Лиза-Роза или Эмили?
Он потерпел неудачу. Матильда де Карвиль истратила целое состояние. Восемнадцать лет оплачивала его труды. Ради чего?
Гран-Дюк приблизился к письменному столу и налил себе еще бокал желтого вина. Пятнадцатилетней выдержки, из особых запасов Моники Женевэ. В конечном итоге, возможно, единственный приятный момент во всем расследовании. Поднося бокал к губам, он улыбнулся. Нет, в нем не было ничего от карикатурного пьянчуги-сыщика. Пил он редко, по большим праздникам, зато в вине разбирался превосходно. И разве день рождения Лили — не достойный повод? Не говоря уж о том, что пошли последние минуты его жизни.
Детектив одним глотком допил вино.
Пожалуй, это одна из немногих вещей, достойных сожаления, — ни с чем не сравнимый вкус желтого вина, то поразительное ощущение, с каким оно проникает в организм, обжигая его своей восхитительной терпкостью и заставляя на миг забыть о наваждении, освободиться от мучительных раздумий над тайной, разгадке которой он посвятил жизнь.
Гран-Дюк поставил бокал на стол и потянулся за светло-зеленой тетрадью, желая и не решаясь напоследок открыть ее. Уставился на желтый квадратик с надписью «Для Лили».
От него останется эта тетрадь, эта сотня страниц, написанных в последние дни. Пусть они ее прочитают: Лили, и Марк, и Матильда де Карвиль, и Николь Витраль, и полиция, и адвокаты, и любой другой, кому захочется с головой нырнуть в этот омут…
Это будет увлекательное чтение, вне всякого сомнения. Подлинный шедевр детективного жанра. История, от которой захватывает дух. Все здесь, в тетради.
Все. Кроме окончания.
С тем же успехом он мог оставить им детектив с вырванной последней страницей или триллер, в котором последние пять строк стерты.
Жульничество? Конечно.
Но, может быть, его читатели решат, что они умнее его, и, не жалея сил, начнут искать разгадку.
Он ведь поначалу тоже верил в успех. В нем всегда жила уверенность, что доказательство существует, что у этого уравнения есть решение, а он просто что-то упустил. Это было всего лишь смутное ощущение, но оно не желало его покидать. И позволило ему дожить до нынешнего дня, до дня своего окончательного провала, потому что ровно через десять минут Лили исполнится восемнадцать… Как знать, может быть, иллюзорная вера в успех сидела где-то глубоко в его подсознании, не давая ему опустить руки. Все-таки это было бы слишком жестоко — потратить столько лет на поиски ключа к несуществующей двери…
Я сделал все, что мог. Детектив перечитал написанные им слова. Ладно, остальное его больше не касается.
Гран-Дюк обвел комнату прощальным взглядом. Хотел было выбросить опустевшую бутылку и вымыть бокал, но передумал, улыбнувшись сам себе. Полицейских и врачей, которые через несколько часов будут стоять над его телом, вряд ли смутит грязный бокал. Стол красного дерева и навощенный паркет будут забрызганы его кровью и ошметками мозгов. Та еще картина. Если только его исчезновение не будет обнаружено сразу, что само по себе маловероятно (кто его хватится?), соседи забьют тревогу, когда запах станет невыносимым, а это значит, здесь будет лежать полуразложившийся труп, по которому будут с мерзким жужжанием ползать жирные мухи.
«Лишний довод „за“», — подумал Гран-Дюк.
Наклонился и бросил в камин отлетевший в сторону картонный квадратик.
Если собрался уходить, уйди красиво.
Гран-Дюк медленно подошел к секретеру красного дерева, стоявшему в углу, напротив камина. Открыл средний ящик, достал из кобуры идеально вычищенный револьвер «матеба», серебристо блеснувший в отсветах пламени. Пошарив рукой в глубине, нащупал три патрона 38-го калибра.
Гран-Дюк улыбнулся. Заученным жестом откинул барабан и аккуратно уложил в гнезда патроны.
В принципе, ему хватит и одного, даже если он не вполне трезв и рука может дрогнуть. Но приставить дуло к виску и нажать на спусковой крючок он как-нибудь сумеет.
Вряд ли он промахнется. Несмотря на 620 миллилитров вина в крови.
Он положил револьвер на стол, выдвинул левый ящик и достал пожелтевший от старости номер газеты «Эст репюбликен». Он потратил несколько месяцев, обдумывая, как обставит сцену своего ухода, и разработал целый ритуал, который должен помочь ему разом покончить со всем этим делом и вырваться из проклятого лабиринта.
23.54.
Языки пламени в камине доедали последние бумажные листки. Детектив скользнул взглядом к виварию, откуда доносился отчаянный стрекот. Он отключил электрическое питание полчаса назад. Без пищи, лишенные кислорода, стрекозы не протянут и недели. А ведь он потратил немыслимые деньги на приобретение наиболее редких видов; на протяжении долгих лет часами ухаживал за виварием, кормил его обитательниц мелкими насекомыми, следил за ними, спаривал, а уезжая по делам, поручал заботу о них специальной фирме.
Теперь они тоже умрут. Вместе с ним.
«Вообще-то говоря, — подумал Гран-Дюк, — довольно приятно сознавать, что ты волен распоряжаться чужой жизнью: сначала опекаешь, а потом приговариваешь к смерти; сначала даришь надежду, а потом приносишь в жертву. Играешь с чужими судьбами как лукавое и непредсказуемое божество… Но разве он сам — не жертва столь же жестокого божества?..»
Кредюль Гран-Дюк сел за стол и машинальным жестом отодвинул подальше светло-зеленую тетрадь, словно боялся, что на нее попадут брызги крови.
Развернул перед собой «Эст репюбликен». Номер от 23 декабря 1980 года. Еще раз перечитал заголовок на первой полосе. «Чудесное спасение в Мон-Террибль».
Огромные буквы занимали большую часть газетной страницы. Прямо под ними помещалась не слишком четкая фотография: искореженный остов самолета, вырванные с корнем деревья, истоптанный спасателями снег. Ниже шел короткий текст с описанием случившейся катастрофы.
«В ночь с 22 на 23 декабря 1980 года на склонах Мон-Террибль, на франко-швейцарской границе, потерпел крушение аэробус 5403 „Стамбул — Париж“. 168 из 169 пассажиров и члены экипажа погибли в результате столкновения с землей и вспыхнувшего затем пожара. Чудом спасся лишь трехмесячный ребенок, которого выбросило из самолета до того, как его охватил огонь».
Гран-Дюк поднял глаза. Вот так он и умрет. Чуть наклонится вперед и пустит пулю себе в висок. Голова упадет на раскрытый газетный лист. Его кровь зальет страшный снимок, смешавшись с кровью ста шестидесяти восьми погибших. Его найдут через несколько дней или недель. Жалеть о нем некому. Не Карвилям же? Разве что Витрали, может быть, немного огорчатся. Эмили, Марк… Но больше всех — Николь.
Жестокая ирония судьбы.
После его смерти тетрадь отдадут Лили. Все правильно, ведь в ней — ее жизнеописание. Его завещание.
Гран-Дюк почти горделиво в последний раз полюбовался на свое отражение в медной табличке. «Что ж, это будет хороший конец. Много лучше, чем все остальное».
По крайней мере, ему в этой жизни крупно повезло. Расследование длиной в восемнадцать лет…
23.57.
«Пора».
Он бережно передвинул газету, чтобы она лежала прямо перед ним. Наклонился над столом и влажной ладонью обхватил рукоятку револьвера.
Медленно поднял руку.
От прикосновения к виску холодного металла он невольно вздрогнул. Ничего, он готов. Спасибо выпитому вину.
Он постарался выбросить из головы все мысли. Главное — не думать о пуле. Сейчас она в нескольких сантиметрах от его мозга, а через пару секунд разнесет ему череп.
«Не думать ни о чем. Вглядеться в небытие».
Указательный палец нащупал спусковой крючок. Надо просто нажать — и все будет кончено.
«Закрыть глаза? Или оставить их открытыми?»
Капля пота скатилась со лба и шлепнулась на газету.
«Открой глаза и сделай это».
Он качнулся вперед и уставился взглядом в газетный лист, лежащий в двадцати сантиметрах от лица. В последний раз посмотрел на обгорелые останки самолета. На фигуру пожарного, снятого перед больницей в Монбельяре, с посиневшим младенцем на руках. Чудом спасшийся ребенок.
Палец на спусковом крючке напрягся.
23.58.
Детектив скользнул опустевшим взглядом по газетной странице. Черные строчки расплывались перед глазами. Пуля, не встретив ни малейшего сопротивления, легко пробьет висок. Одно движение пальца, всего на пару миллиметров… Он сфокусировал взгляд на вечности, и пятна типографской краски обрели четкость, как будто кто-то подкрутил объектив фотокамеры. В последний раз посмотреть на мир через это окно, пока все не потонуло в смертном тумане.
Палец. Спусковой крючок.
Широко открытые глаза.
Неожиданно Гран-Дюк вздрогнул всем телом, словно от удара электрического тока.
«Случилось невероятное! Он узнал правду!»
Палец медленно сполз со спускового крючка.
Вначале Гран-Дюк решил, что ему почудилось. Глюк. Защитная реакция мозга перед лицом неминуемой смерти.
Но нет!
То, что увидели его глаза на газетной странице, было абсолютно реальным. Бумага пожелтела, и краски выцвели, но никаких сомнений у него не оставалось.
«Вот оно, решение загадки».
Голова работала с поразительной ясностью. За все эти годы он расследовал десятки, сотни версий, но лишь теперь ему удалось ухватиться за кончик нити. Надо только потянуть за нее, и клубок распутается с пугающей простотой.
Истина оказалась очевидной.
Он опустил оружие. Из горла помимо воли вырвался идиотский смешок.
Он посмотрел на часы.
23.59.
Ему все еще не верилось, что это случилось. Руки тряслись. От затылка по позвоночнику прокатилась волна дрожи.
Он нашел разгадку!
Она с самого начала была здесь, на первой странице газеты. И терпеливо ждала своего часа. Потому что восемнадцать лет назад никто не сумел бы ее распознать. Все читали и перечитывали эту газету, вглядывались в детали и изучали подробности, но… Ни в 1980 году, ни в последующие годы догадаться о том, что ключ к тайне спрятан здесь, было попросту невозможно.
Решение лежало на поверхности. Но, чтобы наткнуться на него, необходимо было выполнить одно условие.
Одно-единственное. Совершенно безумное.
Взять в руки газету восемнадцать лет спустя.
2
2 октября 1998 г., 8.27.
«Кто же они друг другу, эта парочка? Влюбленные или брат с сестрой?»
Этот вопрос вот уже почти месяц терзал Мариам — хозяйку бара «Ленин», расположенного на перекрестке Сталинградского проспекта и улицы Свободы, в нескольких метрах от входа в университет Париж-VIII-Венсен-Сен-Дени. Бар в ранний утренний час пустовал на три четверти, и Мариам пользовалась моментом, чтобы ровно расставить столы и стулья.
Парочка сидела на своем обычном месте в глубине зала, возле окна, за маленьким столиком на двоих. Они держались за руки и смотрели друг другу в глаза. У обоих — голубые.
Любовники?
Друзья?
Брат с сестрой?
Мариам вздохнула. Ее раздражала неопределенность. В большинстве случаев она могла довольно точно сказать, кто с кем из ее студентов крутит любовь. Она задвигалась быстрее. Надо еще протереть столы и хорошо бы подмести. Через несколько минут со станции «Сен-Дени-Университет» — конечной на 13-й линии метро — хлынет толпа спешащих, взбудораженных и уже усталых студентов… Станция открылась всего четыре месяца назад, но за это короткое время совершенно преобразила квартал. Университет в Сен-Дени теперь напрямую связан с центром Парижа.
Мариам быстро расставила вокруг столов дополнительные стулья. Среди тысяч прилежных и озабоченных учебой студентов немалую долю составляли те, кто перед лекциями обязательно заглянет в «Ленин» — выпить чашку кофе и спокойно выкурить сигарету, оттягивая минуту, когда надо будет тащиться в аудиторию. «Подумаешь, опоздаю немного… А может, вообще прогулять?» Мариам привыкла к тому, что без четверти девять в ее заведении начинается столпотворение. У нее на глазах университет Париж-VIIl-Венсен-Сен-Дени, знаменитый своими гуманитарными факультетами и бунтарскими настроениями, превращался в заурядный вуз на городской окраине. Нынешняя профессура воротила нос от Парижа-VIII — им подавай Сорбонну, в крайнем случае Жюсьё…
[1] Пока здесь не было метро, преподавателям приходилось ходить через квартал Сен-Дени и тем самым более или менее проникаться атмосферой этого района. Но теперь все иначе. Едва покинув здание университета, они ныряют под землю, садятся на поезд 13-й линии и — вперед, к столичной культуре, библиотекам, лабораториям, министерствам и прочим прекрасным вещам…
Мариам повернулась к стойке за губкой и исподтишка покосилась на парочку, которая не давала ей покоя, — красивую белокурую девушку и явно робеющего в ее присутствии здоровяка-парня.
Нет, они ей все нервы вымотают. Она уже ни о чем другом думать не может.
Кто они друг другу?
Мариам ничего не понимала в системе высшего образования: все эти зачеты, модули, забастовки ни о чем ей не говорили, но она как никто знала, что такое перемена. Она никогда не читала работ Робера Кастеля, Жиля Делёза, Мишеля Фуко, Жака Лакана и прочих звезд Парижа-VIII, может, пару раз видела кое-кого из них у себя в баре или на площадке возле университета, но считала себя крупным специалистом в психологии, социологии и философии, правда, в достаточно узкой области, касающейся студентов и их взаимоотношений. Среди завсегдатаев бара у нее были свои любимчики, и она, как хлопотливая наседка, опекала их, а влюбленным раздавала советы, ничем не уступавшие рекомендациям лучших профессионалов.
Мариам еще раз посмотрела на парочку возле окна. Несмотря на весь ее опыт, несмотря на всю ее интуицию эти двое оставались для нее загадкой.
Эмили и Марк.
Она злилась, что не может с ними разобраться.
Робкие любовники или родственники?
Тайна, покрытая мраком. Мариам так и не пришла ни к какому мнению. Что-то с ними было не так. Вроде похожи, но в то же время совершенно разные. Как их зовут, Мариам знала, — она помнила по именам всех постоянных посетителей.
Парень, Марк, учился в Париже-VIII уже два года и был в «Ленине» частым гостем. Высокий, пожалуй, симпатичный, но какой-то слишком правильный, что ли… Этакий лохматый «маленький принц», чересчур мечтательный и малость неуклюжий; похож на вечного первокурсника, не знающего правил и постоянно попадающего впросак; явный провинциал, к тому же небогатый — одевается чуть старомодно, видно, на крутые шмотки денег нет… В учебе тоже серединка на половинку. Насколько она поняла из разговоров, Марк учился на юридическом факультете и изучал европейское право. Все эти два года вел себя спокойно, больше слушал, чем говорил. Теперь Мариам знала, почему.
Он ждал ее. Свою Эмили.
Она поступила в этом году, в сентябре. Значит, она года на два-три моложе его.
Кое-что общее в них было. Например, слегка просторечный выговор. Мариам затруднялась определить его происхождение, но то, что оба говорили одинаково, отметила сходу. Между тем с Эмили этот выговор не монтировался совершенно, как, впрочем, и имя — слишком простое и распространенное: Эмили. У Эмили были светлые волосы, как и у Марка, и голубые глаза — тоже как у Марка. Какие-то черты сходства между ними, бесспорно, имелись, но… Насколько неловким, простоватым, зажатым в каждом своем жесте выглядел Марк, настолько же Эмили казалась раскрепощенной и наделенной каким-то неуловимым аристократизмом, проглядывавшим в горделивой посадке головы и врожденной грации движений, которая передается по наследству от долгой череды благородных предков и достигается воспитанием в особой, привилегированной среде… Возможно, в каком-нибудь другом, знаменитом университете вроде Эколь Нормаль Сюперьёр или на великосветском приеме девушек с аурой, подобной той, что окружала Эмили, полным-полно, но здесь, в квартале Сен-Дени, она явно выбивалась из общей массы.
Еще одна загадка была связана с деньгами. Уровень жизни Эмили не имел ничего общего с тем, что мог себе позволить Марк. Мариам умела с одного взгляда определить, где и почем куплены тряпки, в которых ходят ее студенты, — в «Н&М» или в «Заре», у «Дженнифер» или у «Ив Сен-Лорана»…
До «Ив Сен-Лорана» Эмили, похоже, не дотягивала, но совсем чуть-чуть. Ее одежда отличалась простотой и элегантностью: оранжевая шелковая блузка и черная, асимметричного покроя юбка стоили, надо думать, небольшого состояния. Вывод: даже если Эмили и Марк родились и жили в одном и том же городе, они принадлежали к разным кругам общества.
При этом они были неразлучны.
Между ними существовала неподдельная близость — за месяц-другой совместной учебы такая просто не успевает сложиться. Они производили впечатление людей, знакомых с детства. Эта близость проскальзывала в тысяче мелких, привычных до автоматизма знаков внимания, какие Марк оказывал Эмили, — достаточно было посмотреть, как он касается рукой ее плеча, как отодвигает для нее стул, как придерживает перед ней дверь или наполняет ее бокал…
Мариам с легкостью расшифровала эти проявления заботы: так старший брат ведет себя с младшей сестрой.
Она протерла стул и со стуком поставила его на место, не переставая думать о странной парочке.
Эмили поступила в Париж-VIII в сентябре. Как будто приехала на подготовленную Марком площадку. Как будто он два года держал для нее место в аудитории и стол у окна в баре «Ленин». Мариам догадывалась, что учится Эмили блестяще, что она из тех студентов, что все схватывают на лету и полны честолюбивых помыслов. Изучает искусство или литературу. От Мариам не укрылось, с какой заинтересованностью Эмили читала учебники и другие книги, с какой легкостью, буквально по диагонали, просматривала конспекты, над которыми Марк сидел часами.
Выходит дело, все-таки брат и сестра? Несмотря на социальные различия?
Ага, как же! Марк был влюблен в Эмили.
Не видеть этого мог разве что слепой.
Он любил ее. И никакой не братской любовью. Страсть, пожиравшая его изнутри, не могла укрыться от зоркого ока Мариам. Ошибка исключена.
Мариам понимала, что больше ничего не понимает.
Она следила за ними уже почти месяц. Любопытство было сильнее ее. Порой ей удавалось заметить у них на столе надписанную тетрадь с конспектами. Так что их фамилию она знала.
Марк Витраль.
Эмили Витраль.
Но даже общая фамилия не решала загадки. Логично предположить, что перед ней брат с сестрой. Тогда откуда эти касания, от которых явственно отдает инцестом? Она своими глазами видела, как Марк гладил Эмили по спине. Конечно, они могут быть женаты… Это в восемнадцать и двадцать лет? При том что оба студенты? Случай маловероятный, но не невозможный. Или они однофамильцы? Нет, в такие совпадения Мариам не верила. Если только они не дальние родственники. Какая-нибудь запутанная семейная история с приемными детьми и прочим в том же духе…
Мариам с яростью протирала и передвигала стулья, на что чашки за барной стойкой отзывались возмущенным звяканьем.
Судя по всему, Эмили очень привязана к Марку. Но во взглядах, которые она бросала на него, особенно когда думала, что на нее никто не смотрит, читались чувства более сложные, чем любовь. Казалось, ее гложет изнутри какая-то боль… Эта глубоко запрятанная печаль выделяла Эмили из толпы беззаботных студенток и придавала ей особое очарование. Завсегдатаи бара «Ленин», принадлежащие к мужскому полу, дружно пялились на нее, но ни один не смел за ней приударить — ее отстраненность словно держала их всех на расстоянии.
Всех, кроме Марка!
Он и находился здесь только ради Эмили. Не ради учебы, не ради науки. Исключительно ради нее — чтобы быть рядом и защищать.
«Телохранитель».
Уж это-то Мариам сразу поняла.
«Но остальное? Что же все-таки их связывает?» Мариам не раз и не два заводила с Эмили и Марком разговоры на самые разные темы, но так ничего и не выпытала.
«А, ладно, что толку зря голову ломать? В один прекрасный день она все узнает».
Она торопливо протирала последний стол, когда Марк махнул ей рукой.
— Мариам! — позвал он. — Принеси нам два кофе, пожалуйста. И стакан воды для Эмили.
Мариам усмехнулась про себя. Марк никогда не заказывал кофе, если приходил один. А вот если был с Эмили — всегда. Большую чашку.
— Сейчас принесу, голубки, — ответила Мариам.
Она назвала их так намеренно, чтобы подразнить.
Марк смущенно улыбнулся. Эмили — нет. Она сидела с низко опущенной головой. Мариам только сейчас заметила, что Эмили нынче утром выглядит просто ужасно, как человек, всю ночь не сомкнувший глаз. Ее вежливая улыбка и безупречный, как всегда, наряд могли обмануть кого угодно, но только не Мариам. «Готовилась к важному экзамену или зачету? Спешно дописывала курсовую?
Нет, учеба тут ни при чем».
Мариам вытряхнула в ведро кофейную гущу, сполоснула фильтр и включила кофемашину. Две чашки эспрессо.
Случилось что-то серьезное.
Впечатление такое, словно Эмили собирается сообщить Марку крайне неприятную новость. Мариам на своем веку перевидала сотни прощальных свиданий. Сначала — бурное объяснение, а потом парень остается понуро сидеть перед своей чашкой кофе, а девушка уходит, чуть смущенная, зато свободная. Глядя сейчас на Эмили, можно было предположить, что она всю ночь мучительно раздумывала, но к утру приняла окончательное решение — и плевать на последствия.
Мариам медленно шла в дальний угол бара «Ленин», держа в руках поднос с двумя чашками кофе и стаканом воды.
Бедный Марк. Неужели он еще не догадался, что его дело — швах?
Уж в чем в чем, а в бестактности Мариам никто бы не упрекнул. Она молча поставила на стол чашки и стакан, развернулась и удалилась, даже не стараясь прислушаться к чужому разговору.
3
2 октября 1998 г., 8.41.
Марк подождал, пока Мариам отойдет подальше. Затем наклонился к прислоненному к стулу рюкзаку, порылся в нем и достал небольшую квадратную коробочку, завернутую в серебряную бумагу.
— С днем рождения, Эмили! — весело сказал Марк.
И протянул девушке подарок.
Эмили воззрилась на него с притворным негодованием.
— Марк! — сердито произнесла она. — За последнюю неделю ты поздравляешь меня уже в третий раз! Хотя прекрасно знаешь, что мне ничего не нужно…
— Тсс. Открой.
Эмили нахмурила брови и развернула упаковку. В коробочке лежало серебряное украшение. Причудливой формы крест: на концах нижней и боковых перекладин — ромбики, наверху — большой круг, увенчанный короной. Эмили взяла в руки крест.
— Марк, ты с ума сошел…
— Это туарегский крест! Вроде бы существует двадцать одна их разновидность. В каждом городе Сахары — своя. Этот крест из Агадеса. Тебе нравится?
— Ну конечно, нравится. Но…
Марк не дал ей договорить:
— По преданию, оконечности креста представляют собой четыре стороны света. Тот, кто дарит другому такой крест, преподносит ему в дар весь мир.
— Я слышала эту легенду, — тихо ответила Эмили. — «Дарю тебе все четыре стороны света, потому что мне не дано знать, где ты умрешь».
Марк не сдержал смущенной улыбки. Разумеется, Эмили отлично разбирается в туарегских крестах — как, впрочем, и во всем остальном. Они немного помолчали. Эмили протянула руку к чашке. Марк машинально сделал то же. Его пальцы скользнули вперед в надежде соприкоснуться с пальцами Эмили, но замерли на полпути, и рука бессильно опустилась на стол. У Эмили на безымянном пальце красовалось кольцо. Золотое кольцо тонкой работы со светлым сапфиром — великолепное старинное украшение, без сомнения, ценой в целое состояние. Марк видел его в первый раз. В его душе поднялась волна ревности, затуманившая взор, — так случалось всякий раз, когда с Эмили происходило что-то, о чем он не знал и что заставляло его почувствовать, что между ними — пропасть.
— Это… Это кольцо… — с трудом выдавил он. — Это твое?
— Нет, не мое. Украла сегодня утром в ювелирном на Вандомской площади!
Марк ничего не сказал. У него дергалось веко. По сравнению с этим кольцом туарегский крест, стоивший ему трех ночных дежурств плюс выходные в отделе связей с клиентами компании «Франс Телеком», где он подрабатывал, смотрелся дешевой побрякушкой. «Ну да, Лили уже убрала подаренное им африканское украшение назад в футляр. А антикварное кольцо и не подумала снять с пальца…»
Он через силу глотнул кофе и пробормотал:
— Откуда оно у тебя?.. Кто-то подарил? На день рождения?
Эмили медленно опустила глаза:
— В каком-то смысле, да. Долго объяснять. Красивое, правда?
Чуть помолчав, она добавила:
— Я все тебе расскажу. Не злись. И вообще не бери в голову. Кольцо — ерунда.
Она накрыла его руку своей.
«Не бери в голову. Кольцо — ерунда».
Эти слова привели Марка в смятение. «Что она хотела ими сказать?» Лили сегодня утром выглядела ужасно, как будто не спала всю ночь. Но пыталась ему улыбаться, по привычке подливая себе в кофе немного воды. И вдруг, словно решившись на что-то, вскинула голову и посмотрела на него взглядом, в котором загорелись живые искры. Отпила немного из чашки, сунула руку в сумку и извлекла из нее светло-зеленую общую тетрадь.
— Держи, — сказала она, протягивая тетрадь Марку. — Я тоже хочу сделать тебе подарок.
Марка окатила новая волна тревоги.
— Что это?
— Записи Гран-Дюка, — быстро ответила Эмили. — Он принес мне ее позавчера. На второй день после дня моего рождения. Вернее сказать, положил мне в почтовый ящик. Или попросил кого-то положить. Я нашла ее утром.
Марк осторожно потрогал тетрадь. У него опять задергалось веко.
Тетрадь. Записи Гран-Дюка. Теперь он понял. Эмили провела последние двое суток за чтением этой тетради. Результаты восемнадцати лет расследования, которое вел этот сумасшедший частный сыщик. Целая жизнь. Жизнь Эмили — день в день.
«Ничего себе подарочек на день рождения!»
Марк вглядывался в лицо Эмили, пытаясь угадать, о чем она думает. «Что она обнаружила в этой тетради? Какую истину? Нашла себе новую личность? Обрела спокойствие? Или не нашла ничего? Одни вопросы — без ответов…»
Но лицо Эмили оставалось непроницаемым. В эту игру ее не переиграешь. Как ни в чем не бывало подливала воду себе в стакан, словно исполняя привычный ритуал, и пила маленькими глотками.
— Как видишь, Марк, в конце концов он мне ее отдал. Как и обещал. Подарил мне правду. В честь моего вступления во взрослую жизнь.
Эмили рассмеялась — скорее нервно, чем непринужденно. Марк все не решался взять в руки тетрадь.
— Ну и… — не выдержал он. — Что он там пишет, в этой тетради? Что-нибудь важное? Ты… Ты теперь знаешь?
Эмили его словно не слышала. Демонстративно отвернувшись, она изучала взглядом площадь перед университетом, заполнявшуюся студентами.
— Знаю что?
Марк испустил вздох отчаяния. «Знаешь, за что этому проклятому сыщику столько лет платили деньги? Знаешь, кто ты на самом деле, Лили? Кто ты?» Эти слова рвались из него, но он не осмелился произнести их вслух.
Эмили рассеянно поигрывала своим кольцом. Ее как будто окутало облаком равнодушной усталости. Растущее волнение Марка волновало ее меньше всего.
— Теперь твоя очередь, Марк. Ты тоже должен прочитать эту тетрадь.
Мысли беспорядочно метались у Марка в голове. Он даже чуть было не забыл про странное кольцо, невесть откуда появившееся на руке Эмили. «Кто подарил его ей? Когда? Зачем?» Он увидел, как она подталкивает к нему тетрадь и услышал свой собственный голос, произносящий:
— Хорошо, стрекозка. Я ее прочту, эту чертову тетрадь.
Чуть поколебавшись, он спросил:
— Ты как? Нормально?
— Конечно. Все в порядке.
Эмили опустила губы в чашку и заставила себя сделать глоток.
«Какой там в порядке!»
У Эмили что-то стряслось. Скорее всего, она что-то узнала из тетради Гран-Дюка.
«Узнала, кто она такая?»
— А записку он не приложил? Я имею в виду, к тетради?
— Нет. Да и зачем? Там и так все написано.
— И?..
— Сам прочти. Будет лучше, если ты прочтешь сам.
— А где сейчас Гран-Дюк?
Взгляд Эмили затуманился, словно знание, которым она обладала, было столь ужасно, что у нее язык не поворачивался его озвучить. Она не отрываясь смотрела на часы.
— Тебе что, пора бежать? — встрепенулся Марк.
— Да. У меня утром нет лекций. А у тебя есть! В десять ноль-ноль. Европейское конституционное право. А потом семинар у молодого дарования Грандена! Так что я пошла, Марк.
Марк скривился:
— Ты куда?
Эмили вылила в чашку последнюю каплю воды, медленно выпила и подняла на Марка взгляд усталых глаз. Затем наклонилась к сумке и почти тотчас снова выпрямилась.
— У меня… У меня есть для тебя еще один подарок.
И она протянула ему завернутый в подарочную бумагу предмет размером чуть больше спичечного коробка.
Марк застыл.
Его охватило предчувствие несчастья. Эмили вела себя до ужаса неестественно. Изображала веселье, прикидывалась беззаботной.
— Но только сейчас не открывай, — вдруг сказала Эмили. — Откроешь после того, как я уйду. Не раньше чем через час! Обещай! Учти, я тебе доверяю. Представь, что мы играем в прятки. Ты должен дать мне время спрятаться. Закрой глаза и сосчитай, ну, допустим, до тысячи…
Похоже, Эмили собрала в кулак последние остатки самообладания, чтобы превратить свою просьбу в шутливую игру. Но Марка ее потуги не обманули.
— Обещаешь? — настойчиво переспросила Эмили.
Марк смиренно кивнул. Их взгляды встретились. Первой не выдержала и мигнула Эмили.
— Боюсь, ты меня надуешь. Я тебя знаю, ты упрям, как осел. Не успею я выйти за дверь, как ты бросишься открывать подарок…
Марк не стал с ней спорить. Эмили подняла свою красивую руку.
Опять это проклятое кольцо.
— Мариам?
Хозяйка бара словно только и ждала приглашения. В долю секунды она оказалась возле стола, за которым сидели Марк и Эмили.
— Мариам, я хочу поручить тебе одно важное дело. Вот, возьми это. Отдашь Марку ровно через час и ни минутой раньше. Он будет тебя уговаривать, попытается подкупить или запугать, но ты не поддавайся. Кстати, проследи, пожалуйста, чтобы через час он отправился на лекцию. Аудитория В318. И пусть не опаздывает!
Мариам взяла у нее из рук маленький пакет.
— Мариам, я тебе доверяю.
Что ей оставалось? Эмили вскочила, сунула в сумку футляр с туарегским крестом и чмокнула Марка в щеку. Или в краешек губ? Нарочно, что ли, чтобы подразнить Мариам?
Эмили толкнула стеклянную дверь бара «Ленин» и исчезла, смешавшись на площади с толпой студентов. Была — и нет.
Дверь за ней закрылась.
Мариам сжала в ладони пакет. Разумеется, она сделает, как просила Эмили, хотя эта игра совсем ей не нравится. За долгие годы Мариам насмотрелась на влюбленные парочки в ссоре. Если девушка решила бросить парня, она чего только ни придумает. Диву даешься, какая у девчонок богатая фантазия.
И Эмили из их числа.
От всей этой сцены за милю несло фальшью. Эмили сбежала, оставив ей подарок для Марка, больше всего напоминавший мину замедленного действия. «Как только Марк ее отпустил? Хороший он парень, но до чего наивный…» Мариам так и не пришла ни к какому определенному выводу относительно того, кем ему приходилась эта девушка — сестрой, женой, любовницей или просто подругой; она по-прежнему не понимала, что их связывает, но точно знала, что задумала Эмили.
Порвать эту связь.
4
2 октября 1998 г., 9.02.
Марк смотрел на хлопочущую за стойкой бара Мариам. Не переставая принимать заказы, она сунула переданный Эмили пакет в ящик кассы. По тому, как она покосилась на него, Марк понял: нечего и думать, что удастся ее уговорить. Женская солидарность. Он в отчаянии уставился на лежащую на столе зеленую тетрадь Кредюля Гран-Дюка. Эмили хорошо знала что делает. До начала занятий у него еще целый час. Первым в расписании идет скучный до зевоты семинар по европейскому конституционному праву под руководством молодого препода, который половину времени тратит на болтовню по мобильному телефону. Эмили все рассчитала. Заманила его в ловушку. Надо же ему как-то убить этот час.
В «Ленине» уже было не протолкнуться. Какой-то верзила поинтересовался, можно ли ему присесть к Марку за стол, и тот рассеянно кивнул. На красно-белых часах с маркой «Мартини» было 9.03. Понимая, что выбора у него нет, Марк все же медлил открывать тетрадь. Медленно провел рукой по гладкой поверхности картонной обложки. Чуть выждал и снова поднял глаза. Черные стрелки часов не сдвинулись ни на миллиметр, словно приклеенные.
9.04.
Марк вздохнул.
К кофе он так и не притронулся. Да не станет он его пить! Он вообще не любил кофе. Пожилой профессор, пристроившийся возле стойки с кружкой пива и номером «Ле-Паризьен», с вожделением смотрел на его место. Марк с большим удовольствием уступил бы ему стул, а сам убежал догонять Эмили, швырнув тетрадь в мусорное ведро.
Он перевел взгляд за окно, пытаясь отыскать в многолюдной студенческой толпе силуэт Эмили. Вот если бы они преградили ей путь, а потом расступились, чтобы он смог увидеть ее и броситься к ней… У него вдруг защипало в носу. Марк почувствовал, как заколотилось сердце, а в горле появился ком. Он давно научился распознавать первые симптомы болезни — тахикардия, сбой дыхания. Зря он смотрит на площадь.
Он отвернулся от окна, и ему сразу задышалось легче.
Пальцы снова легли на светло-зеленую тетрадь.
Эмили выиграла. Как всегда. Хочешь не хочешь, но придется и ему отправиться на встречу с прошлым.
Марк глубоко вздохнул и открыл тетрадь. Гран-Дюк писал мелким убористым почерком, ровным, хотя и не каллиграфическим. Абсолютно понятным.
Марк наклонился к тетради. И нырнул в синие волны букв, слов и строк — словно бросился вниз головой в океан сомнений.
Дневник Кредюля Гран-Дюка.
Все началось с катастрофы. Думаю, что до 23 декабря 1980 года никто — или почти никто — и слыхом не слыхивал про Мон-Террибль. В том числе и я. Мон-Террибль — одна из не самых больших вершин массива Юра, на границе Швейцарии и Франции, возвышающаяся в излучине реки Ду; с французской стороны она граничит с коммуной Монбельяр, со швейцарской — с кантоном Порантрюи. Ничем не примечательная гора высотой 804 метра, на склонах которой пасутся коровы. Однако забраться на нее не всегда бывает легко, особенно зимой, когда она занесена снегом. Название «Мон-Террибль» если кому и известно, то, может, паре-тройке историков — во времена Революции так именовался франко-швейцарский департамент. Но с тех пор утекло много воды, и про гору все забыли, не считая сотни-другой местных жителей, между собой, кстати, величающих ее коротко «Мон-Терри». Разумеется, когда в ночь с 22 на 23 декабря на юго-западный, французский, склон рухнул аэробус 5403 «Стамбул — Париж», журналисты предпочли полное название. Поставьте себя на их место: «трагедия на Мон-Террибль»
[2] звучит куда как выразительнее, чем «трагедия на Мон-Терри»!
Возможно, люди о ней еще помнят. Возможно, нет. Авиакатастрофы в наши дни — не редкость, и они похожи одна на другую. За несколько месяцев до описываемого мною случая на Канарах, близ Тенерифе, разбился «Боинг-747». Сто сорок шесть погибших. На следующий год, 1 декабря 1981 года, «Дуглас ДС-9», выполнявший рейс «Любляна — Аяччо», врезался на Корсике в гору Сан-Пьетро: сто восемьдесят жертв. В истории Корсики это единственная авиакатастрофа. Про нее все точно забыли — кроме корсиканцев, естественно. А вот про крушение самолета близ горы Сент-Одиль
[3] еще помнят — пока эстафету не подхватит кто-нибудь еще.
Но в 1981 году все дружно заговорили о «черной серии».
Чушь полная! Достаточно посмотреть статистику. Вы уж мне поверьте, я обшарил все сайты, посвященные авиационным катастрофам, включая 1001crash.com. Зайдите на него сами и своими глазами убедитесь, насколько точная информация там приведена. Число погибших, технические подробности, чуть ли не посекундное описание последних мгновений перед роковым падением. Это кажется невероятным, но составители сайта установили, что за последние 40 лет самолеты терпели крушение больше 1500 раз, в результате чего погибло двадцать пять с лишним тысяч человек… Подсчитайте сами: получается примерно 40 авиакатастроф в год. Иными словами, каждую неделю в мире разбивается самолет, и далеко не всегда это происходит в Китае или над сибирской тайгой…
Что ж тут удивляться, что про трагедию на Мон-Террибль люди довольно быстро забыли. Что такое сто восемьдесят шесть погибших? Пыль. Звездная пыль…
Да я и сам в то время не обратил на этот случай внимания. Ну, услышал сообщение по радио… И думать про него забыл. В то утро я был в городе Андае и сидел в засаде. Я тогда расследовал в одном казино финансовые махинации, за которыми явственно маячили баскские террористы. Работенка — не соскучишься. В ту пору я охотно брался за горячие дела, можно сказать, специализировался на них. Частным сыском я занимался уже почти пять лет, потратив предыдущие двадцать на игры в наемника в разных уголках земли. Мой возраст приближался к пятидесяти. В наследство от бурного прошлого мне остались в кашу раздробленная бедренная кость и перекрученный не хуже веревки позвоночник. Когда приходилось вести скрытое наблюдение, я толстел на килограмм в неделю — чтобы от него избавиться, у меня уходил в лучшем случае месяц. Короче говоря, в шкуре частного детектива я чувствовал себя вполне комфортно, даже если удача сопутствовала мне далеко не всегда.
Новость о крушении самолета я, как и все, услышал по радио, когда сидел в машине на парковке перед казино Андая, и пропустил ее мимо ушей. Откуда мне было знать, что не пройдет и нескольких месяцев, и эта катастрофа станет для меня смыслом жизни. Вот ведь ирония судьбы!
Аэробус 5403 «Стамбул — Париж» врезался в гору Мон-Террибль ночью 23 декабря, если точнее — в ноль часов тридцать семь минут. Никто так и понял, что именно стало причиной крушения. Зима в тот год выдалась скорее мягкая, но накануне утром повалил снег и продолжал идти весь день. К вечеру поднялся буран. Мон-Террибль напоминает нечто вроде ступеньки между швейцарской и французской частями массива Юра. Видимо, пилот ее просто-напросто не заметил. Во всяком случае, так говорили тогда. Действительно, чего проще — свалить вину на бедолагу-летчика, вместе с остальным экипажем и пассажирами сгоревшего в пламени вспыхнувшего пожара. «А как же черный ящик?» — спросите вы. А никак. Все, что удалось вытянуть из черного ящика, это то, что самолет летел на слишком малой высоте, а пилот потерял управление машиной. Ассоциация жертв авиакатастроф и родственники погибшего летчика пытались выяснить, что произошло в реальности, но безуспешно. Так что в конечном итоге катастрофу списали на летчика, снегопад, буран, гору, рок, проклятый закон Мёрфи, в соответствии с которым если что-то плохое может случиться, то оно обязательно случается, и, конечно, на невезуху… Был и суд, а как же. Семьи погибших требовали расследования. Но за его ходом никто не следил. Публику интересовало не это.
Самолет рухнул в ноль часов тридцать семь минут. Эксперты установили это задним числом, потому что свидетелей происшествия не было — кроме пассажиров, от которых не осталось ничего, даже разбитых часов с замершими в миг удара стрелками. Перед Рождеством экологи насмерть бились за спасение каждой елочки в области Юра. Аэробус в несколько секунд уничтожил елок больше, чем смогли бы извести все окрестные жители, празднуя Новый год сто лет подряд. Те, что не попадали под массой упавшего самолета, сгорели в огне пожара, хоть и утопали в снегу. Самолет прочертил по лесу полосу длиной в несколько сот метров, после чего рухнул вниз и взорвался. И горел потом всю ночь.
Первые спасатели прибыли на место катастрофы только час спустя. Пока получили сигнал, пока добрались — в окрестностях пяти километров на тот момент не оказалось ни одной машины. Тревогу подняли жители долины, заметившие над лесом черный дым. Использовать вертолеты не удалось из-за снегопада. Пожарной команде пришлось взбираться пешком, по горящей просеке. К утру буря улеглась, и Мон-Террибль на несколько часов сделался центром мира. Кажется, потом был судебный процесс, хотя я не уверен. Во всяком случае, какое-то расследование, призванное установить, почему помощь подоспела так поздно, провели, но оно мало кого интересовало. Публику эти детали оставили равнодушной.
Спасатели, должно быть, рассуждали так: зачем спешить, все равно в живых уже никого нет. Именно эта мысль, по всей вероятности, посетила каждого из них при виде смятого в гармошку и объятого пламенем остова самолета. Но пожарные — народ добросовестный, даже в половине второго ночи, даже в горах Юра, даже в буран. И они тщательно обыскали местность — зря, что ли, спешили? Не для того же они примчались сюда, чтобы погреться у гигантского костра, сожравшего весь горный склон и превратившего снежный покров в грязную сажу, а тела ста шестидесяти восьми пассажиров — в угли.
Они осмотрели каждый квадратный метр леса, утирая слезы, выступавшие от разъедавшего глаза дыма и ужаса представшей им картины. Находку совершил молоденький пожарный из бригады города Сошо, Тьерри Мушо. Пусть вас не удивляет, что спустя столько лет я привожу вам все эти подробности. Просто поверьте мне, что так все и было. Впоследствии я проговорил с ним наедине несколько часов, пытаясь секунду за секундой восстановить тогдашние события и заставляя его вспоминать каждую, даже самую пустяковую, мелочь. В ту ночь он не сразу сообразил, в чем дело. Вначале ему показалось, что он наткнулся на мертвое тельце. Детский трупик. Тем не менее это было единственное не сгоревшее в огне тело пассажира аэробуса. Ребенок был совсем крошечный, младенец не старше трех месяцев от роду. Во время падения самолета его выбросило из левой двери аэробуса, частично смявшейся при контакте с землей. Так впоследствии утверждали эксперты, пытавшиеся определить, какое место в салоне занимали ребенок и его родители. Не волнуйтесь, позже я к этой теме еще вернусь. Наберитесь терпения…
Мушо — тот самый молодой пожарный — решил, что нашел безжизненное тело: еще бы, младенец больше часа пролежал на снегу. Однако, наклонившись пониже, он обнаружил, что и лицо, и ручки, и ножки ребенка, хоть и бледноваты, но не смертной бледностью. Младенец лежал метрах в тридцати от горящего самолета. Очевидно, его согревал жар этого чудовищного костра. Тогда молодой пожарный из Сошо немедленно, как его и учили, сделал ребенку искусственное дыхание и — очень осторожно — массаж сердца. Выбирая профессию, он и подумать не мог, что ему придется спасать новорожденного малыша, да еще в таких условиях…
Ребенок еще дышал, хоть и слабо. Несколько минут спустя к месту катастрофы подоспели врачи, взявшие заботы о нем на себя. Впоследствии медики подтвердили, что жизнь младенцу — это оказалась девочка с невероятно синими для столь юного возраста глазами, судя по белой коже, француженка, — спас исходящий от горящей машины жар. Малютку отбросило достаточно далеко от самолета, чтобы не пострадать от огня, но в то же время достаточно близко, чтобы не замерзнуть в ночном лесу. Чудовищная ирония судьбы: ей не дал умереть пожар, унесший жизни остальных пассажиров, в том числе ее родителей. Во всяком случае, именно это заявили врачи, объясняя чудесное спасение ребенка.
Потому что спасение действительно было чудом!