Мы долго сидим у меня в гостиной. Окна в доме напротив гаснут одно за другим. Говорит Юхани. Он ходит по кругу, каждый раз возвращаясь к тому, с чего начал. И это неудивительно. В его ситуации ему ничего больше не остается. И я не могу предложить ему того, о чем он просит: решить уравнение, где не учитываются входящие в него переменные. В то же время, пока говорит мой брат, я думаю, что мой расчет был неверен только в одном: я не предусмотрел скорости, с какой будут развиваться события. Я должен был учесть и физический фактор. Юхани – это сила природы. Он обладает той же мощью, неукротимостью и непредсказуемостью, только, как правило, действует во вред самому себе.

Юхани уходит незадолго до одиннадцати. Я возвращаюсь из прихожей в гостиную. Шопенгауэр смотрит на меня многозначительно. Затем потягивается, кладет голову на диван и закрывает глаза.



Я просыпаюсь утром еще до будильника. Понятное дело, в Парке я сейчас завален делами, как никогда раньше, и, разумеется, о полноценном сне можно на время забыть. Бреюсь, одеваюсь, кормлю Шопенгауэра и открываю ему дверь на балкон. Съедаю свой обычный завтрак, вкусный и сытный, почти не меняющийся на протяжении последних лет пятнадцати, просматриваю при этом «Коммерческую газету» и «Хелсингин саномат». Завязываю галстук, залезаю в куртку и выхожу из дома.

По дороге пересаживаюсь на другой поезд и через тридцать шесть минут я уже в Тапанила. Тапанила – зеленый район Хельсинки, застроенный в основном частными домами. И в ноябре он сохраняет свою красоту и очарование, напоминая маленькую деревню в большом городе. Многие дома уже солидного возраста, тщательно ухожены; за сто лет стоимость этих деревянных строений увеличилась в разы. Здесь сохранились старые фруктовые сады, местами весьма обширные. Черные узловатые ветви яблонь словно сошли с обложки сборников детских сказок. Чем дальше я отхожу от железнодорожной станции, тем тише вокруг. Шесть градусов тепла, но из-за отсутствия ветра кажется, что еще теплее. Солнце то исчезает, то снова показывается между облаками – словно приглядывает за мной.

На то, чтобы найти нужный адрес, у меня уходит девять минут. Я нажимаю на звонок в двери кирпичного коттеджа. Ничего не происходит, и я нажимаю на кнопку снова. Результат тот же. Отступаю на несколько шагов назад. Дом двухэтажный, с плоской крышей, построен, видимо, в семидесятых годах прошлого века. Явно требует ремонта. Похоже, владелец собирался подновить его, получив средства от продажи своей компании. А когда с продажей бизнеса не заладилось…

Я почти сразу узнаю этот звук. Бензопила, где-то совсем рядом. Поэтому никто и не отзывается на мои звонки! Дорожка ведет вокруг дома, заворачивает за угол, проходит вдоль боковой стены и выводит на задний двор. Теперь я не слышу бензопилу, но вижу распиленный на куски ствол ели. Направляюсь к нему. Двор прямоугольный и довольно просторный. Клумбы, кусты смородины, вишня, яблони и…

Бензопила.

Я снова слышу ее звук, и этот звук стремительно приближается ко мне.

Пила свирепо ревет, и вцепившийся в нее мужчина тоже.

Внезапно мир наполняется шумом и тысячами острых как бритва зубов.

На мужчине каска, какая бывает у вальщиков леса; он резко взмахивает пилой, словно бейсбольной битой. Валюсь на правый бок. Цепь бензопилы утопает в газоне, из-под нее летят комья земли, грязи и утратившие цвет ошметки травы. Мужчина снова поднимает свой инструмент. Я перекатываюсь по земле, цепь опять рвет газон. Мне удается встать, мой преследователь бросается за мной, но спотыкается о холмик земли, который сам же только что и сотворил. Пила выскакивает у него из рук, он делает пируэт, пытаясь ее поймать, и падает на спину. Пила глохнет, мужчина издает душераздирающий стон. И снова настает тишина, как и несколько мгновений назад.

– Ханнес Толкки? – спрашиваю я. – Бывший владелец «Финской игры»?

– Да, – отвечает лежащий на спине человек. – Ты кто?

– Я Хенри Коскинен, из Парка приключений «Заходи, здесь весело». Нам доводилось разговаривать по телефону, но мы никогда не встречались лично.

– Точно, я прекрасно помню. Прости. Я ошибся… Кажется, опять повредил спину. Не поможешь мне встать?

Я подхожу к Ханнесу Толкки, наклоняюсь и протягиваю ему руку. Толкки берет меня за руку, но это мало помогает; он боится за свою спину, и мне приходится тянуть его вверх, обхватив под мышками. Наконец он поднимается, но еле держится на ногах.

– Наверное, вы приняли меня за кого-то из новых владельцев «Финской игры»?

Толкки пристально смотрит на меня. Это седой человек лет шестидесяти, и по взгляду его серых глаз я вижу, что мое предположение не далеко от истины.

– Я решил, что хватит, – говорит он. – Подумал, что не дам больше ни цента.

Толкки рассказывает то, что я, в общем-то, и ожидал услышать. Краткосрочная и никак формально не оформленная ссуда, взятая в срочном порядке в критический момент и выросшая в чудовищный долг, выплатить который было совершенно невозможно. Последовали напоминания с применением физической силы и прочие приемы вымогательства и шантажа. Наконец компанию пришлось продать Лийтокангасу и его компаньонам. Но и этого оказалось недостаточно. По словам Толкки, двое из этой шайки приходили к нему накануне требовать денег. Я не стал рассказывать Толкки, почему вымогателей теперь всего двое, но поведал некоторые факты из своего опыта общения с нынешней «Финской игрой», подробно описав свои проблемы с поставками оборудования. И чем больше мы разговаривали, тем больше в нас крепла уверенность, что нам следует держаться друг друга. В конце концов неясным для нас осталось только одно – как затащить Толкки в дом и уложить на массажный коврик.

22

Кристиан подбегает к моему рабочему столу на складе и наконец отвечает мне на незаданный вопрос, подвешенный в воздухе, – когда же? Этот вопрос занимал меня на протяжении последних двух дней, прошедших с моего визита в Тапанила.

– Юхани пытают на заднем дворе, – говорит Кристиан. – Они подогнали машину вплотную к разгрузочной эстакаде и зажали ему ногу между бампером и эстакадой. Юхани сказал, чтобы я не вызывал полицию. Что это у них просто такое совещание и что теперь переговоры принято проводить, выйдя из зоны комфорта. Но я не совсем уверен на этот счет… Я вообще-то ходил на курсы, и нам никогда…

Кристиан выглядит растерянным и грустным, если я правильно трактую выражение его лица. Обычно у него что в душе, то и на лице, и, вообще, он что думает, то и говорит – даже тогда, когда можно и промолчать. На нем фирменная футболка Парка приключений, как всегда. Он носит ее независимо от температуры окружающей среды и невзирая на то, что теперь уже холодно. Из-под футболки выпирают мускулы. Вид у Кристиана недовольный.

– «Финская игра»? – спрашиваю я.

Кристиан кивает. Потом несколько мгновений мы оба молчим. Я снова сверяюсь со своими расчетами. Кристиан все больше кажется мне достаточно подготовленным для того, чтобы выслушать и понять меня. Думаю, что момент подходящий.

– Кристиан, – говорю я, – Парк ведь важен для тебя?

– Мне все здесь нравится, – отвечает он без обиняков. – Тут нет препятствий для карьерного роста – все, как вы обещали. Я уже много где поработал…

– Так и есть, – соглашаюсь я. – А теперь ты получил еще и богатый опыт по сборке и разборке оборудования.

– Не знаю никого, кто справился бы с этим быстрее меня.

– Я тоже, – честно отвечаю я. – Поэтому решил обратиться к тебе за помощью. Речь идет о нашем Парке. О разборке и сборке оборудования. В рекордно сжатые сроки.

Кристиан с минуту размышляет. И он уже не кажется таким растерянным и грустным, как только что.

– Все считают, что я – это просто гора мышц, – говорит Кристиан. – Но я и думать умею.

– Я это вижу.

– И как будет называться моя должность?

Я быстро прокручиваю в голове предстоящие работы и требования к ним. А также, разумеется, припоминаю обсуждение названия его последней должности.

– Главный руководитель по разборке-сборке?

С лица Кристиана исчезают последние признаки тревоги. Но это не означает, что он перестал думать. Мыслительный процесс напряженно развивается, и это видно невооруженным глазом.

– «Главный менеджер по координации разборочных и сборочных работ». Мне кажется, это звучит более понятно, – говорит он наконец.

– Договорились. И еще один момент. Это дело тоже совершенно конфиденциальное. Никому ни слова.

Кристиан утвердительно кивает и, судя по всему, остается довольным результатами нашей беседы. Потом он вдруг вспоминает:

– Так что там с ногой Юхани? Она ведь по-прежнему зажата между бампером и эстакадой.

– Я помню о Юхани, – честно отвечаю я, – и разберусь с этим. Спасибо, что сообщил мне, Кристиан.



Лийтокангас стоит рядом с машиной, Саувонен сидит за рулем. Дверь автомобиля распахнута, двигатель работает. Лийтокангас показывает Саувонену зазор между большим и указательным пальцем, Саувонен плавно отпускает педаль сцепления. Я не замечаю движения автомобиля, но по усилившимся сдавленным стонам и глухому рычанию Юхани могу предположить, что машина на несколько миллиметров приблизилась к эстакаде. Помимо того что Юхани находится в очень неудобном месте, он еще и в крайне неудобном положении. Его левая нога зажата между автомобилем и эстакадой, а правая задрана вверх и зафиксирована той же эстакадой. Сам Юхани растянулся на капоте, судя по виду испытывая весьма неприятные ощущения. Первым меня замечает Лийтокангас.

– Мы не достигли особого прогресса в переговорах с новым руководством Парка, – говорит Лийтокангас.

По эстакаде я подхожу к месту, где распят Юхани, и Саувонен теперь видит меня из своего автомобиля. Он ставит машину на ручник, глушит двигатель и выскакивает наружу.

– Он такое же дерьмо, как и ты! – восклицает Саувонен и машет рукой в сторону Юхани.

– Это уже слишком!.. – вопит Юхани.

– Так в чем проблема? – спрашиваю я.

Саувонен смотрит на меня с таким видом, словно я сказал что-то обидное. Массивный подбородок Лийтокангаса начинает подрагивать.

– Проблема, – говорит Лийтокангас, – в том, что этот так называемый директор утверждает, что у него нет денег, чтобы расплатиться за поставки оборудования.

– Точно такое же дерьмо, – бубнит Саувонен.

Слова Саувонена решительно подтверждают правдивость моих подозрений и предпосылок, которые я использовал в своих расчетах, что позволяет мне перейти в наступление даже раньше, чем я предполагал.

– Странно это слышать, – говорю я, – ведь наше финансовое положение в ближайшее время существенно улучшится.

Саувонен и Лийтокангас быстро переглядываются, в то время как глаза Юхани расширяются и он истово мотает головой, повернувшись ко мне. Всем своим видом Юхани призывает меня заткнуться. Но я только начал.

– У нас тут грядут некоторые изменения в правах собственности, – продолжаю я. – Мы продаем долю в Парке приключений, а может быть, и весь Парк. Переговоры уже завершены, и мы получили коммерческое предложение.

Саувонен переводит взгляд на Юхани, который мгновенно перестает трясти головой, словно уперевшись в каменную стену.

– Это значит, что скоро вы получите деньги? – обращается Саувонен к Юхани. – Что же ты нам плел, что денег нет?

Я знаю эту манеру Юхани. Он делает вид, что не слышит вопроса. Саувонен подходит ближе и нагибается над ним.

– Вам ведь заплатят, когда вы продадите фирму? – спрашивает Саувонен, подчеркнуто отделяя паузами каждое слово.

Саувонен продолжает нависать над Юхани еще несколько секунд, после чего поворачивается к Лийтокангасу:

– Снимать машину с ручника?

Лийтокангас сверлит меня взглядом:

– А где гарантии, что вы заплатите, когда продадите Парк?

– Мы составим официальный договор, – говорю я. – И подпишем его.

– И когда мы этим займемся? – спрашивает Лийтокангас.

Стоит серый холодный осенний день. Возможно, поэтому вспоминаются уют «Плюшки и кружки» и горячая ароматная выпечка кафе. «Черничный смерч» и «Какао-торнадо». Эти лакомства – первое, что приходит мне на ум. Разумеется, я не в восторге от того, что мой брат в раскоряченном виде зажат между автомобилем и эстакадой, – хотя он отчасти сам виноват в том, что оказался в этом узком пространстве, – как и от того, что я вынужден использовать свои математические способности и навыки переговорщика в подобной ситуации. Но в данный момент я не вижу других вариантов. Я хочу спасти свою жизнь и Парк. И Юхани я тоже хочу спасти, уж не знаю, понимает он это или нет.

– У меня готовы все бумаги, – говорю я. – Прошу за стол переговоров.



Перед уходом Лийтокангас и Саувонен еще раз повторяют свои угрозы. В основном они адресованы Юхани, и понятно почему – он еще раньше, до того, как оказался в тисках в прямом смысле слова, дал ясно понять «Финской игре», что именно он, Юхани, теперь руководит работой Парка и лично принимает решения. Саувонен бросает на нас последний взгляд из дверей «Плюшки и кружки». Полоса черных бровей придает этому взгляду особую мрачность. Наконец оба исчезают из виду.

В кафе обычный звуковой фон: равномерный гул голосов прерывается криками и воплями. Звенит посуда, скрипят и стучат по полу ножки стульев. Мы с Юхани сидим рядом. Представители «Финской игры» только что покинули места напротив нас. Они оба съели по «Вырвиглазу дикаря» и выпили по «Малиновому шипуну».

Наконец Юхани говорит:

– И это мой родной брат.

Встает и выходит из кафе.

23

В последние два дня Лаура Хеланто работает с такой скоростью и усердием, каких я не видел нигде и ни у кого. Включая меня самого, даже когда я мог сосредоточиться исключительно на математических проблемах в сфере страхования.

Она трудится одновременно над всеми своими произведениями. Они увеличиваются в размерах, в их облике проступают черты конечного замысла, и мне остается только снова признать: то, что я вижу, мне очень нравится, хотя я и не могу сказать, что в полной мере понимаю почему. Лаура Хеланто, радостно и беззаботно улыбаясь, говорит, что в этом и заключается искусство, такая у него природа. Я по-прежнему не уверен, что всему этому должно быть разумное и логичное объяснение. Гигантский фиолетовый лепесток перед муралом О’Кифф таит секрет, который открывается, если вы вдвоем: зритель видит, как его спутник исчезает в мурале О’Кифф и снова появляется, когда лепесток поворачивается. Композиция настолько любопытная, что мне хочется посмотреть на нее подольше. От этого занятия меня отвлекает Лаура Хеланто, которая говорит, что я, вообще-то, мог бы ей помочь. Иду с ней от О’Кифф к муралу Туве Янссон.

Морской пейзаж Янссон сам по себе красив в своей меланхоличности, но выросшая рядом хижина рыбака, от которой к стене с муралом тянутся подвешенные на просушку рыболовные сети, придает ему достоверность и живость. Хотя эта хижина – просто трехмерное изображение перед муралом.

Я разглядываю композицию с пейзажем Янссон, пока держу сеть, как велела Лаура Хеланто. Она работает у меня за спиной, и мы не видим, что происходит позади нас. И вдруг раздается голос Осмалы:

– Должен признаться, что результаты превосходят мои самые смелые ожидания.

Я поворачиваю голову.

– В этих произведениях видно то же мастерство и та же виртуозная работа с пространством, та же вдохновенная игра, что и в творениях Маркуса Коре, – продолжает Осмала. По направлению его взгляда и по интонации я понимаю, что эти слова адресованы исключительно Лауре. – Хотелось бы выразить величайшее уважение вам обоим.

– Спасибо, – отвечает Лаура, и ее губы растягиваются в улыбке.

Они оба улыбаются. Я продолжаю придерживать рыболовную сеть. Затем Осмала, уже без улыбки, поворачивается ко мне.

– Я слышал, вы отошли в тень, – говорит он. – Ушли с руководящей должности.

Подтверждаю, что так оно и есть, но не вдаюсь в подробности.

– Все прошло, как и ожидалось? – спрашивает Осмала.

Вопрос меня озадачивает. Он произнесен таким бесстрастным тоном, каким спрашивают о погоде.

– Ну, в общем да, – отвечаю я честно.

У Осмалы такой вид, будто он собирается что-то сообщить. Но ничего не говорит. Это редкий случай, если не сказать – исключительный. Я никогда еще не видел, чтобы Осмала в чем-то сомневался. После короткой заминки он снова поворачивается к Лауре и Туве Янссон.

– Не буду больше путаться под ногами и глазеть на неоконченную работу, – говорит он. – Вернусь, когда все будет готово.

Он бросает короткий взгляд на меня и добавляет:

– Хочу в полной мере насладиться завершенным произведением.

Осмала желает Лауре успехов и удовольствия от творчества. Складывается впечатление, что он и вправду приходил в Парк только затем, чтобы полюбоваться творениями Лауры. Тем не менее мой опыт и расчеты ставят это под сомнение.

После того как Осмала исчезает за тиром с ружьями-тромбонами, Лаура тянет сети на себя.

– Давай их повесим и сделаем перерыв, – говорит она. – А потом ненадолго прервемся. Мне кажется, ты хочешь немного пройтись.



Лаура Хеланто, разумеется, права. Во всем, за исключением того, что я хочу пройтись. На подвешивание сетей к стене рыбацкой хижины уходит несколько минут, и мне хочется не пройтись, а пробежаться. Разумеется, я этого не делаю. Иду через Парк, увертываясь от несущейся прямо на меня оравы наших юных клиентов; недалеко от коридора, в конце которого находится кабинет Юхани, замедляю шаг. В коридоре никого нет. Я стараюсь ступать бесшумно. Из открытой двери кабинета Минтту К, мимо которой пролегает мой путь, не доносится ни звука. Мне уже не до изящных манер, главное – незаметно подобраться к двери Юхани и послушать, что за ней происходит. И то, о чем будут говорить и, возможно, договорятся Юхани и Осмала, существенным образом повлияет на мои расчеты и дальнейшие планы. Я слежу за тем, чтобы мягко ставить ноги на пол, и, слегка пригнувшись, делаю по возможности большие шаги – это сократит их количество и уменьшит риск быть обнаруженным. Подхожу к тому месту, где коридор поворачивает…

– Мой сладкий, – слышу я низкий голос, – привет, Бэтмен, мастер тройного прыжка.

Поворачиваю голову. Я уж рассчитывал, что удастся проскочить мимо открытой двери Минтту К незамеченным, но с ее дивана открывается прямой обзор на весь коридор.

– Там никого нет, – улыбается она и делает глубокую затяжку. – Давным-давно ушли. Просто приходили поговорить.

– Поговорить? – переспрашиваю я и выпрямляюсь.

Вернувшись в привычное положение, взираю на все с высоты своего обычного роста и снова чувствую себя физически на все сто.

– Ты слышала, о чем они говорили?

– Нет. Но, когда они уходили, Юхани сказал этому суровому здоровяку, что это в последний раз. – Минтту К медленно выпускает дым.

– В последний раз?

– Да! Как в кино, – с грустью роняет Минтту К, делает большой глоток из банки с джин-тоником и вытирает уголки рта. – Что всегда означает одно и то же: это не в последний раз.

Минтту К и раньше порой удивляла меня своей проницательностью и здравомыслием, которые совершенно не вяжутся с витающими тут алкогольными парами и тем странным впечатлением, производимым ею в этом полутемном кабинете. Я решаю не обращать внимания на пустяки, понимая, что каждая крупица информации – это вспомогательный инструмент при решении любого уравнения.

– И что заставляет тебя думать, будто это действительно не в последний раз?

Минтту К смотрит на меня с другого конца комнаты, меняет местами ноги, закинув одну на другую в обратном порядке, затягивается и выпускает дым прямо перед собой.

– Сегодня утром Юхани предложил мне продать свою квартиру и вложиться в Парк приключений, – наконец говорит Минтту К. – Через год, мол, у меня будут бабки, чтобы прикупить уже две квартиры или одну побольше. В том смысле, что за год я наварю сто процентов прибыли. Он, правда, предупредил, что в подобных инвестициях есть риск и может случиться, что процент окажется не совсем такой, но порядок почти наверняка правильный… Он сказал, что мы должны его поддержать и нам всем сейчас нужно мыслить глобально. Я ему ответила, что именно этим я и занимаюсь, поэтому квартиру не продам и вкладываться в Парк не буду. А Юхани говорит, на что мне вообще квартира, если я провожу дни и ночи здесь, на диване? И я тогда поинтересовалась у него, зачем он приходит в Парк, раз у него не хватает мозгов наладить тут работу? Юхани сказал, что не понимает, какая муха нас всех укусила, ведь еще вчера мы требовали от него французские рестораны, авианосцы и терапевтические центры. Я ему говорю: ты другим-то предлагал квартиры продать? А он: да, предлагал, но все отказались. Он ко мне уже к последней пришел, потому что думал, что я все свои деньги пропиваю. Оскорбил меня. Я, может, и пью, но умеренно, не больше тридцати шести доз алкоголя в день.

Я стою в проеме двери и одновременно думаю о нескольких вещах. Юхани идет по самому очевидному пути – использует все возможности и дергает за каждую ниточку. Осмала держит его в своих клешнях. А Минтту К, конечно, удивительным образом определяет статус своей алкогольной зависимости: я точно помню, что верхний предел безопасного потребления составляет тридцать шесть доз алкоголя в неделю!

– Да и вообще, – продолжает Минтту К, прежде чем я успеваю поблагодарить или еще как-то отреагировать на ее слова, – мне кажется, Юхани в такой ситуации, что ему трудно сказать «нет» кому-то, кто его шантажирует.

Меня снова поражает проницательность Минтту К. Она сумела сделать верный вывод всего по одной короткой фразе. Минтту К опрокидывает банку и выливает в себя остатки джин-тоника.

– И еще, – продолжает Минтту К, прикуривая сигарету, – этот бугай сказал Юхани, что времени у него остается меньше суток.

24

Я – страховой математик, актуарий.

Именно об этом я и размышляю, сидя уже третий час в остывшей машине в Растила. Ночь холодная и темная. Пейзаж вокруг – сплошное обнажение: деревья избавились от листьев, улицы – от людей, окна – от света. Я думаю о страховой математике и о том, как много она мне дала, чтобы я научился предсказывать поступки людей. Строго говоря, страховая математика – это сочетание математики и статистики, позволяющее оценить риск, то есть вероятность какого-то события, чтобы можно было вычислить рентабельную с точки зрения страховщика страховую премию, которую он берет со страхователя. Если в этом определении отбросить последнюю часть, остается весьма практичный подход к любому событию или явлению, что может мне пригодиться, особенно сегодня ночью.

Я припарковал машину примерно в ста тридцати метрах от ворот. Въезд в кемпинг да и вся его территория хорошо освещены, так что большое расстояние не представляет проблемы. Меня же в машине заметить не очень просто, потому что мой «пежо» частично скрыт за грузовиком. Проблемы у меня скорее внутреннего свойства; это результат противоречия между желаниями и ожиданиями. И тут, безусловно, помогает математика. Ей безразличны желания и ожидания. Она подходит к моим проблемам беспристрастно, не приукрашивая реальность эмоциями. Она скажет мне чистую правду, и только правду. И на это потребуется не больше сорока минут.

Уже сильно за полночь, в двадцать одну минуту второго…

Я узнаю автомобиль сразу, по его передку. Старая красная «тойота-авенсис». Машина катится вперед медленно и уверенно. Бампер, капот, передние колеса – и водитель в салоне. Автомобиль продолжает свое плавное движение, и вот он уже весь передо мной. Сзади за ним тащится знакомый мне трейлер. Красная машина полностью вытягивает в проезд прицеп-дом с желтой полосой, сцепное устройство выпрямляется, и автопоезд направляется в мою сторону, к перекрестку, за которым дорога продолжается под небольшим углом. Машина с трейлером осторожно поднимается по пологому подъему, выезжает на перекресток и сворачивает в проезд, отходящий левее, но если смотреть с моей точки наблюдения, то направо. В конце дугообразного участка дороги автомобиль проезжает всего в двадцати метрах от меня. Уличные фонари ярко освещают улицу, и я вижу профиль водителя с фотографической четкостью.

Мой брат Юхани.

Совершает побег.

Согласно всем вероятностям и элементарной логике.

Конечно, это только миг, но он кажется удивительно долгим. Как будто длительные часы моего ожидания сконцентрировались в одно краткое неизбежное событие.

Страховая компания знает, что среди застрахованных всегда найдутся люди, которые увлекаются альпинизмом, мотогонками, бейсджампингом или глотанием огня, но страхует и их. Эти риски нивелируются практически полным отсутствием рисков тех, для кого не существует большей опасности, чем заснуть перед телевизором с пультом дистанционного управления в руках. Теория вероятностей выполняет свою функцию, риски остаются под контролем. Главное, все это знать.

А кого я знаю лучше, чем собственного брата?

Он чем-то похож на швейцарские часы. И сейчас, в этот самый момент, когда я вижу его бледное лицо и то, как он нервно вцепился в руль, наклонившись вперед, мне становится грустно. Я все рассчитал и знал заранее, как он поступит. В этом нет ничего нового. Он совершенно не изменился; решение уравнения всякий раз дает один и тот же результат. В данном случае крохотная, в толщину волоса, неуверенность была связана только со сроками, когда это произойдет. И тут мне решительно помог Пентти Осмала, а передаточным звеном послужила Минтту К. Я наблюдаю за его одиноким бегством куда-то к черту на кулички, в неизвестность… Но мысль, что я делаю все это во благо Юхани и для спасения его Парка, не приносит мне облегчения.

Вскоре он ввяжется в новые неприятности, о которых еще ничего не известно.

Пока машина не скрылась за поворотом, что-то в этой мысли даже вселяет надежду. Юхани останется самим собой. Я хотел бы помигать ему фарами, остановить его, поговорить с ним, заставить понять, что именно я пытаюсь сделать. Если бы он попробовал хоть что-то изменить в своем поведении, мы смогли бы вместе выбраться из ситуации, в которой оказались.

Но математика и теория вероятностей безразличны к моим желаниям. Юхани, автомобиль и трейлер проехали поворот. Автопоезд расправляется в прямую линию и исчезает из виду.

Я мысленно говорю ему «прощай», но не могу вымолвить вслух ни слова. У меня в горле ком, и любой звук в нем застревает.

25

Больше я не могу думать о Юхани. Нет, только не сегодня ночью. Я делаю два телефонных звонка, завожу машину и отправляюсь в путь.

Прибываю в Конала за минуту до двух часов ночи.

В офисе и на складе «Финской игры» темно. Лийтокангас и Саувонен ушли в восемь и с тех пор не появлялись. Я знаю это, потому что Ханнес Толкки следит за территорией своей бывшей компании еще с вечера. Нахожу Толкки в его старом микроавтобусе и забираюсь к нему в кабину. Толкки жалуется на свою спину, но говорит, что готов действовать. Я ему верю. Свет от фонарей слабый, но я четко различаю лицо Толкки. На нем выражение суровой решимости, такое же, как и тогда, когда он пытался покрошить меня бензопилой.

Мы ждем пятнадцать минут.

Затем появляется грузовик с длинным прицепом, который движется в нашу сторону по другой стороне улицы. Он приближается медленно, сначала проезжает мимо ворот, ведущих на складскую территорию «Финской игры», затем притормаживает, одновременно поворачиваясь кабиной к противоположной стороне улицы, и наконец останавливается.

Толкки и я натягиваем на головы балаклавы, вылезаем из микроавтобуса и направляемся к воротам. Мы движемся так быстро, как позволяет больная спина Толкки. Скорость у нас невелика, но в походке Толкки чувствуется уверенность. Подходим к воротам, и Толкки набирает на панели управления электронного замка код. Код верный, но нужен еще ключ. У Толкки он есть. Бывший владелец сохранил у себя комплект ключей от здания фирмы, которую у него отобрали. «Даже не знаю, зачем я себе их оставил, но теперь вот понял», – сказал Толкки, когда мы разговаривали с ним в Тапанила. Замок открывается, я толкаю ворота и слышу, как набирает обороты двигатель тягача.

Автопоезд въезжает в ворота задним ходом, а Толкки руками подает знаки водителю. В этом нет необходимости, поскольку план включает в себя и подробную схему территории склада, и укромное место, где грузовик должен будет простоять следующие полтора часа. Я закрываю ворота. Автопоезд останавливается, мотор глохнет, фары гаснут. Открываются двери тягача, из кабины выпрыгивают Эса и Кристиан. У них тоже на головах балаклавы. Мы собираемся у дверей склада, которые Толкки также открывает своими ключами. Он набирает код, снимает сигнализацию с режима охраны и отправляется на свой пост в микроавтобус, припаркованный на улице. Кристиан, Эса и я заходим внутрь, но светильники под потолком не зажигаем. Мы намерены проделать всю работу с помощью локального освещения и в максимально сжатые сроки.

Мы затеяли охоту на лося.

К счастью, наша предварительная информация подтверждается. Нынешние владельцы «Финской игры» только начали собирать «Прыжок лося». Нам мало что придется разбирать в этой огромной конструкции, что облегчает нашу задачу.

Эса и Кристиан работают беззвучно и споро. Я оставляю ворота склада открытыми и замечаю, что мы с Кристианом стараемся работать с наветренной, как говорят охотники, стороны от Эсы. Но, даже когда я оказываюсь от него с подветренной стороны, диета спецназа не кажется мне чем-то совсем ужасным. Она повышает производительность и скорость работы у всех участников операции, и это неплохо.

В моем списке кандидатов Эса был последним. Он согласился сразу, поскольку, с его точки зрения, эта операция призвана обеспечить наше право на самоопределение средствами внешней дипломатии. При этом он особо подчеркнул, что его диспетчерская – это его, и только его территория, и нарушение ее целостности со стороны Отто Хяркя не осталось незамеченным и не было забыто. Уж не знаю, откуда Эса узнал о вторжении, но я не стал его расспрашивать.

Я тоже не забыл про Отто Хяркя, которому отведено свое место в реализации моего плана на сегодняшнюю ночь. Когда я понимаю, что ситуация с «Прыжком лося» развивается должным образом, то совершаю небольшой обход склада – и нахожу тут все что угодно, кроме «Крокодильей реки». Куда бы ни направлял я свой фонарик, моему взору открывается оборудование самых разных ярких расцветок – желтое, красное, синее, но только не зеленые крокодилы. Не вижу я и стопки каноэ, и, соответственно, упакованного в одно из них совладельца «Финской игры». В конце концов мне остается признать, что крокодилы пропали, а с ними и Отто Хяркя. Заканчиваю свою экскурсию и возвращаюсь к разобранному «Прыжку лося».

Полтора часа – хороший результат.

Мы открываем большие подъемные ворота склада и приступаем к погрузке оборудования в фуру.

Кристиан носится на погрузчике как на гоночном автомобиле, а Эса управляется с гидроподъемником, словно является его неотъемлемой частью, да и вообще действует как хорошо обученный боец войск специального назначения. Прицеп автопоезда быстро заполняется.

Мы закрываем его и смотрим друг на друга.

Остались последние штрихи.

Кристиан и Эса открывают спортивную сумку и достают необходимые инструменты. Я возвращаюсь на склад. Обвожу лучом фонарика просторное и высокое помещение. Все так же, как и тогда, когда мы прибыли сюда, не хватает только «Прыжка лося», а вместе с ним и будущего «Финской игры». Я достаю из кармана кожаные перчатки Куйсмы Лохи, которые переложил себе в карман, когда сидел на заднем сиденье его эксклюзивного автомобиля. Кладу перчатки на стол у стены так, чтобы нанесенные на них инициалы сразу бросались в глаза.

Затем иду к двери, снова включаю сигнализацию в режим охраны и закрываю за собой дверь. Эса возвращается от въездных ворот, где разворотил замок, имитируя взлом. Он забирается в кабину в тот момент, когда Кристиан отчаянным ударом проламывает дверь, от чего срабатывает сигнализация, а затем сшибает фомкой со стены пульт управления охранной системой. Потом и он прыгает в кабину тягача, а я бегу к своей машине. Подаю знак Ханнесу Толкки. Микроавтобус резко берет с места, разворачивается и скрывается за углом. Фура выезжает из ворот и поворачивает туда, откуда приехала.

Я завожу двигатель. Конала остается у меня за спиной.

26

Вернувшись домой, я сразу отправляю письмо по электронной почте. На его составление за кухонным столом уходит изрядное количество времени, учитывая присущий Отто Хяркя витиеватый стиль изложения мыслей. Я прокручиваю в голове наши разговоры, вспоминаю его голос и напористость при ведении переговоров, за которой стоит очевидное нежелание услышать собеседника. Через сорок пять минут письмо готово. Отто Хяркя в характерной для него манере сообщает, что он оказался в опасной ситуации: его компаньоны собираются заключить договор с Куйсмой Лохи, а он, Отто Хяркя, возражает против этого. Ситуация, по мнению Отто Хяркя, угрожает его жизни, поэтому его сообщение будет автоматически отправлено, если он в течение следующих двадцати четырех часов не отменит отправку. Не нужно обладать даром предвидения, чтобы с уверенностью предсказать, что Отто Хяркя в указанный срок этого не сделает. Пентти Осмала, старший следователь подразделения полиции Хельсинки по координации борьбы с организованной преступностью и экономическими преступлениями, также получит это письмо.

Я поступаю так, как в свое время научил меня Юхани, – отправляю сообщение через сайт-анонимайзер: отправитель и место отправления письма останутся неизвестны.

Следует признать, что эта часть моего плана самая рискованная. Не только потому, что в данный момент Отто Хяркя рассекает в своем каноэ неведомые мне просторы, но и в связи с последствиями, которые должно повлечь письмо. Тем не менее на данном этапе я получу кое-какую помощь от «Финской игры». Вероятность этого, по моей оценке, практически стопроцентная. Саувонен и Лийттокангас с максимальной степенью достоверности являются в этом уравнении не переменными, а константами, и обозначающий их «икс» в данном случае может служить всего лишь коэффициентом.

Ханнес Толкки звонит в восемь утра и прерывает мой сон, который я смотрю, сидя в кресле.

Ночью Толкки поменял и машину, и точку наблюдения, и уверяет, что даже спина у него болит меньше. Но это отнюдь не главная новость. Большего внимания заслуживает прибытие в Конала Саувонена и Лийтокангаса. Господа прошли в здание склада, вышли оттуда и выглядят явно ошарашенными. Полицию они вызывать не стали.

Звоню Эсе.

Доклад Эсы отличается детальностью изложения. Он описывает события точно и в хронологическом порядке: говорит, что грузовик с оборудованием и Кристианом прибыл в указанное место и что Кристиан работает практически так же быстро и увлеченно, как и ночью, объясняя это тем, что теперь он превзошел даже тех, кто просыпается в три. Эса докладывает, что рельеф местности позволяет вести разведку в любых формах. Он особо подчеркивает два последних слова. Затем он сообщает, что Куйсма находится один в своем доме в Марьяниеми и только что принял душ, использовав в огромном количестве дорогой гель, а затем приготовил себе яйца Бенедикт с жареным беконом и голландским соусом. Я не спрашиваю Эсу, как ему удалось все это выяснить, а просто благодарю за хорошую работу.

Снова сажусь за ноутбук. На этот раз письмо отправляется от имени Куйсмы Лохи в «Финскую игру». Лохи сообщает, что теперь он предлагает десятую часть от той суммы, которую предлагал ранее. Тон письма весьма высокомерный. Я помню наши с ним беседы практически дословно, поэтому подбор соответствующих выражений не вызывает у меня затруднений. Быстро отправляю сообщение. Затем жду звонка от Ханнеса Толкки. Мой телефон звонит через семнадцать минут.

Саувонен и Лийтокангас куда-то уехали из Конала.

До этого момента я пользовался телефоном, который в ближайшее время следует уничтожить. Теперь я беру свой аппарат и звоню Осмале.



О дальнейших событиях я узнаю от Эсы в режиме прямой трансляции с места событий. Лийтокангас и Саувонен прибывают в Марьяниеми. Проникают в дом. Возникает потасовка. Вскоре Куйсму Лохи подвешивают за ноги на балконе, выходящем на море. Требуют, чтобы он сознался, где находится «Прыжок лося». Куйсма Лохи грязно оскорбляет их, хоть и висит вниз головой на ледяном ветру, дующем с моря. В это время на место прибывает Осмала. Дверь открыта. Осмала заходит внутрь со стороны улицы и слышит крики с балкона. Саувонен замечает Осмалу, оставляет Лийтокангаса вместе с Лохи, а сам бежит в гостиную, где хватает скульптуру из стали – произведение под названием «Штык» – и бросается с этим штыком на Осмалу. Полицейский выхватывает служебный пистолет и стреляет. Ни один из участников сражения не попадает в цель. Саувонен спотыкается о ножку кресла, пуля Осмалы оставляет отверстие в висящей на стене картине с типичным финским пейзажем. Саувонен, вцепившись в штык, с глухим стоном падает на живот, при этом неудачно попадая острием своего оружия прямо в розетку. В доме гаснет свет. Осмала видит содрогающегося от ударов тока Саувонена и Лийтокангаса, который продолжает опутывать веревкой Лохи. Осмала направляется к Лийтокангасу. Лийтокангас отпускает Куйсму Лохи. Куйсма Лохи обзывает Лийтокангаса идиотом и исчезает из поля зрения. Осмала наводит пистолет на Лийтокангаса.

Эса покидает свой наблюдательный пункт.

27

Осмала предлагает встретиться, но не в Парке, а в каком-нибудь «другом месте». Он объясняет это тем, что не хочет видеть работы Лауры Хеланто, пока они не закончены. Вполне вероятно, так оно и есть, но опасаюсь, что «другое место» может оказаться управлением полиции. В телефоне на какое-то время повисает полная тишина. Затем Осмала объясняет, куда мне нужно приехать, и я понимаю, что место это находится очень далеко от главного управления полиции в Пасила.

Через шесть дней, прошедших с моего звонка Осмале, когда я порекомендовал ему навестить Куйсму Лохи в Марьяниеми, настала зима.

Я позвонил Осмале около недели назад и честно признался, что владельцы компании «Финская игра» угрожали мне и, вероятно, инвестору Куйсме Лохи. Во время разговора Осмала был крайне скуп на слова, но обещал съездить в Марьяниеми и проверить все на месте.

Теперь же Осмала поджидает меня на берегу маленького лесного озерца.

Пушистый, безупречно белый снежок, лежащий на земле, и яркий дневной свет делают знакомый пейзаж неузнаваемым. Да, я привык видеть его другим. На берегу стоят три автомобиля, один из них – обычный полицейский микроавтобус. Аккуратно паркую в ряд с другими машинами свой служебный фургон «рено» и вылезаю из кабины. День солнечный, холодный и безветренный. Первый снег еще не может удержаться на земле, местами он растаял, оставив лужицы, где-то земля черная и поблескивает от влаги. Обувь у меня совершенно неподходящая для прогулки по сырому лесу, но, с другой стороны, это, наверное, как раз кстати. Я не хочу показывать, что местность мне знакома и я прекрасно знаю, какие тут тропки, как тут холодно и сыро. Я подхожу к Осмале, который стоит у самой кромки воды, и замечаю, что, приветствуя меня, он первым делом бросает взгляд на мои туфли. Я понимаю, какой вопрос мне следует задать.

– Есть какие-то веские основания, чтобы встретиться именно здесь?

Лицо Осмалы становится задумчивым. Мне уже знакома его манера для начала сбивать собеседника с толку – это один из его приемов. Теперь же Осмала неожиданно впадает в глубокую задумчивость, какой раньше за ним не водилось.

– Возможно, вы помните, я рассказывал вам об одном парне, которого мы достали из этого озера, – говорит Осмала и кивает в сторону воды. – У него в кармане еще обнаружили билет в ваш Парк приключений.

Утвердительно киваю.

– И хотя вы, разумеется, не имеете никакого отношения к этому делу, – продолжает он, – мне вдруг совершенно случайно пришло в голову, что раз это место и Парк оказались как-то связаны, мы могли бы здесь заодно обсудить наши дела.

Осмала смотрит на меня, а я на него. Вспоминаю, что шесть дней назад он палил из своего пистолета в пейзаж с видом финского озера на стене, а я украл самого крупного в Европе «лося» и что эти события очень тесно связаны между собой. Правда, это не означает, что мне хочется говорить с Осмалой на предложенную тему. По многим причинам.

– Я немного расскажу о том, чем мы тут сегодня занимаемся. – Осмала снова кивает и делает жест рукой в направлении избушки на берегу – домика, у которого мы с Юхани позаимствовали понтонный причал. – Видите хижину? Там работают наши криминалисты. Разумеется, они не обнаружат ничего существенного, всякие там образцы ДНК и тому подобное, но мы пришли к выводу, что утопленника перевезли на середину озера именно оттуда. Мы, так сказать, рисуем маршрут транспортировки тела, воссоздаем, как все было. Это может помочь нам продвинуться в расследовании.

Эхо

– Понятно, – говорю я и пытаюсь сменить тему. – А что там было в Марьяниеми? Насколько я понял, произошел какой-то инцидент?

© Dong Xi, 2021 The first Russian language edition published by Hyperion P. H.

Это ведь естественно, и было бы даже странно, если бы я не поинтересовался, чем все закончилось.

© О. П. Родионова, перевод, 2023

© Издательский Дом «Гиперион», 2023

Похоже, мой вопрос совершенно не удивляет Осмалу. Он глубоко вздыхает и смотрит на озеро.

All rights reserved

– Вы были правы. «Финская игра» действительно предприняла кое-какие активные действия. В связи с этим два человека находятся в реанимации. Один упал с балкона, а другой воткнул в электрическую розетку ценное произведение искусства. Первый сейчас в состоянии искусственной комы, второй просто без сознания… Врачи подозревают у обоих травмы головного мозга. На месте происшествия был еще один человек, который ничего не говорит. А один из совладельцев «Финской игры», похоже, бесследно исчез.

Глава 1

Осмала бросает на меня мрачный взгляд. За его спиной поблескивает темно-синяя гладь озера.

Большая яма

1

– И когда все это проговариваешь вслух, – продолжает Осмала, – обдумываешь, смотришь на события с разных сторон, то не можешь отделаться от мысли, что за этим видимым хаосом скрывается какой-то план, выстроенный с определенной логикой. Иногда говорят об эффекте домино: одна костяшка падает, приводит в движение другую, и возникает цепная реакция. Возможно, все это не просто череда случайных событий. Не замешано ли тут немножко математики?

Приняв дежурный звонок, Жань Дундун поспешила к указанному участку реки Сицзян, где увидела такую картину: на поверхности воды в двух метрах от берега покачивалось тело женщины – та словно делала отжимания и, устав, плюхнулась, не в силах подняться. Однако, присмотревшись, Жань Дундун поняла, что подобное сравнение здесь неуместно, потому как выйти из такой позы женщина, даже будь она жива, не смогла бы заведомо: правой кисти у нее не было, ее кто-то отрезал. Волосы на голове Жань Дундун зашевелились – кто отважился на такую жестокость?

На берегу толклись шестеро, все – местные любители порыбачить. К Жань Дундун подошел человек, позвонивший в полицию, и рассказал, что видел, как труп постепенно спускался вниз по течению. Утром он подумал, что это какая-то коряга, днем ему показалось, что это сдохшая собака или кошка, и только к вечеру он разглядел, что это человек, а точнее – женщина. Жань Дундун устремила взгляд на пятьсот с лишним метров вверх по течению, куда он указал, – поверхность реки выглядела совершенно гладкой, гладкой настолько, будто никакого течения не было вовсе. Вдоль всего берега сплошной полосой тянулись деревья, эта картина наблюдалась вплоть до самого изгиба реки.

– Когда вы начали удить? – спросила она очевидца.

– Как только вышел на пенсию, вот уже как два года.

– Я имела в виду сегодня.

– В девять утра.

– Может, кто подозрительный тут околачивался?

– Тут околачиваюсь только я.

Пока они разговаривали, к ним подоспели Шао Тяньвэй, судебный врач и двое специалистов из уголовного розыска. На ходу поприветствовав Жань Дундун, они сняли ботинки и осторожно зашли в воду, чтобы произвести осмотр. Жань Дундун опросила каждого из шестерых рыбаков, после чего разрешила им разойтись.

Спустя час с лишним судебный врач вытащил труп на берег. Жань Дундун вернулась в управление, где замначальника Ван поручил ей расследовать это дело. Он был уверен, что эффективнее всего в поисках убийцы поможет сбор информации о жертве, к тому же кто как не женщина поймет другую женщину и проникнется схожими чувствами. Хотя Жань Дундун такой довод показался уместным, на душе у нее было скверно. Она никак не могла принять того факта, что обнаруженная жертва оказалась абсолютно голой средь бела дня, но еще больше ее взволновал вид изуродованной руки. Тут же в ее голове совершенно не к месту промелькнули лица дочери и супруга. Всякий раз в минуту опасности или стресса в ее голове молниеносно возникали жуткие картины, как кто-то из них или упал, или выбил себе зубы, или попал в более серьезную передрягу.

Она быстро переключила внимание, стараясь отогнать неприятные мысли. Лучшим способом для этого было погрузиться в работу. Она тут же присвоила делу название «Большая яма» в соответствии с местом, где нашли убитую. Ее помощник Шао Тяньвэй неодобрительно замахал, заметив, что для расследования такое название может оказаться провальным. Она в ответ отшутилась: «Чтобы не провалиться в яму, придется самим запрыгнуть внутрь, нельзя же благозвучности ради менять топонимы. Неужто будет лучше назвать это дело „Ветер в спину“?» Сказав это, она вдруг представила себе огромную яму – такую глубокую, что в ней невозможно разглядеть дна.

СМИ разместили новость о преступлении с просьбой ко всем, кто владеет информацией, дать зацепку. Спустя несколько минут тишины стационарные телефоны угрозыска принялись трезвонить на все лады. Их трели напоминали то далекие велосипедные звонки, то резкие звуки заведенного в мобильном телефоне будильника – иногда интенсивные, а иногда вялые, они то будоражили, то убаюкивали. В общем, не считая разноголосицы, пользы от них было ноль – словно суетливые пальцы, они один за другим тыкались в лоб Жань Дундун. Прошло пять часов, а она так и не установила личность покойной. Ей вдруг захотелось покурить, но она тут же устыдилась этой мысли. И только в 22:00 она резко выпрямилась на стуле, услыхав на другом конце провода мужской голос: «Может, это она…»

Жань Дундун и Шао Тяньвэй прибыли в микрорайон Баньшань, чтобы лично встретиться со звонившим. Мужчина рассказал, что три года назад он сдал ей квартиру. «Для меня, – пояснил домовладелец, – она проявлялась каждый месяц пятнадцатого числа в виде „пилик“ на телефоне. Бывало, пиликнет мобильник в этот день, и я уже почти наверняка знаю, что это она перекинула деньги за аренду. Но сегодня уже семнадцатое, а деньги так и не пришли. Позвонил ей – трубку не берет, на звонки в дверь тоже никто не реагирует. Вот я и подумал, а вдруг она умерла? Но как такое возможно…» – Мужчина провел рукой по глазам, словно устыдившись неприятных мыслей.

Жань Дундун попросила его открыть квартиру потерпевшей. На площади в восемьдесят квадратов разместились две спальни и гостиная, во всех комнатах царили чистота и порядок – никаких признаков того, что может случиться несчастье. Жань Дундун попросила Шао Тяньвэя произвести осмотр помещения. Ни подозрительных предметов, ни странностей в обстановке. И все-таки они прихватили с собой лежавший на письменном столе красный ноутбук, а также обнаруженный на книжной полке томик стихов «Листья травы»[1]. На титуле сборника красовалось дарственное пожелание и подпись – Сюй Шаньчуань.

Обобщив все данные, удалось установить, что убитую звали Ся Бинцин, ей было двадцать восемь лет, определенного места работы за ней не значилось. Судебный врач обнаружил на затылке трупа след от удара тупым предметом, в волосах потерпевшей нашли частички древесины. Однако вскрытие показало, что мозг смертельных повреждений не получил, а вот дыхательные пути были заполнены водой, в глотку проникла среда водоема в виде песка и водорослей; таким образом, настоящей причиной смерти следовало указать утопление. Согласно характеру трупных пятен, было зафиксировано время смерти – приблизительно сорок часов назад. Жань Дундун мысленно воспроизвела картину преступления: жертву чем-то ударили, сбросили в реку, в воде она очнулась, но, обессиленная, не смогла выбраться на берег. Перевернувшись лицом вниз, она дрейфовала вниз по течению и, время от времени приходя в сознание, глоток за глотком захлебывалась. Убийца в это время наблюдал за ней с берега, и только убедившись в том, что она действительно утонула, вытащил ее на берег и отрезал ей кисть… Может, на запястье убитой было какое-нибудь дорогое украшение? Жань Дундун принялась последовательно просматривать все фото в ноутбуке – на запястье девушки она замечала то часы, то какие-нибудь браслетики, но ни одно из украшений не относилось к категории «лакшери». Зачем тогда убийце понадобилось уродовать ее правую руку?

2

Когда Жань Дундун сообщила им новость об убийстве Ся Бинцин, они впали в ступор и несколько секунд сидели с каменными лицами. Они – это родители Ся Бинцин, которые проживали на улице Цзянбэйлу, 10, в общежитии при Второй больнице. К настоящему времени они уже оба вышли на пенсию, отец до этого трудился в профсоюзе больницы, а мать в той же больнице работала гинекологом. Пару дней назад они слышали, что в реке обнаружили труп, и даже повздыхали о судьбе безвинно погибшей жертвы, но даже не заподозрили, что ею окажется их собственная дочь. Это было до боли ужасно, ведь, по сути, они вздыхали о собственной кровинке, но при этом жалели кого-то другого; злодеи убили их собственную дочь, а они-то думали, что убили какую-то неизвестную. Представьте, что опасность, которая, казалось бы, пролетела мимо, спустя какое-то время вдруг возвратилась и обрушилась на вашу собственную голову! Эта новость совершенно их обескуражила, и они были уверены, что Жань Дундун определенно что-то напутала.

Жань Дундун забрала их с собой на опознание трупа. Они посмотрели, изменились в лице, но при этом продолжали качать головами, словно это могло хоть что-то изменить. Мать Ся Бинцин отвернулась, вынула мобильник и набрала номер дочери, из трубки послышалось: «Телефон абонента выключен». Она не смирилась и стала набирать снова и снова, и всякий раз до нее доносилось «телефон абонента выключен», словно аппарат мог произносить только эту фразу.

– Что взять с твоего барахла, на нем вечно нет сигнала! – С этими словами отец Ся Бинцин вынул свой мобильник. – Вот этот Бинцин все-таки прислала мне из Пекина.

Он принялся набирать номер дочери на подаренном ею телефоне, однако три попытки подряд не дали никакого результата. Его руки пробила дрожь. Понимая, что еще чуть-чуть – и контроль будет потерян, он изо всех сил сжал кулаки – точно так же пассажиры хватаются за поручни кресел, когда самолет попадает в зону турбулентности, и сидят в напряжении, пока тот не выровняется.

– Здесь плохой сигнал. Как такое возможно? Я с ней общался всего неделю назад, – произнес он.

«Неделя – это целая вечность, – подумала Жань Дундун, – а для того, чтобы случилось несчастье, хватает нескольких минут».

Она хотела было их успокоить, но опасалась, что неуместная забота лишь усугубит их боль. Каждый раз, расследуя какое-нибудь преступление, она меньше всего на свете хотела встречаться с родственниками пострадавших, ей казалось, что в их страданиях виновата она. Жань Дундун предложила им вернуться домой и дождаться результатов ДНК, а потом уже подписать необходимые бумаги. Они развернулись и двинулись на выход. С каждым шагом их нетвердая походка становилась все более неуклюжей, они передвигались еле-еле. Доковыляв до выхода, они потеряли последние силы, словно в их ноги кто-то вцепился мертвой хваткой. Не сговариваясь, оба опустились на корточки.

– Неужели правда?

– Вроде как да, а может, и нет.

– Сама как думаешь?

– А ты?

Они перекидывались вопросами, словно в чем-то упрекая и вместе с тем утешая и подбадривая друг друга. Наконец, не в силах дольше удерживаться на корточках, они плюхнулись прямо на ледяной пол.

В их собственных глазах дочь была красивой, умной и послушной. Четыре года назад, окончив факультет сестринского дела в местном медицинском вузе, она стала работать в отделении акушерства и гинекологии Второй больницы, то есть в том же самом месте, где и ее мать. Ее нелюбовь к этой работе проявилась сразу же после выбора специальности. Ей нравилось петь и танцевать, она мечтала, что в будущем станет актрисой, пусть даже второго плана, поэтому в приоритете у нее было поступить на актерское отделение. Однако родители считали, что зарабатывать своей внешностью – дело весьма сомнительное, да и вряд ли в этой сфере пробиться и утвердиться может любой, кто проявит трудолюбие. Поэтому будь то выбор специальности или расстановка приоритетов, плевать они хотели на желания дочери, вот и приняли решение за нее. Да что там говорить, мать продумывала даже ее ежедневный гардероб, вплоть до обуви и носков.

Та поначалу сопротивлялась, приклеивала на дверь комнаты табличку «Посторонним вход воспрещен», намеренно получила низкие баллы на экзаменах, симулировала раннюю любовь… Но всю ее враждебность родители игнорировали, объясняя издержками подросткового возраста, словно виноватой была она, а не они, которые то и дело лишали ее права выбора.

«Я не ухожу из дома лишь потому, что хочу остаться вашей дочерью» – это были самые смелые слова, вылетевшие из ее уст, да и то только однажды. Ну а по мнению родителей, сказанное единожды веса не имеет, вес обретает лишь то, что повторяется энное количество раз, и этим объяснялось их собственное бесконечное брюзжание.

Ей не хотелось работать вместе с матерью – в одной и той же больнице, да еще и на одном и том же отделении. И тогда – три года назад, когда она очередной раз стала угрожать, что разорвет с родителями всякие отношения, – те, утирая слезы, все-таки согласились отпустить ее в Пекин в статусе мигрантки. С ее стороны это стало своеобразным отмщением за все те годы, когда они вместо нее определяли ее судьбу. Теперь она оторвалась от родителей настолько, что прилетала к ним из Пекина только на большие праздники, а в обычное время в качестве весточки о себе ежемесячно отправляла им деньги и всякого рода гостинцы. Гостинцы она слала каждую неделю, причем всякие разные – от съестного до одежды и предметов быта, но в последнюю неделю от нее ничего не приходило…

Они сидели в комнате для допросов Сицзянского отделения полиции и, пока давали показания, листали в телефоне фото, поясняя – вот это отель, в который она устроилась работать, это квартира, где она жила, это ее сослуживица… Жань Дундун, слушая их, кивала и одновременно корила себя за то, что кивает, потому как все, о чем они говорили, не соответствовало правде. А правда состояла в том, что их дочь проживала всего в каких-то пяти километрах от них, в микрорайоне Баньшань, но при этом притворялась, что находится в Пекине.

«У нее был молодой человек?», «С кем она обычно общалась?» – на все эти вопросы родители, которым казалось, что они прекрасно знают свою дочь, не находили ответа, как будто, сдав ее в столицу, более не считали нужным вникать в ее дела.

– Когда вы ее видели в последний раз?

– На Праздник чистого света[2], она приезжала на три дня, – ответила мать Бинцин.

– В ее настроении замечались какие-то странности?

– Да нет. Разговаривала, шутила, даже пела.

На все последующие вопросы они все так же продолжали мотать головами, словно не знали других жестов. Они жили в выдуманном ею мире – обо всем, что якобы происходило в Пекине, они говорили убедительно, а о том, что происходило у них под боком, они и ведать не ведали, как будто у них развилась психическая дальнозоркость. Это психическая дальнозоркость лишила их возможности видеть реальность: их пример в который раз доказывал старую истину – чем ближе родственники, тем меньше они знают друг друга. Это как нос не знает о существовании глаз, а глаза не ведают о существовании ресниц.

– Тогда последний вопрос. Вам говорит о чем-то имя Сюй Шаньчуань?

– Нет, – в один голос ответили они.

3

Камеры видеонаблюдения зафиксировали: в тот день, когда было совершено преступление, в 17:15 Ся Бинцин села в зеленое такси у ворот микрорайона Баньшань. В 17:43 такси остановилось перед входом в отель «Ланьху». Выйдя из машины, Ся Бинцин вошла в отель и заняла столик у окна с видом на озеро в лобби-баре. Она заказала кофе, потом десерт и просидела там в общей сложности больше часа. Все это время она без конца ныряла в телефон, постоянно оглядывалась по сторонам или же пристально всматривалась в рощицу за окном. Похоже, она кого-то ждала, но кого? Прождав до 19:15, она оплатила счет, вышла из отеля, повернула налево и пошла вдоль пролегавшей у озера дорожки. К этому времени уже начали спускаться сумерки. Уйдя дальше по дорожке, в зоне камер видеонаблюдения она больше не появлялась. От момента ее выхода из отеля до гибели оставалось всего 45 минут. Возможно, она просто затерялась среди растительности.

Воспользовавшись связями в компании телефонного оператора, Жань Дундун решила отследить траекторию ее передвижений, но, к сожалению, геолокация на телефоне погибшей была отключена, причем уже очень долгое время. Она не хотела, чтобы кто-то знал о ее местонахождении, скорее всего, боялась, что родители раскроют ее ложь.

Полицейские с собаками тщательно обследовали всю местность вокруг озера, но никаких предметов, относящихся к преступлению, не нашли и ничего подозрительного вокруг не обнаружили. Участок реки, где плавал труп, они тоже прошерстили самым внимательным образом, и тоже безрезультатно.

Ввиду того, что озеро Ланьху и река Синьцзян сообщаются между собой, Жань Дундун распорядилась опросить хозяев всех прогулочных корабликов, которые курсировали по озеру в течение сорока часов после убийства Ся Бинцин, однако в перевозке трупа никто из них не признался, не нашлось и тех, кто хотя бы просто видел Ся Бинцин. Где же произошло убийство? В поисках ответа Жань Дундун уже сломала себе голову.

Перед выходом из дома Ся Бинцин отправила сообщение Сюй Шаньчуаню: «В 18:00 на том же месте». Сюй Шаньчуань в ответ написал: «Сегодня занят». Ся Бинцин отправила еще одно сообщение: «Если не придешь, случится страшное». Сюй Шаньчуань решил уточнить: «На каком том же месте?» – «Можешь не притворяться?» – последовало в ответ. «Я правда занят», – снова написал Сюй Шаньчуань. «Не вынуждай меня», – предупредила Ся Бинцин. «Я не из пугливых», – написал Сюй Шаньчуань.

Сюй Шаньчуаня определили как главного подозреваемого. Ему уже исполнилось тридцать шесть, его отличительной чертой была непропорционально большая голова. Говорили, что это произошло из-за того, что в подростковом возрасте он пил слишком много напитков, которые производил его отец. Другие связывали это с повальным увлечением его поколения – страстью к компьютерным играм: мол, из-за неподвижного образа жизни конечности у таких, как он, выглядели недоразвитыми, а вот голова, напротив, – крупной. Жань Дундун где-то читала, что в будущем люди своей фигурой будут все больше походить на инопланетян. Но пока факты свидетельствовали о том, что башка конкретно этого инопланетянина работала прекрасно. Он стал основателем целой сети отелей под названием «Майк», и пусть начальный капитал ему предоставил отец, дальнейшие дела, связанные с управлением, он вел безукоризненно. Его отец разбогател за счет производства холодных чаев. Спустя тридцать лет после своего появления на рынке эти чаи по-прежнему пользовались большим спросом во всех южных провинциях Китая. Супруга Сюй Шаньчуаня, Шэнь Сяоин, была моложе его на два года и являлась домохозяйкой. У них росло двое детей – мальчик пяти лет и девочка трех лет.

Жань Дундун вызвала его на допрос. Едва он уселся, как тут же выпалил, что Ся Бинцин убил не он, более того, он предоставил квитанцию с распиской о получении экспресс-почты и флешку. Подпись на квитанции датировалась вечером, когда было совершено преступление, указанное на ней время отличалось всего лишь на полчаса от времени гибели Ся Бинцин. Какое совпадение! Жань Дундун невольно засомневалась. Однако флешка, словно ушат холодной воды, тотчас смыла все ее сомнения. Видео содержало съемку дома с камер наблюдения. Чтобы контролировать поведение няни с детьми, камеры в их доме работали двадцать четыре часа в сутки. Видеосъемка доказывала, что в тот вечер, когда было совершено убийство, Сюй Шаньчуань вместе со всеми домочадцами находился дома.

– Но ведь я не говорила, во сколько конкретно убили Ся Бинцин, – заметила Жань Дундун.

– Так ведь об этом каждый день сообщают в новостях, – последовал ответ.

– Вы хорошо подготовились.

– Просто не хотел тратить ваше время.

– Как вы познакомились с Ся Бинцин?

На какое-то мгновение он задумался, потом сказал, что точно не помнит, однако по выражению его лица Жань Дундун поняла, что все он помнит, причем прекрасно. Решив слегка освежить его память, она уточнила, о каком «старом месте» писала ему Ся Бинцин? Он настороженно переспросил – о чем идет речь? «Разве Ся Бинцин не присылала вам сообщение перед тем, как выйти из дома?» – сказала Жань Дундун.

На этот раз он догадался, о чем речь. Он не то чтобы не ожидал, что его переписку могут проверить, но не думал, что это сделают настолько оперативно. Он принялся озабоченно раскачиваться вперед-назад. Проделав такие движения пару раз, он пробормотал:

– Отель «Ланьху».

– Вы познакомились в этом отеле? – спросила Жань Дундун.

Он закусил губу и, словно провалившись во временную дыру, замер.

– Вам задали вопрос, – Шао Тяньвэй постучал по столу.

– У нее была склонность к суициду, она постоянно говорила о самоубийстве, – Сюй Шаньчуань увел разговор в сторону.

– Взгляните на это, – Жань Дундун положила перед ним три фото, – она получила удар по затылку, а ее правое запястье отрезано. Похоже на самоубийство?

Он принялся внимательно изучать фотографии, его лицо становилось все серьезнее. Наконец он грубо выругался:

– Какой сукин сын посмел сделать такое?

– Вот это я и хотела бы у вас выяснить.

– Я не знаю, – он замотал головой, – правда не знаю. А знал бы, так сам убил бы этого гада.

– Вы ее любили?

Он погрузился в молчание, после чего сказал:

– Это моя личная жизнь, как это относится к делу?

– Самое прямое, если причиной убийства стали чувства.

– Тогда могу заявить, что никакой любви между нами не было, максимум – обычная симпатия.

– Расскажите о симпатии.

Он снова замолчал, но на этот раз уже ненадолго. Решив, что он набирается смелости, Жань Дундун решила его подбодрить. Она взяла томик стихов «Листья травы» и принялась читать: