесь Сталин наделяет воображаемых врагов теми самыми замыслами, какие лелеял сам, формируя марионеточное «Народное правительство Финляндской Демократической Республики».

Иосиф Виссарионович старается обосновать как неизбежный и срок начала войны по железному правилу: «Сегодня — рано, а послезавтра — поздно»:

Корреспонденты весело расхохотались.

«Второй вопрос, а не поторопилось ли наше правительство, наша партия, что объявили войну именно в конце ноября, в начале декабря, нельзя ли было отложить этот вопрос, подождать месяца два — три — четыре, подготовиться, а потом ударить? Нет. Партия и правительство поступили совершенно правильно, не откладывая этого дела, и, зная, что мы не вполне еще готовы к войне в финских условиях (через год выяснилось, что в степях Украины и белорусских болотах Красная Армия воюет ничуть не лучше, чем в карельских лесах и снегах. — Б. С.), начали активные военные действия именно в конце ноября, в начале декабря. Все это зависело не только от нас, а, скорее всего, от международной обстановки. Там, на западе, три самых больших державы вцепились друг другу в горло — когда же решать вопрос о Ленинграде, если не в таких условиях, когда руки заняты и нам представляется благоприятная обстановка для того, чтобы их в этот момент ударить.

— Нет, нет, Анерлей, не такой, а чистокровный, рысистый. На этих именно верблюдах дервиши и делают свои молниеносные нападения.

Было бы большой глупостью, политической близорукостью упустить момент и не попытаться поскорее, пока идет там война на западе, поставить и решить вопрос о безопасности Ленинграда. Отсрочить это дело месяца на два означало бы отсрочить это дело лет на двадцать, потому что ведь всего не предусмотришь в политике. Воевать‑то они там воюют, но война какая- то слабая, то ли воюют, то ли в карты играют. Вдруг они возьмут и помирятся, что не исключено. Стало быть, благоприятная обстановка для того, чтобы поставить вопрос об обороне Ленинграда и об обеспечении государства, была бы упущена. Это было бы большой ошибкой. Вот почему наше правительство и партия поступили правильно, не отклонив это дело и открыв военные действия непосредственно после переговоров с Финляндией».

— Неужто эти верблюды идут скорее лошадей?

На этот раз Сталин говорил правду своим будущим генералам и маршалам (три недели спустя вышел указ о введении генеральских званий, а Тимошенко, Шапошников и Кулик были произведены в маршалы вместо уничтоженных Тухачевского, Блюхера и Егорова). Но не всю правду. Он не стал объяснять, что раньше, в благоприятное летнее время, нападать на Финляндию было нельзя, потому что выторговать ее у Гитлера удалось только 23 августа. Весь сентябрь ушел на подготовку и проведение так называемого «освободительного похода» в Западную Украину и Западную Белоруссию, поэтому только в октябре можно было приступить к переброске дополнительных войск к финской границе. К тому же Иосиф Виссарионович рассчитывал, что Финляндию удастся принудить к капитуляции без войны, и часть времени потратил на переговоры, оказавшиеся бесплодными. Ко всему, надо было переждать время осенней распутицы, когда воевать в Финляндии все равно нельзя. Да и не очень боялся будущий генералиссимус воевать зимой. Конечно, зимние условия более суровые, но есть и свои преимущества. На замерзших озерах можно оборудовать полевые аэродромы, а по зимникам можно пройти по таким болотам, что летом совсем непроходимы. А вот насчет того, почему на Финляндию надо было нападать не позднее декабря 39–го, Иосиф Виссарионович немного слукавил. Ведь на самом деле он опасался не совместных действий против СССР вдруг примирившихся Англии, Франции и Германии, а хотел успеть занять наилучшие стратегические позиции перед началом ожидавшегося германского генерального наступления на Западе. И случайно, увлекшись, проговорился о своих подлинных планах, о которых говорить не собирался: «Три самых больших державы вцепились друг другу в горло… в таких условиях, когда руки заняты, и нам представляется благоприятная обстановка для того, чтобы их в этот момент ударить».

— Они выносливее лошадей. Верблюд идет все время одним аллюром и не нуждается ни в отдыхе, ни в корме. Дурная дорога ему тоже нипочем. В Гальфе устраивали состязания на далекие расстояния между рысистыми верблюдами и скаковыми лошадьми, и на тридцати милях верблюд выходил победителем.

— И все-таки упрекать себя нам незачем. Нам едва ли предстоит тридцатимильное путешествие. Полевой телеграф будет готов к будущей неделе.

Финляндия не принадлежала нй к англо — французскому, ни к германскому блоку, хотя помощь во время «зимней войны» поступала в Хельсинки из Англии и Франции. Нанося удар по Финляндии, Сталин никакой угрозы для Лондона или Парижа создать при всем желании не мог. В качестве плацдарма для десанта на Британские острова или в Нормандию финская территория не годилась. И в силу законов географии Красная Армия могла нанести удар только по Германии. Оккупация же Финляндии позволила бы непосредственно угрожать шведским железным рудникам. Именно оттуда рейх получал основную часть руды для своей металлургии. Из Финляндии в случае начала советско — германской войны Сталин рассчитывал добраться до этой ахиллесовой пяты Гитлера: прекращение поставок из Швеции грозило парализовать всю германскую военную промышленность. Ударить в спину «другу Адольфу» «друг Иосиф» собирался в тот момент, когда в весенне — летнюю кампанию 1940 года вермахт начнет, как ожидалось, генеральное наступление на Западе и ввяжется в затяжные бои на линии Мажино. До этого времени надо было непременно захватить Финляндию, чтобы затем оттуда нанести важный, хотя и вспомогательный удар. Ждать до окончания весенней распутицы Сталин не мог. Тогда все силы понадобятся против Германии. Поэтому в последний день осени 1939 года Красная Армия обрушилась на Финляндию. Сталин и Ворошилов надеялись, что предприятие не будет трудным. И жестоко просчитались.

— Так-то оно так. Ну, а что, если что-нибудь случится теперь?

А что произошло бы, если бы Финляндия приняла в ходе переговоров советские условия, уступила часть Карельского перешейка с основными укреплениями линии Маннергейма, согласилась на создание советских военных баз и заключила с СССР договор о взаимопомощи? Наверняка в этом случае страну Суоми постигла бы судьба Прибалтийских государств, пошедших навстречу советским требованиям. В июне 1940–го, после капитуляции Франции, Хельсинки был бы предъявлен ультиматум о вводе дополнительных кон- тингентов Красной Армии, затем при поддержке советских войск было бы сформировано «народное правительство» во главе с Куусиненом, и вскоре Финляндия стала бы еще одной советской республикой. Сопротивляться бы финны не стали. После утраты укрепленных позиций на перешейке и поражения англофранцузских войск на Западе борьба представлялась бы им совершенно безнадежной. Так что тот путь, который избрало финское правительство, — сражаться, оказался на поверку единственным, обеспечившим сохранение национальной независимости Финляндии.

— Верно, но поводов к беспокойству никаких. Эй, Абдул, начинай грузить верблюдов в пять часов. Часика три мы отдохнем. А что вечерних пенсовых джентльменов не видать?

Мортимер направил свой полевой бинокль на север и ответил:

— Не видать еще.

— А что, ведь пенсовые джентльмены способны путешествовать по такой жаре? Они на такие подвиги и годятся. Осторожнее со спичками, Анерлей, пальмовая роща — это своего рода пороховой магазин. Берегись пожара. Ну, пока до свиданья!

Начало

И старые корреспонденты, надев на лица сетки от москитов, погрузились немедленно в глубокий сон. Люди, привыкшие к жаре, и на открытом воздухе засыпают быстро и легко.



30 ноября 1939 года в 8 часов утра залпы артиллерийской подготовки возвестили о начале войны «за обеспечение безопасности Ленинграда и северо — западных границ нашей Родины». Через час войска 7–й армии пересекли границу на Карельском перешейке, а войска 8–й армии — на участке между Ладожским и Онежским озерами. 9–я армия наступала в северной Карелии, а 14–я — в Заполярье.

Молодой Анерлей стоял, прислонясь к пальме и куря трубку, он думал о советах, которые ему были только что преподаны. Несимпатичны ему были эти советы, но что же делать? Ведь эти люди обладают огромным опытом значительных военных корреспондентов. Не ему, новичку, учить их. Раз они действуют таким образом, то и он должен подражать их примеру. Спасибо им, по крайней мере, за честную откровенность. Они хоть научили его правилам той игры, в которой он принял участие. С волками жить — по-волчьи выть.

Что представляла собой к началу войны финская сухопутная армия? В мирное время она насчитывала 3 пехотные дивизии обшей численностью в 28 тысяч человек. После мобилизации 9 пехотных полков этих дивизий развертывались в 9 дивизий. Кадровые войска в мирное время включали в себя также несколько отдельных батальонов и кавалерийскую бригаду. С началом войны планировалось создать из резервистов еще 3 дивизии. Большую роль при мобилизации играла добровольческая организация шюцкор, созданная в 1917 году. В ее задачи входила подготовка населения к обороне страны, поставка кадров для формирования резервных частей и допризывная подготовка юношей 17–20 лет. Постоянные кадры шюцкора насчитывали 20 тысяч человек, а переменные — 80 тысяч. Прослужив год, члены шюцкора зачислялись в резерв, где еще 4 года должны были обучаться на периодических военных сборах по уставам, принятым в регулярной армии. Половину членов шюцкора составляли крестьяне, пятую часть — рабочие, 15 процентов — мелкие служащие и 7 процентов — интеллигенция (люди с высшим образованием). Вопреки распространявшимся советской пропагандой утверждениям это была вовсе не «фашистская организация финской буржуазии». Скорее, это была территориальная армия мирного времени, с началом войны призванная подкрепить кадровые войска. Существовал и женский аналог шюцкора — добровольческая организация «Лотта Свэрд», насчитывавшая 90 тысяч членов. Женщины и девушки должны были во время войны ухаживать за ранеными, работать связистками, телефонистками, собирать теплые вещи для солдат на фронте и т. п.

Стоял знойный полдень, и холодные воды Нила манили к себе измученное тело. Но купаться во время жары в Африке опасно. Воздух был точно раскален, и в нем гудели и жужжали невидимые насекомые. Это жужжание наводило сон. Ветра не было ни малейшего. Где-то вдали кричал удод.

Анерлей докурил трубку, выколотил золу и готовился лечь спать, как вдруг его глаза уловили в пустыне, по направлению к югу, какое-то движение.

После мобилизации общая численность вооруженных сил Финляндии возросла до 265 тысяч человек (в том числе 180 тысяч — в боевых частях). Кроме того, имелось еще около 150 тысяч в той или иной степени обученных резервистов. Военно — воздушные силы страны, включая авиацию флота, к 30 ноября 1939 года располагали 145 боевыми и учебно — тренировочными самолетами, из которых боеготовыми были 115 машин. Большинство самолетов устарели и уступали советским по основным тактико — техническим данным. Численность личного состава была около 2 тысяч человек. В противовоздушной обороне страны незадолго до войны было лишь около 120 зенитных орудий. В состав военно — морского флота Финляндии входило 2 тихоходных броненосца береговой обороны (скорость — 15,5 узла, вооружение — четыре 254–мм орудия главного калибра и восемь 105–мм орудий), 5 подводных лодок, 6 канонерских лодок, 2 минных заградителя, 8 тральщиков, 5 катерных минных заградителей, 22 катерных тральщика, 7 торпедных катеров, 7 ледоколов, 16 сторожевых катеров и ряд более мелких судов. В финском флоте служило 1640 человек. Сухопутная армия Финляндии имела 25 танков, 112 противотанковых пушек, 360 минометов калибра 81 мм и 418 орудий полевой артиллерии, в том числе 32 калибра 152 мм. Позднее из законсервированных на складах 238 устаревших полевых орудий 85, включая 12 6–дюймовых, удалось отремонтировать и отправить на фронт. Кроме того, еще со времен Российской империи в Финском заливе осталось 35 батарей береговой обороны со 115 орудиями калибром от 120 до 305 мм. Из них в восточной части Финского залива (от Котки до Хумалийоки) находились 12 береговых батарей, на которых имелось 2 305–мм, 9 254–мм, 2 203–мм и 25 152–мм орудий. Они сохранились от береговой обороны русского Балтийского флота, созданной до 1917 года.

К пальмам мчался во весь дух какой-то всадник.

Накануне войны в Финляндию прибыло 40 20–мм зенитных орудий из Германии. Еще 20 таких орудий поступило сразу после начала боевых действий. Потом Германия прекратила поставки, и 74 зенитки, закупленные финнами у немцев, в Финляндию так и не прибыли. Германские власти препятствовали и поставкам в Финляндию через территорию рейха итальянских самолетов.

«Должно быть, это гонец из армии», — подумал Анерлей. Но как раз в эту минуту солнце осветило всадника, и его подбородок засиял золотом. Эта рыжая борода сразу же дала возможность Анерлею угадать, кто это такой. Он узнал инженера Мерривезера, который возвращался. Но зачем, спрашивается? Ведь он так торопился увидеть генерала, а теперь возвращается, не достигнув цели своего путешествия. Неужели его лошадь отказалась идти дальше? Но нет, лошадь мчится во весь дух. Анерлей взял бинокль Мортимера и ясно увидал галопирующую лошадь и утомленного всадника на ней. Но куда же это он торопится?

В целом Гитлер и его генералы считали, по крайней мере, в начале советско — финской войны, что она будет на пользу Германии. Начальник Генерального штаба германских сухопутных сил генерал — полковник Франц Гальдер 14 декабря 1939 года с удовлетворением записал в дневнике: «Конфликт с Финляндией толкает Россию в антианглийский лагерь». А через два дня, имея в виду планы оккупации вермахтом Скандинавских стран, отметил сходство этих планов с действиями Сталина на земле северного соседа: «Отношение к Дании и Норвегии такое же, как и отношение России к Финляндии». Но когда стало ясно, что советско — финская война приняла затяжной характер, некоторые немецкие руководители, включая «второго человека в рейхе» Германа Геринга, обдумывали возможность скрытых поставок оружия Финляндии, чтобы тем самым поддержать ее сопротивление. Продолжение «зимней войны» связывало силы Красной Армии и уменьшало возможность того, что она ударит в спину вермахту во время кампании на Западе. В конце декабря фюрер в принципе согласился с тем, что германское оружие может поставляться Швеции для последующей перепродажи Финляндии. Однако эта схема так и не была использована до окончания войны: из опасения, что появление новых немецких вооружений у финнов не останется тайной для русских и значительно обострит германо — советские отношения.

В то время как Анерлей наблюдал в бинокль, всадник и лошадь нырнули в маленькую ложбинку и исчезли. Ложбинка эта была расположена около берега реки. Анерлей продолжал глядеть в бинокль, ожидая появления всадника, не минута проходила за минутой, а его не было видно. Маленькая ложбинка точно поглотила инженера с его лошадью.

Характеристику финской артиллерии дал главный маршал артиллерии Н. Н. Воронов, наблюдавший за боями на Карельском перешейке: «Финская артиллерия была гораздо слабее нашей. На ее вооружении были 37–миллиметровые противотанковые пушки «Бофорс» (шведского производства. — Б. С.), 76–миллиметровые пушки старого русского образца, 122- и 152–миллиметровые гаубицы системы Шнейдера и устаревшая 107–миллиметровая пушка. Финны пользовались старыми снарядами, изготовленными до 1917 года, — некоторые трубки и взрыватели даже покраснели от ржавчины. Подчас более трети снарядов не разрывались». К тому же финны располагали лишь очень небольшим запасом снарядов и мин. Финляндия вступила в войну, имея патронов на два месяца боев, 81–мм мин — на 22 дня, 76–мм снарядов — на 21 день, снарядов лля 122–мм гаубиц — на 24 дня, снарядов тяжелой артиллерии (от 152 мм и выше) — на 19 дней, горючего и смазочных масел — на 2 месяца и авиационного бензина — на месяц.

Вдруг Анерлей вздрогнул. Он увидел между скал, около ложбины, серый дымок, который клубом полз по пустыне. Не медля ни минуты, он растолкал Мортимера и Скотта.

Главнокомандующим финской армией был маршал барон Карл Густав Эмиль Маннергейм. До 1917 года он служил в русской армии, где последовательно командовал Владимирским уланским, Лейб — гвардии уланским полком, кавалерийской бригадой, дивизией и корпусом и был произведен в генерал — лейтенанты. Его сослуживец по гвардии генерал князь Г. Н. Эрис- тов в дни «зимней войны» так характеризовал Маннергейма:

«Он любил полк, которым командовал, любил русскую военную среду. В фельдмаршале Маннергейме всегда были чрезвычайно сильны полковые традиции. И вот ныне, когда столь отличной оказалась судьба его от судьбы его былых товарищей, — он в зените славы, а мы — в изгнании, Маннергейм продолжает проявлять к нам те же чувства, что прежде, сносится с нами, думает о нас, кому может — оказывает поддержку.

— Вставайте, господа, вставайте! Кажется, дервиши убили Мерривезера! — закричал он.

Он был замечательным полковым командиром. Всегда заботился о том, чтобы полк был готов к войне. И выполнил свою задачу.

Оба корреспондента мигом вскочили и, схватившись за свои записные книжки, радостно воскликнули:

Он был ровен со всеми. Всегда был товарищем для своих офицеров, но всегда был и командиром. Как никто, он умел сочетать товарищеские отношения с командованием.

— А представителя «Рейтера» как раз здесь и нет!

Его всегда отличали спокойствие и выдержка. Выслушает каждое мнение, затем уже примет решение.

Война — его настоящая стихия. Он любит брать препятствия, и точно так же, как уже генералом легко брал он препятствия, подавая пример уланам, так и на войне умел он с блеском преодолевать препятствия уже другого рода.

— Мерривезер убит? Где? Когда? Как? Анерлей вкратце изложил им то, что видел.

В бою он горит. Помню его под Красником, когда в линии огня принимал он от меня донесение. Он командовал бригадой, а я был послан к нему командиром полка. Красивые глаза его блестели радостью… Он испытывал большую, глубокую радость от того, что Лейб — гвардии уланский Его Величества полк, которым он прежде командовал, удачно выполнил свое задание.

— И вы не слыхали звука выстрела?

Барон Маннергейм — подлинный военачальник. Это человек большого мужества, большой отваги, исключительной внутренней честности и глубокого внутреннего аристократизма, такой человек, которому более чем кому бы то ни было подобает командовать другими людьми и вести их, когда надо, на смерть».

— Нет, не слыхал.

Финляндский швед барон Маннергейм, вопреки распространявшемуся советской пропагандой мнению, не питал никакой ненависти к русскому народу. Несмотря на германское происхождение (его далекие предки были выходцами из Померании), в своих политических симпатиях он был на стороне Англии и Франции, а отнюдь не рейха, против которого храбро воевал в Первую мировую войну. Как раз поэтому осенью 1918 года, после поражения Германии, он сменил на посту регента Финляндии прогермански настроенного П. Свинхувуда. В какой‑то мере для Маннергей- ма война с Советским Союзом стала продолжением той гражданской войны, что он вел в 18–м против «красных финнов». И недаром бессменный редактор издававшегося врангелевским Русским общевоинским союзом журнала «Часовой» капитан В. В. Орехов писал о финском маршале, когда‑то бывшем генералом царской свиты:

— Ну, это немудрено. Звук выстрела заглушается скалами. Но, господа, посмотрите, пожалуйста, на этих сарычей!

«В 1918 году Финляндия сыграла роль барьера против продвижения коммунизма на запад. Теперь во главе финляндской армии стоит тот же вождь, безупречный начальник, рыцарь духа, фельдмаршал барон Маннергейм. Да ниспошлет ему Всевышний отстоять свою страну от ужасов большевистского нашествия. А в будущем — мы верим, что, когда падет презренная власть III Интернационала, Двуглавый Орел и Финляндский Лев найдут в добром согласии общие пути и формы совместной жизни».

Две большие, черные птицы парили в голубом небе. Затем они стали описывать круги и спустились в маленькую ложбинку.

Большинство финнов воспринимали военный конфликт с СССР как войну за свободу и независимость родной страны. Они сражались под лозунгом «За дом, религию и родину». А вот в Советском Союзе война с Финляндией могла восприниматься только как «интернациональная помощь братьям по классу». А в том, что крошечная Финляндия собиралась напасть на «первое в мире государство победившего социализма», советская пропаганда даже не пробовала убедить народ: слишком нелепо. Оставалось кивать на Германию, Англию и Францию, которые могут использовать Финляндию как плацдарм для нападения. Однако официальная «дружба» с Гитлером сильно ограничивала пропагандистскую свободу по отношению к Германии. Ну а Англия и Франция были гораздо дальше от Финляндии, чем рейх, и к тому же связаны войной на Западном фронте. Очень трудно было бы убедить даже доверчивого советского человека, что англичане и французы захотят вдруг напасть на СССР и умножить тем число своих противников. Поэтому ограничивались ссылками на вечные «козни империалистов», могущих теперь использовать в своих целях финскую территорию. Но от неясности в пропаганде мало толку. Вот почему марионеточное правительство Куусинена нужно было и для последующей советизации Финляндии, и для втирания теперь очков мировой общественности, а заодно красноармейцам, что они сражаются против финской буржуазии и помогают «красной Финляндии». Однако интернациональные лозунги не очень вдохновляли бойцов и командиров, не совсем понимавших, за что, собственно, им приходится погибать в карельских снегах.

— Отлично! — произнес Мортимер и, уткнув нос в книжку, стал составлять телеграмму в редакцию. Затем он прочел телеграмму, которая гласила:

Маннергейм был опытным военачальником. Он прекрасно знал, что Красная Армия обладает подавляющим численным и техническим превосходством над армией Финляндии, поэтому финнам остается одно: придерживаться тактики жесткой обороны на заранее подготовленных позициях. Тем самым можно выиграть время в расчете на то, что изменится международная обстановка и, следовательно, положение страны. Либо на помощь Финляндии придут войска Англии, Франции и (или) Швеции, либо СССР поссорится с Германией и вынужден будет прекратить вторжение в Финляндию, бросив все силы против вермахта. Старый маршал понимал, что долго держаться против советской военной моши финская армия без действенной поддержки извне не сможет. Значит, речь могла идти всего лишь о нескольких месяцах, в течение которых дипломаты обязательно должны были либо найти для Финляндии сильных союзников, либо добиться прекращения войны на приемлемых условиях.

«Мерривезер обезглавлен дервишами. Возвращался, застрелен, изуродован. Коммуникационная линия прервана».

Финские военные рассчитывали, что им удастся продержаться полгода. 27 ноября, на следующий день после инцидента в Майниле, в специальной записке из оперативного отдела финского Генштаба утверждалось: «Захват Финляндии будет очень тяжелой задачей даже для такой державы, как СССР. С помощью энергичных работ по усилению обороны можно сделать решение этой задачи непосильным». А до этого, еще 28 октября, статистическое бюро Генштаба сделало успокоительный вывод: «Красная Армия в настоящее время не является и в ближайшее время не станет эффективным средством ведения войны».

— Вы думаете, он был обезглавлен?

Что ж, этот вывод оказался абсолютно правильным, и ход советско — финской войны его полностью подтвердил. Однако отсюда финские генштабисты вывели еще одно следствие, совершенно не соответствовавшее действительности: «Советское правительство не начнет войну, хотя бы и против численно слабейшей армии. Самая незначительная осечка, неудача может потрясти существующую политическую систему в СССР, и руководство страны это осознает». Здесь сказалось непонимание финнами особых советских реалий. Во — первых, тотальная пропаганда, изображавшая Красную Армию сильнейшей в мире, влияла не только на подданных, но и на самих вождей. Те недостатки в боевой подготовке, о которых им было известно, считались не столь существенными и, во всяком случае, в не меньшей мере присущими и армиям потенциальных противников. Во — вторых, Сталин и его соратники были убеждены в стабильности внутреннего положения и не боялись, что военное столкновение, тем более с таким слабым врагом, как Финляндия, может дестабилизировать ситуацию в стране.

— Разумеется. Если убит, так и обезглавлен.

Маннергейм и командующий армией «Карельский перешеек» генерал — лейтенант Хуго Эстерман не разделяли оптимизма некоторых своих подчиненных и держали войска в полной боевой готовности, ожидая советского нападения.

Правительство Финляндии с самого начала войны надеялось на новый «крестовый поход» против большевизма. Эта идея имела в мире живой отклик. Еще в начале декабря 1939 года бывший президент США Герберт Гувер заявил: «Когда же наконец Париж, Лондон и Берлин поймут, что, продолжая эту войну, они готовят торжество третьему радующемуся — большевизму. Пора дать отпор коммунистическому Чингисхану». Экс — президенту не откажешь в прозорливости. Вскоре после окончания Второй мировой войны испанский философ Сальвадор де Мадариага почти буквально повторил предупреждение Гувера, когда начал свою книгу «Портрет Европы» словами: «Моторизованный Чингисхан угрожает Европе…»

— Послушайте, Мортимер, ведь одни дервиши гнались за ним, а другие подстерегли его в ложбине? Стало быть, у них несколько маленьких партий.

О том же говорил журналистам оказавшийся в январе 1940 года в Париже финский офицер Салонэн:

— По всей вероятности, так.

«Мы спрашиваем себя, неужели народы Европы все еще дрожат перед советским государством? Вот уже месяц, как мы доказываем им, что это колосс на глиняных ногах, между тем он все еще наводит страх на Европу и считается непобедимым… Должно быть ясно как день, что это государство бандитов и пиратов, что слабости его неисчислимы, но что эта организация обладает, однако, возможностями, позволяющими ей употребить всю присущую ей ложь, всю хитрость для разрушения культуры и установления коммунизма и беспорядка. Разве не настал еще час для Европы, чтобы свергнуть, уничтожить коммунизм, отрубить самую его голову? Разве какие‑то политические комбинации «высшего порядка» могут затемнить смысл коммунизма и нейтрализовать глубокий инстинкт самосохранения, присущий цивилизованным государствам? Нужен общий крестовый поход, нельзя терять ни минуты. Если мы будем ждать, то все будем ввергнуты в ту же грязь, ибо коммунизм — это грязь».

— А почему вы написали, что он изувечен?