Глава 8


Брешиа, май 2005




Прошло пять суток с той ночи (да, было три часа ночи, а не дня), когда мы с Ларой, немного перепив, разговаривали в доме моих бабушки и дедушки. С тех пор я постоянно проводила с ней время.

По утрам я просыпалась и хотела с ней встретиться, а то, что совсем недавно мы были незнакомы друг с другом, не уменьшало нашего желания видеться, а, наоборот, только увеличивало его.

Наша дружба была похожа на спонтанный роман, на цветок, на какое-то необъяснимое явление природы. Надо сказать, это Лара захотела продолжить общение — я не навязывалась, клянусь. Мы провели вместе целый день после ночного разговора. Я рассказала, как встретила Луку в районной администрации, в бассейне. Мой номер телефона дала ему Джада, кто же еще? Он писал мне сообщения. Кстати, ни слова не сказал о моих поисках. Я пока совершенно забросила их.

Дружба с Ларой поглотила меня полностью.

Лара очень странно отреагировала, когда я рассказала ей о Луке. Она слушала, отведя взгляд, и тогда мне пришло в голову, что они могут быть парой. Но не думаю, что она оставалась бы спокойной, если бы ее парень проявлял знаки внимания другой женщине. Нет. Она бы уже врезала мне.

Так и не узнав, в чем причина, я решила больше не поднимать эту тему. Возможно, они познакомились в баре, он ей приглянулся, а Лука ее отверг. Никому бы не понравилось постоянное напоминание о собственной неудаче. Мне не хотелось, чтобы Лара отдалялась, особенно сейчас, после нашего знакомства.

Дело в том, что мы с Ларой могли встретиться миллион раз, но судьба нас разводила. И продолжала разводить до недавних пор. Оказалось, что Ларина двоюродная сестра работает поваром в столовой моего университета. Мы обращались к одному и тому же знаменитому лору в Риме, прием у которого вставал в круглую сумму, и даже в один и тот же год. И обе любим читать.

Возможно, совпадения ничего и не стоят, но я придавала им большое значение. Мы с Ларой были… как две ветви одного дерева. И между ветвями не оставалось пространства для мужчины. Лука постоянно звонил и писал, спрашивал: «почему ты не отвечаешь?», «я думал, мы хотим сходить куда-нибудь хотя бы раз, я не прошу многого» и «по крайней мере разреши зайти к тебе домой, давай поговорим». Я ему не отвечала. Даже составила список веских причин, по которым не хотела его видеть:


Не понимаю, почему он не сдается.



Из-за ситуации с Ларой?



Предложил зайти ко мне домой и поговорить, а сам не пришел!



Не хочу терять с ним время, которое могу провести с Ларой.



Боюсь ли я свидания с ним?



Боюсь…


Я порвала листок.



Стоял вечер. Прекрасный вечер, один из тех, когда ощущаешь себя в гармонии с временами года, их сменой… Я думала, что не создана для такого спокойствия.

Мы с Ларой взяли противень с нашим ужином, сели с ним под окном дома бабушки и дедушки и принялись за кускус, который приготовил Роберто.

Оказалось, что, хотя у Лары есть ребенок, у нее остается достаточно свободного времени после закрытия бара. Роберто не возражал или даже не осознавал, что она задерживается после работы. Мне же было все равно. Главное, что она могла оставаться у меня до шести-семи утра, как уже бывало.

Мы задумывались о собственной ориентации, рассуждали, допустима ли мысль, что мы друг в друга влюбились. Но, к сожалению, нет. Окажись все так просто, многое в наших отношениях встало бы на свои места и наладилось. Но дело было не в физическом или эмоциональном влечении. В нашем случае речь шла о женской дружбе. Мы нравились друг другу, у нас было много общего, а такое у девушек встречается нечасто. Обычно девочки либо дружат с детства, либо ненавидят друг друга до глубины души.

— Мне кажется, ты бывала здесь раньше, — сказала я, отскребая кускус со дна противня деревянной ложкой. Мне никак не удавалось насытиться общением с Ларой.

— Да ты что? Когда? Я выросла в городе, ты же знаешь.

Знаю. Перед тем как переехать сюда, они с Роберто много лет жили в Милане.

— Да… Но, так или иначе, ты здесь бывала. У меня чувство, что дом принадлежит тебе настолько же, насколько и мне.



Сигнал.

Он разбудил меня. Сигнал изо дня в день напоминает, что, если сегодня я снова не надену слуховой аппарат, останусь глухой. Последние несколько дней я чувствовала себя паршиво, потому что мало спала.

Сейчас, сейчас, минутку. Чертов сигнал.

Где я оставила слуховой аппарат?

Я скатилась с тетушкиной кровати. Матрас сдулся, а искать насос не хотелось. Я не видела смысла спать на полу. Когда я чувствовала, что скоро свалюсь с ног, то ложилась на тетушкину кровать, не снимая легкого одеяла, и дремала несколько часов. Спала я тревожно, потому что все время боялась увидеть сон, в котором появится она, шестнадцатилетняя, улыбающаяся и уверенная, как на фотографии, и скажет мне, что я всё делаю неправильно, всё. Прямо сейчас я не хотела испытывать угрызения совести.

Ну вот, теперь можно было вернуться в реальный мир и слышать не только биение сердца и работу других органов. Но сегодня утром, чтобы прийти в себя, ритуала со слуховым аппаратом было недостаточно: мне предстояло познакомиться с Анжелой, дочерью Лары. Мы договорились вместе отвести ее в библиотеку, и меня охватило беспокойство.

Я волновалась, что девочка увидит слуховой аппарат и удивится. Захочет что-то у меня выяснить, попросит что-нибудь почитать ей, задаст простой вопрос, а я не пойму. В голову лезла всякая чушь, и я прекрасно знала, что это чушь. Анжела — дочь Лары, она уже ко всему привыкла. Я хорошо помнила, как после операции мне объясняли, что мою проблему решили, а слуховой аппарат последнего поколения, как сказала бы Лара, позволит мне чувствовать себя наравне с другими. Но мне казалось, что все эти разговоры — полная ерунда. Я до сих пор боялась отличаться от остальных.

Я стала больше ругаться. Может, даже на расстоянии сказывалось мамино влияние. Нужно было позвонить Каю и спросить, как там дела. Наберу его позже.



До собора мы добрались одновременно, Лара и Анжела шли мне навстречу. Небо затянуло тучами, но солнце пробивалось сквозь них. Как приятно.

Лара держала девочку за руку. Они подошли ко мне. Малышка со светлыми вьющимися длинными волосами была очень красивой.

— Это Чечилия. Поздоровайся, скажи «привет», — подбодрила ее Лара. Я присела, чтобы заглянуть в карие глаза Анжелы, такие же серьезные, как и у ее матери.

— Привет, Анжела, — поздоровалась я, не прикасаясь к ней. — Пойдем посмотрим книжки?

Она улыбнулась и протянула мне руку.

Повезло, что Анжела от природы дружелюбная. Я поднялась. Сердце стучало быстро, очень-очень быстро. Мы с Ларой переглянулись. Все прошло хорошо. Мы с ней не смогли бы и дальше дружить, если бы Анжела меня не приняла.

Я держала девочку за руку, Лара шла впереди и ни разу не обернулась, чтобы проверить, как мы. Я боялась, что Анжела убежит от меня, упадет и начнет плакать. Но вместо этого она начала коротенькими фразами рассказывать, что видит вокруг: лыжий котенок пелеходит дорогу, мама класивая, хочу молозеное...

Я старательно следила за разговором, а когда она устала, даже взяла ее на руки, притом что я никогда ни к кому не прикасаюсь, особенно к детям. Не знаю, почему я так нуждалась в том, чтобы Анжела полюбила меня, ведь я ей никто. Но сейчас для меня не было ничего важнее, чем те два часа, которые я проведу с Ларой и ее почти двухлетней дочерью.



Я стояла у полок с книгами по истории феминизма. Лара искала роман Стивена Кинга, который еще не читала. Анжела сидела с волонтером в комнате для детей, слушала сказку о Пиноккио.

Мы с ней вдвоем посидели на цветных подушках, разложенных для дошколят, почитали книгу о приключениях Дональда Дака и посмеялись. Анжела была очень умной для своего возраста. Не то чтобы я много знала о детском развитии, но не думаю, что в два года многие дети обладают таким обширным словарным запасом и так легко складывают слова в предложения, как она.

Лара умница, рано приучила Анжелу к книгам. Умница и счастливица: ей повезло, не у всех такие беспроблемные дети. Мы с ней хорошо это знали.

В конце стеллажа я встретилась с Ларой. Ее большие карие глаза были настолько темными, что казались черными.

— Признавайся: любимая книга на итальянском языке? — спросила она.

В последние дни мы часто играли в угадайку, пытаясь нащупать вкусы друг друга. Все началось со страхов — Лара тоже терпеть не может яйца. Нас ждала череда удивительных совпадений. Удивительных в том числе потому, что ничего сверхъестественного в них не было. Да, в некоторых вещах мы не сходились во мнении, например насчет татуировок — я их не делаю просто потому, что ненавижу свое тело и не вижу смысла украшать его. В остальном же наши предпочтения оказались почти одинаковыми. Та же страсть к винтажной одежде, к фильмам о Второй мировой войне, к античным писателям. У нас даже аллергия на одно и то же: у обеих отекает язык от дыни, а когда приходится взаимодействовать с внешним миром, скручивает живот.

Только, в отличие от меня, все эти годы Роберто вынуждал ее выходить на улицу и постоянно что-то делать. В результате она стала работать в баре и зажила нормальной жизнью, если так можно сказать.

— Хорошо. Любимая итальянская книга. Одна минута, чтобы найти ее.

Мы перешли в раздел с художественной литературой и обе посмотрели на разделитель с буквой К.

— Весь Кальвино? — спросила она секунду спустя.

— Весь Кальвино, — подтвердила я, — или почти весь. Должна признаться: не хватает «Тропы паучьих гнезд».

Лара с потрясенным видом взъерошила волосы. Я рассмеялась.

— Знаю. Я заглажу свою вину.

— Тебе понравится. И эта тоже, сразу после…

Она доходит до буквы «Ф», ищет что-то.

— Жаль, ее нет.

— Что ты хотела мне посоветовать?

Лара отвлеклась на Анжелу, которая дослушала историю про Пиноккио и вышла из комнаты для детей. Она взяла ее на руки и поправила завернувшийся подол платьица.

— Книгу, которую мне дал учитель литературы на последнем курсе. Он был сильным, общительным, прислушивался к нам. Много всего знал о книгах и любил их обсуждать. Жаль, что я попала к нему только на пятом курсе.

— Хороший преподаватель может изменить жизнь студента. Плохой все испортит.

— Согласна.

— А что за книга?

— «Личные обстоятельства» Беппе Фенольо. История двух друзей, Милтона и Джорджо, живущих в эпоху Сопротивления.

— Ни слова больше! Хватит. Я собиралась прочитать ее.

Лара улыбнулась и протянула мне сумку Анжелы.

— Хорошо. Интересно, понравится ли тебе Фульвия или ты ее возненавидишь? Хорошо, хорошо, молчу!



Лара дежурила в баре. Я зашла перекусить, Анжела забралась ко мне на колени, и я угостила ее кусочком тоста, спросив разрешения у ее мамы.

На улице стало жарче, с утра сгустились тучи, не пропускающие ни ветерка. Перестанут ли цикады тянуть свою песню? Не думаю, скорее наоборот. Теперь я считала их друзьями, потому что они первые здесь, в Карриоле, приветствовали меня стрекотанием.

Слегка покачиваясь, ко мне подошел Роберто. Он солидный мужчина, всегда обувается в старомодные туфли, а не молодежные кроссовки, как другие синьоры шестидесяти лет.

Ему не помешала бы пара кроссовок от «Адидас». Предложу Ларе подарить их ему на Рождество. Роберто разобьет не одно сердце, если обуется в них.

— Ну, как дела, синьорины? — спросил он, погладив прекрасные локоны на маленькой голове своей внучки.

— Холосо, — ответила Анжела. Она вся обсыпалась крошками.

— Изумительно. Все в порядке? — настаивал Роберто, глядя на меня из-за блестящих очков, которые увеличивали глаза и превращали его лицо в ритуальную маску, но скорее нежную, чем пугающую.

Я положила свой обед на тарелку и ответила ему таким же взглядом. На него легко смотреть.

— Отлично. Почему вы спрашиваете?

— Лара сказала мне, что ты кое-кого ищешь. Каких-то родственников.

— Для семейного древа.

Роберто сел напротив меня, спиной к стойке. У нее стояло несколько человек, подходило время аперитива[16].

— Но когда ты зашла со своей подругой, ты сказала, что учишься.

Паника от вскрывшейся лжи прокатилась по груди, скользнула и исчезла в вырезе рубашки. Она у меня восемьдесят девятого года, точно ее испорчу.

— В каком-то смысле я действительно приехала набраться знаний. Я пытаюсь найти членов своей семьи.

Роберто барабанил пальцами по железной салфетнице.

— Хм. Поэтому ты недавно ходила в офис к Луке?

— Ага.

— Узнала что-нибудь?

— Нет, не совсем.

— Не нашла ни документов, ни родственников?

Ох, да что ему нужно? Он загнал меня в тупик, и я начала рассказывать подробности тому, кто не имел никакого отношения к моим поискам.

— К сожалению, у них хранились только документы, которые у меня уже есть.

— Если у тебя уже были документы, почему ты не занялась семейным древом дома, а поехала сюда?

В его странных нападках я узнала черты Лары. Я понятия не имела, как отвечать ему.

— Послушай, Чечилия, ты мне нравишься. Ты непохожа на своих сверстниц, которые шатаются по барам, занимаются бог весть чем и даже не говорят спасибо, когда я их обслуживаю. Но ты не понимаешь одного…

Он взял Анжелу на колени и налил ей сока в оранжевую пластиковую чашку с толстыми стенками и маленькой ручкой.

— Те, кто живет в районе Карриоле, — члены семьи района Карриоле. Понимаешь, о чем я? ’Na famèa — семья на брешианском диалекте. Ты можешь хранить свои секреты и думать, что они принадлежат тебе, но если ты живешь здесь, то секреты, которые ты хранишь, останутся в районе. Так почему бы не рассказать о них. Тем более если тебе нечего скрывать.

Мы посмотрели друг на друга. Его глаза сверкали, блестели из-за очков. У меня на языке крутилось множество вопросов. Я решила задать ему хотя бы один.

— Роберто, скажи, знал ли ты женщину, которая недавно умерла? Ее звали Эвтерпа, она жила в этом районе, вон на той улице… — я показала в сторону, где улица, на которой стоял дом бабушки и дедушки, выходила на площадь.

Роберто задумался на несколько секунд.

— Нет, я не помню никого с таким именем.

Ясно. Тетя Эвти была очень замкнутой, почти монахиней в миру, особенно в последние годы. Внезапно до меня дошло, что она стыдилась болезни Альцгеймера. Боялась не справиться, пропустить встречи, перестать быть собой: самодостаточной женщиной, которая никогда не полагалась на кого-то еще, сама себя обеспечивала, принимала решения, иногда непростые, например о переезде к нам, чтобы мы могли присматривать за ней, помогать. Недуг отнял у нее все.

Другая мысль холодом отозвалась у меня в груди: когда я видела тетю в последний раз, она не была тяжело больна. Она молча смотрела на меня несколько секунд и узнала во мне свою племянницу. Она держалась на ногах. Если бы маме стало хуже, я бы не позволила ей вести себя безрассудно, жить одной с таким серьезным заболеванием.

А потом тетя умерла. Ее состояние не ухудшалось, не было никаких тревожных звоночков. Возможно, она сама распознала их?

Она покупала продукты, забывала, что купила их, и снова шла в магазин, перестала узнавать знакомых. Драгоценные воспоминания, которые она хранила, начали меркнуть. Ее память становилась ненадежной, с ней угасали жизни Лоренцо и Нери…

Перед лицом такой опасности, возможно, Эвтерпа приняла еще одно решение по поводу своей жизни? Отчет о ее вскрытии еще не пришел, мы, разумеется, считали, что дело в болезни Альцгеймера, и не задумывались о причинах смерти. Но да, она была из тех, кто…



— Чечилия? Она была твоей родственницей, эта синьора Эвтерпа?

— Моей тетушкой. Самой старшей. И… раз уж речь зашла о семье района Карриоле…

— Да?

— Правило работает, даже если ты вернулся жить сюда?

Роберто посмотрел на меня с легким удивлением.

— Разумеется.

— Что вы знаете о семье? Вы же родились в Милане. Вы не имеете отношения к семье района Карриоле.

Теперь я загнала его в тупик. Он поставил Анжелу на пол, и она тут же помчалась к холодильнику с джелато[17]. Девочка ждала порцию фисташкового джелато почти шесть часов.

— Не соглашусь с тобой. — Роберто скрестил руки на столе и потер пальцы друг о друга. — Я провел в Милане детство и большую часть жизни, но родился здесь.

У меня зазвонил телефон. На голубовато-сером экране «Нокии» высветилось «Кай».

— Извините, мне нужно ответить.

Я нажала на зеленую кнопку, встала из-за стола и вышла из бара.

— Алло?

— Чечилия, тебе лучше вернуться.

— Почему? Мама заболела?

Минута молчания. Затем Кай заговорил, и площадь, окружающие ее здания, фонтан, лазурная вода в нем наплыли на меня, их очертания размылись и заколебались, будто в фильме.

— Я не знаю, больна она или здорова. Она… исчезла. Когда я приехал, дверь твоего дома была закрыта, но не заперта. На кухне я обнаружил дымящуюся кастрюлю на горячей конфорке.

Эстер Фризнер, Роберт Асприн

Задание с яйцом


Брешиа, 1945


Корпорация Богги



ГЛАВА ПЕРВАЯ

Когда-то в курятнике они чувствовали себя уютно.

Чудесным весенним утром, посреди гиперборейской первозданности Поукипси, штат Нью-Йорк, Эдвина Богги решила, что лучше бы ей умереть. Это решение далось ей без легкости. Оно далось ей именно так, как и должны даваться подобные решения, способные (в буквальном смысле этого слова) изменить всю жизнь человека. Короче говоря, это решение было принято после чашки хорошего чая.

Они встречались там, потому что от спящих кур сарай наполнялся влажным приятным теплом, и Нери находил вонь курятника более терпимой, чем холод заброшенных хижин, затерянных между холмами, где с октября по март дул треклятый ветер, где ледяной туман днем и ночью проникал под его одежду — грязную, другой у него не водилось, — и сковывал тело, оставляя волосы и щеки мокрыми, пугая Нери до смерти своей способностью усыплять.

Он пришел на задний двор дома Флавиани за два часа до рассвета, прячась в кромешной ночной тьме, идеально подходящей для того, что ему предстояло. Густые темно-серые, почти фиолетового цвета облака полностью скрывали луну, которая могла помешать ему добраться до места назначения. Он шел по дороге вслепую, ведь знал ее наизусть; в конце концов, дорога вела к дому подруги.

Она вовсе не думала убивать себя. Просто захотела умереть.

В темноте и Нери, и Эвтерпе меньше грозила опасность.

— У звезд…

К вышеупомянутому решению Эдвина пришла почти случайно, размышляя о плачевном состоянии собственного семейного фронта и пытаясь придумать, как вылечить одновременно головную боль, расстройство желудка и подавленное настроение, которое у нее всегда возникало, стоило ей только задуматься о своем семействе. Большинство женщин, столкнись они с такими проблемами, направились бы прямым курсом к кабинету врача, но Эдвина Богги свято верила в целительную силу лекарственных трав. Да, конечно, очень даже легко и просто облегчить себе жизнь, глотая «химию», но когда дело доходит до тех болячек, хворей и недугов, которые тебе подсыпает повседневное житье-бытье, такие болячки палкой, образно выражаясь, не выгонишь.

Нери разобрал шепот, который не расслышал бы никто другой. Никто, кроме него: Нери был партизаном. Мозг подсказывал ему, когда он по глупости поддавался дремоте, — спать было нельзя, если только не боишься умереть от переохлаждения, или попасть в плен, или, что еще хуже, задержать своих и потому отсрочить начало операций, зависящих от твоих действий, а это влечет за собой неприятности, еще большие задержки, путаницу, ошибки, пленных. Мертвых.

Он отрешился от цепочки ужасов, которые непроизвольно проносились у него перед глазами каждый раз, когда Нери пробуждался ото сна, пусть даже такого легкого, как этот.

В особенности если речь идет о такой палке, как веточка ивы. Просто удивительно, как мало людей знают о том, что старый, добрый, надежный аспирин был некогда получен из ивовой коры.

— …своя любовь, — ответил он на латыни.

Эдвина-то это прекрасно знала. На самом деле она была ходячей энциклопедией познаний о траволечении. Отчасти это являлось ее увлечением, отчасти — механизмом выживания. Невозможно было бы стать главой квазинационального конгломерата вроде «Э. Богги», не нажив нескольких весьма и весьма... скажем так — изобретательных врагов. Если ты самостоятельно выращиваешь свои лекарства, тебе нет нужды волноваться о том, что тебе на голову вдруг свалится FDA[1] и начнет трясти тебя на предмет проверки чистоты того или другого препарата, призванного помочь тебе от той или иной хворобы. Вероятно, это осталось в Эдвине от самодостаточного стиля мезозойских шестидесятых лет, но она умудрялась существовать, исходя из следующего мудрого постулата: хочешь прожить полной жизнью, без того, чтобы в нее не вторгались без конца другие люди, — тогда все взращивай для себя сам.

Они выбрали фразу на латыни, потому что в ней скрывались позывные Эвтерпы и Розы. Эвтерпа решила назвать себя «звездой», а Нери, подумав о Розе, дал ей прозвище «любовь». Эвтерпа плохо знала латынь, она бросила учебу, когда у семьи начались проблемы с деньгами. Проблемы были серьезные, поговаривали даже, что дед Эвтерпы Джанни Флавиани, владелец известной фабрики по производству пасты, собирался закрыть ее из-за банкротства.

Эвтерпа продолжала понемногу получать знания только благодаря Нери и Розе, с которыми она обменивалась книгами всякий раз, когда им удавалось свидеться. Но это было рискованно, слишком рискованно. Сначала они попросту встречались в библиотеке. А потом…

Без вопросов: Эдвина все взрастила для себя сама, и не только лекарственные растения на все случаи жизни. Однако в данный момент думала она именно о растениях.

Нери различил в темноте улыбку Эвтерпы, улыбку, которая означала: нам и на этот раз удалось. Он раскинул руки, ожидая привычных удушающих объятий, но тут их прервал другой женский голос:

А именно: какое из них следовало принять, дабы оно могло избавить Эдвину от ее теперешних страданий? Выбор предстоял отнюдь не легкий. От расстройства желудка превосходно помогал чай из перечной мяты, а еще лучше — имбирный чай. Валериана успокаивала разыгравшиеся нервишки, а ромашку следовало первым делом выбирать, если тебе трудно заснуть. Но с другой стороны, зеленый чай богат антиоксидантами и потому являлся поистине непревзойденным общеукрепляющим средством, а женьшень служил потрясающим источником всех видов энергии, а уж гинкго билоба...

— У звезд…

Эдвина вздохнула и уставилась на разноцветное ассорти коробочек в заветном шкафчике, где у нее хранились всевозможные чаи. Шкафчик был встроен в стену рядом с камином в ее офисе, хотя слово «офис» не вполне подходило для описания той комнаты, где Эдвина осуществляла большую часть своего бизнеса. Говоря «офис», сразу представляешь себе гладкую, обтекаемую, стерильную мебель двадцать первого века, дорогущие вещицы с поверхностями из натурального дерева, нержавейки, полированного алюминия и фирменных пластиков, и повсюду — уйма прибамбасов в стиле «хай-тек».

— …своя любовь, — ответили они шепотом вместе.

Но при том, что Эдвина пользовалась вполне достаточным количеством чудодейственной техники, способной удовлетворить даже самого фанатичного техномана, она предпочитала не выставлять все эти штуковины напоказ. Главным лозунгом Эдвины было благоразумие — как в личной жизни, так и в бизнесе. Ей было достаточно радоваться тому, что она владеет очень и очень особенным факс-аппаратом (это еще мягко сказано), и вовсе не было обязательно воздвигать этот аппарат на мраморный пьедестал, чтобы посетители ее офиса охали и ахали, глядя на него, и исходили черной завистью.

Ребята не смели и надеяться, что ей тоже удастся прийти. Она была укутана в черную монашескую мантию и держала в руках джутовый мешок, в котором вяло дергалась курица.

Как и многое другое в жизни Эдвины — от техноигрушек до чая, — факс-аппарат был надежно упрятан (с глаз долой, но не из сердца вон) в одно из многих и многих потайных местечек, которых хватало в кабинете у Эдвины: то ли за какой-нибудь панелью темного дерева — справа или слева от камина, то ли за стенами — с обоями псевдовосточного рисунка, то ли внутри одного из поистине уникальных предметов мебели, с бесподобным вкусом декорирующих пространство. Уж пусть люди, более незащищенные, нежели Эдвина, окружают себя ноутбуками, электронными записными книжками и карманными компьютерами. Офис Эдвины Богги больше всего походил на мягкую, уютную, гостеприимную гостиную в викторианском особняке.

Нери встал с влажной соломы; Роза протиснулась в центр крошечного курятника, и, пока Эвтерпа быстро закрывала низкую деревянную дверцу, юная монахиня поцеловала Нери в губы.

Каковой, собственно, он и являлся.

Он не хотел выбирать себе прозвище. Если его поймают, пусть знают его настоящее имя.

Эдвина могла бы гордиться очень многим, однако все ее многочисленные познания ни капельки не могли помочь в том, чтобы решить, какой же именно травяной чаек заварить и выпить сейчас.



Если бы она заварила себе чашечку лечебного напитка, в состав которого входили бы все до одного лекарственные травки, потребные для излечения мучавших ее хворей, то в чайнике не осталось бы места для кипятка. Эдвина пожала плечами, закрыла дверцу чайного шкафчика и перешла к шкафчику со спиртными напитками, встроенному в стену по другую сторону от камина. Спору нет, гинкго билоба — прекрасное средство от ежедневных головных болей, но когда речь заходит о собственных детях, ничто не сравнится с порцией солодового скотча.

Нери присел на солому, решив, что стоит беречь силы, и наблюдал за своими самыми близкими подругами, которые спешно и крепко обнимались. Эвтерпа, его посыльная, с прошлой встречи заметно похудела.

«Пшеница — это, между прочим, растение, — уговаривала себя Эдвина, — значит, и солод — это растительное сырье». Что же до торфа, который был на каком-то этапе вовлечен в процесс изготовления солода, то уж если бы кто отказался с помощью торфа стать ближе к матушке-земле, так тому осталось бы только встать на четвереньки и оную матушку лизнуть. Рассуждая примерно в таком духе, Эдвина поглотила первую порцию скотча и налила себе вторую, не отходя от шкафчика-бара и сохраняя такое свирепое выражение лица, что, пожалуй, сейчас на нее не рискнул бы наброситься самый злобный дикий хищник.

Все трое знали, что у романа Розы и Нери нет будущего даже после войны, если какое-то будущее вообще наступит; они знали, что Эвтерпу могут убить из-за Нери. Они знали, что ничего не останется прежним. Жизнь поменяется, потому что они сами были вынуждены измениться. Подростков и детей, которыми они когда-то были, больше не существовало, а вместе с ними исчезли и те люди, которыми они могли бы стать, если бы не началась война.

Война лишила их и прошлого, и будущего, уничтожила каждую их частицу, оставив людей в растерянности и опустошении. И все же там, в курятнике — таком курьезном, неуютном месте, — что-то вновь нахлынуло на ребят, проявило их детскую сущность, дав им передышку.

Правду сказать, теперь по обширным просторам Поукипси бегало без привязи не так уж много диких хищников (но это, конечно, если судить только внешнему виду, а вот ежели бы судить не по нему, тогда кое-кого из тех, кто разгуливал по бюрократическим саваннам близлежащего колледжа Васар[2], можно было бы вполне отнести к разряду... о, но это, безусловно, было исключительно личное мнение...). Дом-палаццо Эдвины Богги стоял в гордом и прекрасном одиночестве на берегу величественной реки Гудзон в том месте, откуда открывался зашибенный вид на один из самых прекрасных уголков природы всего Восточного побережья. Задний двор поместья Эдвины служил прибежищем для многочисленных семейств белок, бурундуков, енотов, опоссумов, оленей и время от времени наведывавшихся сюда лисиц. Своим считали поместье Эдвины и обитавшие здесь в немыслимом ассортименте птицы, но единственным представителем рода пернатых, которому позволено было преодолеть дубовые дверцы с витражами от «Тиффани» и поселиться в дальнем правом углу шкафчика-бара, была запыленная бутылка «Дикого индюка».

Незадолго до того, как война смогла стереть даже их тени, Нери и Роза решили рискнуть и встретиться у нее дома. Июнь только начался, и Нери хотел поделиться с Розой новостью, которая должна изменить жизнь каждого человека в мире: англо-американские войска высадились на побережье Нормандии и начали освобождать Европу с севера. Бывшие дети понимали, чего ждать: тяжелого времени, которое неизвестно насколько затянется. Годом ранее с приходом союзных войск на Сицилию начались облавы, но именно сейчас предстояло сопротивляться еще сильнее.

Эдвина прикончила вторую порцию скотча и подумала, не хлопнуть ли третью. Как правило, она помногу не пила, но бывали случаи, которые склоняли ее к этому и заводили, так сказать, алкоголический моторчик.

Нери и Роза собирались поделиться радостью и, возможно, попрощаться. Но ночь выдалась не такая благосклонная, как нынешняя. Она была светлой, звездной. Яркие звезды отчетливо складывались в созвездие Большой Медведицы.

— Пф-ф-ф, — высказалась Эдвина, сжимая в руке пустой стакан с толстым дном. — Кто в доме хозяин, а?

Нери успел вовремя сбежать, но родители Розы узнали его и пожалели только потому, что им тоже не терпелось освободиться от диктаторского режима. Розе пришлось прекратить встречаться с Нери. Родители слишком сильно боялись расправы, боялись, что ее поймают и уличат в поддержке партизан, боялись, что такая хорошенькая девушка из благополучной семьи, их последняя незамужняя дочь, вступит в ряды посыльных. Розу сослали в монастырь.

Ответ на этот вопрос ей был прекрасно известен, и в подтверждение этого она с грохотом водрузила стакан на полку шкафчика. Расправив плечи, Эдвина закрыла дверцу бара, вернулась к чайному шкафчику и заварила себе полный чайничек смеси женьшеня с имбирем. Из-за сегодняшних переживаний у нее разболелся живот, и эта боль требовала применения имбиря, но для того, чтобы покончить с причиной всех физических и нервных болячек, которые разом навалились на Эдвину, ей нужна была бодрящая энергия женьшеня.



«С причинами». Вот как надо было сказать. Вот-вот — во множественном числе.

Роза раздраженно сорвала монашеское покрывало с головы и швырнула его на солому. Она села на корточки поближе к Нери и обхватила плечи Эвтерпы точеной рукой. Она всегда была крепкой, чего не скажешь о худощавой Эвтерпе, причем обувь у них отличалась только на размер. До того, как Роза ушла в монастырь, обуви у нее было много. Эвтерпа свободной рукой подняла грубое покрывало и накинула себе на голову.

Эдвина удобно устроилась на диване и, прихлебывая чай, устремила взгляд на семейную фотографию в рамочке, стоящую на маленьком столике рядом с диваном. Из всех попыток Эдвины окружить себя идеалами американской домашней гармонии только эта фотография и оправдала себя.

— Выглядишь потрясающе, — серьезно сказал ей Нери. Они втроем договорились общаться по-итальянски, потому что местные жители понимали итальянский хуже, чем диалект. А чем меньше люди смогут понять из их разговора, тем меньше они смогут доложить, если…

— Улыбаемся, — проговорила Эдвина, разглядывая лица троих людей на фото. — Мы все улыбались. Ну, я-то улыбалась от души, но как только мне удалось заставить улыбаться Пиц и Дов? Что я им наобещала? Пряников или кнута?

Роза и Эвтерпа тихонько засмеялись.

Эдвина поставила чашку на столик и, взяв фотографию, принялась рассматривать ее более внимательно. Снимок был сделан лет десять назад, а пожалуй, немного раньше, чем десять, то есть — задолго до того, как Пиц и Дов оперились и покинули семейное гнездышко в поисках собственного счастья.

По сравнению с событиями последних нескольких месяцев, навязанное Розе послушничество казалось не такой страшной бедой. Роза потеряла брата в Греции, Эвтерпа и ее сестры умирали от голода, из-за которого не получалось думать ни о чем другом, кроме поиска пищи, и теперь это. Нери созвал их, чтобы рассказать о слухе, который дошел до него от одного из товарищей по отряду: младшего, еще не родившегося брата Эвтерпы собираются обменять.

— И моего, — буркнула Эдвина, имея в виду не только и не столько собственное счастье, сколько собственное состояние, в смысле — денежки.

Ее дети пережили обычный период подросткового бунтарства, в процессе которого во всю глотку орали о том, что их никто не понимает и что они покажут Эдвине, как надо делать дела, как только их выпустят из этого дома и они смогут жить так, как им хочется. Им не было нужно, чтобы мать поучала их или делала что-то за них. О Господи, да им никто на свете не был нужен, если на то пошло! Они мечтали только об одном: дожить до законного совершеннолетия, а потом — ищи-свищи! Уж тогда-то они оставят в мире свой след, и сделают они это так, что никому мало не покажется — широкоэкранно, полномасштабно, грандиозно, по-бродвейски!

— Что значит обменять? — спросила Эвтерпа, задыхаясь от ужаса. Она не могла поверить в услышанное. Словно недостаточно было войны, страха и голода…

И что же, что же произошло тогда, когда он наконец забрезжил, этот день долгожданной независимости?

— Он родится сегодня, — прошептала Роза. — Женщины, у которых срок подходит в первой половине февраля, часто рожают одиннадцатого числа, в день Лурдской Богоматери.

Они приступили работе в семейном бизнесе. Дов возглавил офис в Майами, а Пиц взяла на себя оборону твердыни в Нью-Йорке. И дочь, и сын по-прежнему обращались к Эдвине, когда речь шла о принятии по-настоящему серьезных решений в управлении компанией «Э. Богги, Инк.». С тех самых пор, как Эдвина вынашивала детишек в своей просторной утробе, они так не зависели от нее с утра до ночи, как теперь. Она командовала: «Пли!», а дети спешили выполнить ее приказ буквально. Они безраздельно доверяли ее чутью в бизнесе, и до сих пор это доверие окупалось сторицей. Эдвина не могла бы и мечтать о более дисциплинированных заместителях руководителя корпорации, не говоря уже о более послушных детях — хотя бы в этом аспекте их совместной жизни. Все это было так мило, так основательно пропитано удушающим мускусным ароматом семейных традиций, солидарности и сотрудничества, будто семейство Эдвины принадлежало к Мафии.

— Ты мне говорила, — Нери порылся в рваных карманах и вручил Эвтерпе белый атласный мешочек. — Я выгравировал на ней Лоренцо. Вы же выбрали это имя, правильно? Она из золота, продайте, если станет совсем невмоготу. А теперь слушайте, времени мало.

— Ха! — произнесла Эдвина вслух. — Мафиозным семействам хотя бы хватает ума воевать с настоящими врагами.

Новость об обмене дошла так: мать одного из членов отряда, Нуччио, была хорошей приятельницей управляющей зимней виллы, многоквартирного дома на окраине Брешии, где высокопоставленные фашисты проводили зимние месяцы. Говорили, что они охотятся на кабана. На самом деле они охотились на партизан.

Но как ни горько у нее сейчас было на душе, она все же не смогла удержаться от улыбки, глядя на свое лицо на семейной фотографии. Здесь она была гораздо больше похожа на ту, юную Эдвину Богги, багряные волосы которой еще не были тронуты сединой. Теперь пышная грива Эдвины стала ослепительно серебряной, а тогда, в ту пору, когда был сделан этот снимок, серебряные нити еще только начали мелькать посреди багрянца, и это было очаровательно и красиво.

После высадки в Нормандии многие высокопоставленные чиновники и их семьи спешно покинули Италию. Среди них была одна молодая семейная пара. Супруги числились на хорошем счету у партии из-за крупного состояния жены, на редкость уродливой римлянки, и стремления ее мужа сделать карьеру в районе Карриоле.

— И тогда у тебя это было, подружка, и теперь есть, — сочувственно сказала себе Эдвина и перевела взгляд с фотографии, которую держала в руках, на три более крупных снимка, висевших на стене над камином. В середине висел самый большой снимок — отретушированный сепией образчик фотографического искусства рубежа веков. Мужчина с усами, как у моржа, одетый в явно неудобный костюм, стоял за спиной у сидевшей на стуле дамы с прической а-ля девица Гибсон.[3] На даме было кружевное платье с высоким воротником-стойкой, заколотом посередине маленькой брошкой с камеей. На коленях у нее лежал большой букет флердоранжа. Она не была красавицей — если судить по строгим стандартам красоты, но все же, несмотря на все треволнения дня свадьбы, эта молодая женщина излучала уверенность и самообладание, в которых даже было нечто... эротичное.

Управляющая выполняла на зимней вилле работу по дому. Она казалась безголосой тенью, но ухо держала востро и подслушивала разговоры мужчин в курительной комнате. Та семейная пара не могла зачать ребенка; мелкий местный промышленник Джанни Флавиани был готов отдать своего шестого внука в обмен на финансовую помощь от супружеской пары.

Между Эдвиной и этой женщиной с фотографии можно было заметить безошибочное сходство.

— Шестой ребенок, ради бога! — услышала управляющая от одного из офицеров, который часто присутствовал на роскошных обедах, устраиваемых в резиденции. — Эти крестьяне плодятся как кролики. С другой стороны, этого мы от них и хотели.

— Готова побиться об заклад, — пробормотала Эдвина, — что если бы тебе, а не ему пришлось пройти через остров Эллис... — тут она перевела взгляд на мужчину с моржеобразными усищами, — ... то ты ни за что не позволила бы офицеру-таможеннику переврать твою фамилию. Неужели так трудно было произнести по буквам: «Б-ё-г-е»? Нет, даже если бы таможенник ошибся, ты бы сразу заставила его переписать фамилию правильно и не стала бы слушать никаких его возражений! Но с другой стороны, я, наверное, должна быть благодарна дедушке за то, что он не стал, как говорится, гнать волну и браниться с таможенником, который неверно записал его фамилию, Фамилия Богги куда как больше годится для моего бизнеса с точки зрения рынка.

Мужчины засмеялись, выпили и продолжили обсуждать подробности обмена.

Эдвина любовно разглядывала старый снимок, реликвию, сохранившуюся со дня свадьбы ее предков. Свадьба, брак... Такие зыбкие, устаревшие понятия. И все же какие-то сопутствующие браку аксессуары до сих пор выглядели заманчиво — с чисто эстетической точки зрения — даже для такого продукта шестидесятых, как Эдвина, юность которой пришлась на расцвет сексуальной революции. Затем Эдвина перевела взгляд с большого фотоснимка на два фото поменьше. Эти две фотографии, как и первая, были в рамках, но первую обрамлял багет в виде золотых листьев, а вторая и третья довольствовались обычными, безыскусными рамочками. То, что фотографии были цветными, также не слишком выгодно отличало их от центрального снимка.

Будущий отец, казалось, гордился планом, говорил об обмене почти как о хорошо продуманной военной операции. Больше всего его волновала жена, которая чувствовала себя никчемной без детей.

Сходство Эдвины с теми людьми, которые были изображены на этих фотографиях, было еще более разительным. Мужчина на фотографии слева явно послужил для Эдвины основным источником генного материала, который женщина с правого снимка основательно и похвально отредактировала. В итоге острые, неуемные черты отца были смягчены чертами матери, и их дочь получилась не столько ястребом, сколько овечкой. За что Эдвина была своим родителям очень признательна.

— Как Флавиани уговорит своего сына отдать ребенка? — наконец спросил какой-то генерал. — Не скажу, что меня удивил сам факт: крестьяне и ногу готовы отдать за еду.

— Папа, ты не думай, что я тебе не благодарна, — обратилась Эдвина к фотографии отца. — В конце концов, внешность — это еще не все. Особенно — в банке.

Ему ответили, что сын Флавиани не женат на девушке, от которой у него пять дочерей, так как на момент рождения первенца оба родителя были несовершеннолетними. Джанни Флавиани не обрадовало, что его сын спутался с девушкой из семьи чистильщиков обуви, к тому же до брака! Он не дал им согласия на свадьбу. Доведенные до отчаяния, молодые хотели венчаться после совершеннолетия, но грянула война, фабрика по производству пасты обанкротилась. Флавиани не знал, куда и податься, чего уж говорить о позорном браке!

«Ты это хорошо усвоила, детка», — казалось, произнесло изображение на фотографии, и Эдвина убедила себя в том, что отец любовно подмигнул ей со снимка.

Обстоятельства изменились несколько месяцев назад, когда владелец фабрики по производству пасты и генерал встретились для переговоров и заключили соглашение: Флавиани отдаст ему новорожденного в обмен на оговоренную сумму, которой хватит на восстановление производства на фабрике и на свадьбу сына.

Невестка Флавиани, по их словам, была очень набожной и хотела поскорее вступить в брак. Так ее и убедили отдать своего шестого ребенка семье Поллини и никогда больше не вспоминать о нем.

Вот точно так же он щурился и подмигивал, когда намеревался выиграть очередное «убийственное» дело, давным-давно играя роль высокооплачиваемого и необычайно талантливого и удачливого корпоративного юриста. Ведение судебных тяжб было у него в крови, но истинным его призванием было накопление капиталов. Он собирал свои доходы и укладывал их в такой портфельчик, который просто-таки разбухал и почти лопался от прибылей. Он мечтал скопить столько денег, чтобы их хватило на покупку одного из самых малюсеньких островков Гавайского архипелага, где можно было бы затем обосноваться и зажить жизнью независимого состоятельного сочинителя научной фантастики. Фантастика была первой настоящей любовью отца Эдвины.

Чета Поллини надеялась на рождение мальчика: до сих пор у несчастной крестьянки рождались только девочки.

— Вот увидишь, на этот раз получится славный бычок! — воскликнул один из солдат. Все громко засмеялись. Поллини успокоил мужчин. Ко всему прочему, у дочерей Флавиани и их матери были светло-карие глаза и русые волосы, прямо как у его жены. Малыш легко сойдет за родного сына Поллини, документы уже подготовили.

Увы, этой мечте не суждено было осуществиться. (И, между прочим, хорошо, что она не осуществилась. Эдвина однажды наткнулась на кое-какие старые отцовские тетрадки — черновики его научно-фантастического романа, который должен был, по его понятиям, стать величайшим в истории этого жанра в Америке. Нет, ничего хорошего не вышло бы из книги, которая начиналась так: «Капитан Жеребчик Поулворти поднялся с кровати, где возлежала утомленная его страстью рабыня, стер с могучей груди эротогель с ароматом лайма и произнес: „Прости, что я то и дело покидаю тебя, милашка, но звезды зовут“.) Находясь на Гавайях, где они собирались изучить рынок недвижимости, родители Эдвины стали жертвами несчастного случая. Они были на экскурсии на фабрике по производству поэ[4], когда одна из цистерн вдруг взорвалась, и несчастные экскурсанты утонули в липкой жидкости.

— А как вы его назовете?

Их безвременная кончина пришлась как раз на самое начало Эры Водолея, когда их дочь только-только стала ощущать едва уловимые перемены, носившиеся в воздухе, слышать далекий бой иного барабана, вдыхать... свою судьбу. Единственный ребенок, у которого не осталось в живых никого из близких родственников, Эдвина горько сожалела об утрате своей маленькой семьи — потому что семья всегда была для нее очень важна. Но потом она расправилась со своим горем тем способом, который на ту пору был наилучшим из возможных. Став сиротой, она принялась, если можно так выразиться, проявлять горячую заботу о других сиротках. Независимая финансово благодаря крупному капиталу, скопленному отцом, и просто независимая в результате печального Великого «поэ-потопа» шестьдесят четвертого года Эдвина Богги стала пытаться найти замену утраченному семейству. То есть она присоединялась ко всем каким попало племенам, кланам и коммунам лохматых оборванцев или рок-группам, которые ей приглянулись.

В этот момент смотрительница испугалась и сбежала, потому что услышала женский смех на лестнице, ведущей в комнаты. Она сделала вид, что подметает коридор. Все услышанное она передала матери партизана Нуччио, которая пересказала информацию своему сыну: в этом районе Брешии все были знакомы друг с другом и знали, что Эвтерпа работает посыльной. Если оставался шанс спасти ребенка от рук чернорубашечника, весь район был готов помочь.

Нуччо, зная об отношениях Нери с семьей Флавиани, сообщил ему об услышанном.

Теперь, с высоты своего уютного и надежного среднего возраста, став состоятельной и уважаемой деловой женщиной, Эдвина нисколько не краснела, вспоминая о своей дикой, бесшабашной юности. А с какой стати она должна была стыдиться своей контркультурной одиссеи и множества любовников, с которыми она испытала радость на пути к Просвещению? За время своих амурных эскапад она никого не обидела, никому не причинила боли, и даже в ту эпоху, когда еще не свирепствовал СПИД, ей хватало благоразумия принимать определенные меры предосторожности, в результате чего она уберегла свое юное здоровье от того, что официальная медицина именует «заболеваниями, передающимися половым путем».

— Кто эти люди? — спросила Эвтерпа.

Кроме того, именно благодаря Лету Любви — которое как-то незаметно и плавно перешло в Осень Эроса и Зиму Восторга — Эдвина стала обладательницей не только своих возлюбленных деток, но и способа заработка таких капиталов, каких не видать бы днем с огнем ее дорогому покойному папочке, даже если бы он прожил столько, что успел бы вложиться в акции «Майкрософт».

— Я не знаю. Смотрительница не сказала. Есть у меня мысль… Она наверняка боится. Если вскроется, что кто-то обо всем прознал, она первой попадет под расправу. Сейчас в доме работает она одна.

Ее возлюбленные детки...

— Скажи, что же мне делать? — спросила Эвтерпа сдавленным голосом. Она была шокирована, но понимала, что нужно мыслить здраво. Она привыкла быстро мириться с плохими вестями и сразу же начинала думать, как решить проблему.

Эдвина отвела взгляд от семейных портретов над камином и снова воззрилась на фотографию, которую держала в руках. Она печально покачала головой. Улыбки, застывшие на губах в то мгновение, когда щелкнул затвор фотоаппарата, не значили ровным счетом ничего. Фотография была искусственно сохраненным мигом иллюзии. Реальность же ситуации относительно ее драгоценных отпрысков не имела ничего общего ни с какими улыбками.

В ту февральскую ночь, медленно, но неумолимо перетекающую в рассвет, безразличную к тому, что ребятам требовалось время, проблема волновала Эвтерпу больше, чем когда-либо.

— Ну почему, почему вы не можете жить дружно? — проговорила Эдвина, глядя на лица на глянцевой фотокарточке. — Я вовсе не прошу, чтобы вы друг дружку обожали. Я даже о том не прошу, чтобы вы помнили, когда у другого день рождения. Я хочу только одной маленькой малости: дайте мне понять, что вы умеете работать вместе. Я имею в виду не то, чтобы вы одновременно разрабатывали друг против друга планы профессионального разгрома. О милый Боже, если бы речь шла только о профессиональном разгроме, но в последнее время вы так стараетесь друг дружке глотки перегрызть, что... кто знает? Немножечко сотрудничества ради вашего общего блага, не говоря уже о благе компании, — разве я так много прошу?

— Он придет за ребенком, если родится мальчик, и сделает это, как только ему сообщат о его рождении.

В это мгновение за одной из стен гостиной вдруг послышалось: «Динь!» Затем раздался звук, который мог бы произвести отряд домашних кошек, взявшихся разом остервенело скрести когтями стенки ящиков для переноски, в которых они были заперты. Но когда Эдвина подошла к стене, откуда исходили эти звуки, и нажала на пружинящую кнопку, с помощью которой открылась соответствующая панель, стал виден источник этого странного шума — стайка авторучек, быстро снующих по бумаге, словно движимых невидимыми руками. Всего авторучек было двенадцать, но в данный момент работали всего две, и они записывали телефонный разговор между Довом Богги и его старшей сестрой Пиц. Каждая из дюжины авторучек была соединена соответствующим заклинанием с каким-нибудь офисным устройством, будь то телефон, факс или какой-то образчик компьютерной техники — от ноутбука до электронного ежедневника, — как в офисе в Майами, так и в Нью-Йоркском филиале «Э. Богги, Инк.».

Эвтерпа и Роза слушали Нери, замерев в полумраке.

— Твой дедушка Джанни тоже должен присутствовать, чтобы засвидетельствовать рождение мальчика. И получить деньги. Этот человек не допустит, чтобы оплата прошла по каким-то бумагам: он потребует наличные. Когда родится твой брат, тебе придется немедленно послать кого-то за мной, поняла?

То есть все эти устройства, которые Эдвина самолично подарила своим отпрыскам, представляли собой волшебную подслушивающую аппаратуру, тайные порталы, позволявшие Эдвине волшебным образом следить за каждым шагом детей.

Эвтерпа энергично кивнула.

— А потом? — спросила Роза.

Ну, разве не глупо было владеть единственной в Америке клиринговой компанией в области волшебства, управлять ею и при этом не употребить хотя бы частичку этого волшебства для того, чтобы подглядеть за собственными детками?

— Потом я заберу ребенка и отвезу его в безопасное место. Я знаю семью, которая прячется в пещере, в лесу недалеко от Полсы. Они помогут мне…

— Полса? Это так далеко…

Да-да, именно этим и занималось на самом деле, под прикрытием всего прочего, акционерное общество «Э. Богги». Волшебством.

— Вовсе нет.

— Я боюсь, что мой брат не переживет дорогу, — прошептала Эвтерпа. Она сердито вытерла навернувшиеся на глаза слезы.

— Лоренцо выдержит. Твои сестры родились сильными, как и ты, Эвтерпа, а ты родилась в двадцать девятом году!

Поначалу Эдвина не избирала эту карьеру для себя сознательно. Скорее это стало для нее побочным продуктом шестидесятых годов, когда она разъезжала по стране в разукрашенных цветочками фургонах, списанных школьных автобусах или, в самом лучшем случае, фольксвагенах-«жуках», размалеванных пострашнее любого ночного кошмара Питера Макса. Как многие из ее собратьев-хиппи, Эдвина обнаружила, что жизнь на объездных дорогах и запасных путях нации приводит человека к мыслям о том, а не существует ли на свете и духовных, не слишком торных и утоптанных дорог, по которым неплохо было бы побродить. Для нового стиля жизни Эдвины напрочь не годилась вера ее пращуров: пейот[5] напрочь не желал сочетаться с пресвитерианством.

Друзья слабо улыбнулись друг другу, оттягивая ощущение опасности, неизбежно надвигающейся, как снегопад, который, как они знали, будет продолжаться еще много ночей спустя.

— Когда мы сможем забрать Лоренцо?

— Когда война закончится. С ним все будет в порядке, вот увидите.

Она была не одинока в этом поиске новых способов соприкосновения с мистической стороной жизни. Шестидесятые годы прославились тем, что в ту пору огромные орды молодых людей ушли из-под крова родительских церквей в лоно «земных» религий. Пришло распевание мантр, ушел христианский катехизис, а непрерывный бой ритуальных барабанов стал желаннее любой из глупых органных месс Баха. Жизнь протекала под лозунгом: «Да-здрав-ствует-все-что-только-есть-племенное-и-этничес-кое!» И в некоторых случаях это было совсем неплохим оправданием для того, чтобы в поисках Единственного Истинного Пути надрызгаться в стельку или в стельку же накуриться травки. Вот только ни в коем случае не следовало умничать и упоминать о том, что лозунг «цель оправдывает средства» уходит корнями в писания святого Иеронима.

— Когда, Нери? Когда она закончится? — Роза задала вопрос, который мучил всех.

Именно на этом этапе Единственный Истинный Путь Эдвины свернул с духовной магистрали и оставил далеко позади остальных ее современников. В то время, как они только принюхивались к маргинальным системам верований, она ныряла в эти системы с головой, с открытыми глазами и ясным разумом. Ее соплеменники отщипывали по кусочку то от одной, то от другой религии из разряда «назад, к Земле» только ради того, чтобы выбросить эти самые кусочки, когда новая игрушка тускнела и прискучивала (или когда становилось ясно, что с ее помощью не удается обрести вескую причину для раздора с родителями), а Эдвина подвергала каждую из религий, не укладывающуюся в урбанистические стандарты, серьезному и длительному изучению.

Юноша поднялся на ноги и произнес то, во что сам не верил, но чего желал. Он сказал, что впереди строительство нового мира, до которого еще предстояло дожить, но о котором можно было по крайней мере мечтать.

— В апреле. Самое позднее в мае. А теперь я пойду.

И тогда, когда Лунный-Свет-Коснувшийся-Солнца (урожденная Грета Брэдфорд-Смит) объявляла о том, что она — шаман, поскольку приобрела самый настоящий амулет под названием «ловец снов» и гору сушеного шалфея, которым можно было загрузить корабль, а Фродо-«Свободная Любовь» (он же — первенец мистера и миссис Каплан, Сэмми) истово твердил о том, что достиг самсары, поскольку тот чек, который он подписал для бара под вывеской «Веселый ашрам и салаты», в конце концов приняли в банке, Эдвина спокойно совершенствовала свое владение истинной силой, описанной в более Геецентрических религиях. Этой силой и этими верованиями можно было овладеть при определенном упорстве и искренности.

Роза схватила мешок с притихшей курицей, тоже уставшей от всего происходящего.

То ли она действительно была упорна и искренна, то ли ей попросту повезло. Но как бы то ни было, факт оставался фактом: Эдвина Богги завершила свои духовные искания, овладев не только волшебством, а кое-чем еще: пониманием того, что люди, следовавшие по множеству разрозненных дорог некоторых истинных стародавних религий, были напрочь лишены деловой жилки.

— Возьми, — сказала она Нери.

Это было печально. Вот и сидели на своих местах эти племена, секты, советы, сообщества, конгрегации, которым под силу было повелевать могуществом земных стихий, но при этом были не способны ни на что, кроме того, чтобы каждый год встречать матерщиной наступление дня подачи налоговых деклараций.

— Наша последняя курица сдохла вчера, — прошептала Эвтерпа.

— Тогда ты забирай, — сказала Роза, сунув мешок ей в руки.

Эдвина все это исправила. Эдвина вообще была мастерица все исправлять. То ли в этом ей помогала личная муза, то ли сказывалась на генетическом уровне отцовская орлиная юридическая прозорливость, которую Эдвина отточила и натренировала за время бесконечных церемоний, в которых ей доводилось принимать участие. А может быть, все дело было в озарении, засиявшем откуда ни возьмись среди ясного неба... Но как бы то ни было, результат оказался таков: Эдвина Богги увидела способ, с помощью которого она могла и последователям древних «земных» религий, как бы они сами себя ни именовали, помочь, и себя не обидеть. Шагая по собственным следам, оставленным во время духовных странствий, Эдвина к каждому из этих «следов» подходила со скромным предложением. Это предложение заключалось в демонстрации способов роста капиталов, преимуществ приобретения налоговых скидок за счет официальной регистрации религиозных организаций и важности овладения основами бухгалтерского учета в целях надзора за дальнейшей экономической безопасностью и процветанием.

Эвтерпа протянула его Нери.

И что, спрашивается, Эдвина могла поделать, если наилучшим методом помощи этим людям для нее стало основание собственной корпорации и включение в нее этих, ею же вдохновленных организаций на дочерних правах? Разве можно было винить ее в том, что представители этих дочерних фирм, будучи несказанно благодарны ей за оказанную поддержку, могли лишь робко вздыхать тогда, когда она забирала у них хорошенький, жирненький куш в виде акций в обмен на оказанную помощь? Разве хоть кто-то возражал против того, что она с пользой употребляла свои магические способности, отточенные за годы Исканий, в управлении «Э. Богги, Инк.»?

— Нет. Твоим сестрам нужно поесть, — Нери поцеловал ее в лоб. — Оставь курицу себе. Урания любит яйца. И потом, чтобы помочь роженице, понадобятся силы.

Конечно же, нет. Масла хватало, чтобы всем намазать на хлеб, и еще оставалось. Лодка не раскачивалась, ничто не разбивалось, все было тип-топ, путь был усеян сплошными розами.