Шпандау вынул из кошелька двадцатидолларовую купюру и положил на стол. Анна подхватила ее, поцеловала и сунула в декольте.

— Мне почему-то кажется, что меня только что уделали, как первоклашку.

— Может, это потому, что так оно и есть? Мой папуля был лучшим бильярдистом во всем Восточном Техасе. Он брал меня с собой, сажал на табуретку, и я часами наблюдала за игрой. Он говорил, я его талисман, приносящий удачу.

— Мне вы явно удачу не приносите.

— Так ведь еще и не все цыплятки в курятнике!

— Даже не берусь угадать, что бы это значило.

— Это значит, раскидайте шары по лузам, неумеха. Даю вам еще один шанс!



Он стоял у открытого окна в своей комнате и курил. Раздался стук, дверь распахнулась, на пороге стояла Анна.

— Пойдем ко мне, — сказала она.

— Что это вы затеяли?

— Сознайтесь, вы же весь вечер пялились на мое роскошное декольте.

— Пялился.

— И каков вердикт?

— Как по-вашему, почему я всегда остаюсь в дураках?

Она обвила руками его шею.

— Анна!

— Да заткнитесь вы ради Бога. Сейчас собьете меня с нужного настроя, а ведь никто из нас на самом деле этого не хочет. Утром можете заламывать руки и рассказывать всем, что я вас изнасиловала. Вам поверят.

Она подцепила пальцем его ремень и мягко подтолкнула Шпандау к дверям. Когда они добрались до номера Анны, она предупредила:

— Это, конечно, не кузов «Форда» шестьдесят пятого года, но тоже сойдет.



Всего в нескольких метрах от них над комнатой, словно ангел тьмы, нависал Перек.

Сквозь устройство подвески люстры он разглядывал комнату, смотрел, как они ходят туда-сюда, слушал их разговоры. Все это вызывало отвращение — впрочем, особых разговоров как раз и не было. Он разглядел, как они целуются, потом она начала раздеваться, после чего они переместились за пределы поля зрения, к кровати. Перек переполз на участок прямо над ними, прижал ухо к полу и стал слушать, как они спариваются. Как свиньи, с омерзительными взрыкиваниями и стонами. Что за партнера она себе выбрала! Перек обнаружил, что презирает ее за это, хотя здоровяка он ненавидел куда сильнее. Страшно хотелось его убить. Хотелось увидеть, как тот будет корчиться от боли и унижаться, а потом сдохнет. Перек лежал, прислушиваясь (после секса они решили поболтать), ненавидя этот их шепот и размышляя, как бы осуществить свое желание.



— Неплохо вышло, — сказала Анна. Она лежала в объятиях Шпандау, положив ладонь ему на грудь. Ее пальцы нащупывали шрамы, длинные и короткие, испещрявшие его торс. — Господи, неудивительно, что ты отошел от дел. Неужели все каскадеры выглядят вот так же?

— Со временем, — ответил он.

— Что-то ты притих.

— Это потому, что ты меня чуть до смерти не загоняла.

— Так ты доволен?

— Все было великолепно. Разве ты не согласна?

— По-моему, я держалась неплохо, а вот насчет тебя не уверена. Думаю, тебе не помешало бы почаще практиковаться. Я даже спланировала для тебя специальный режим. Он подразумевает, что мы вдвоем на пару недель отправимся на необитаемый остров и будем совершенствоваться в сексе по восемнадцать часов в сутки. Там ты быстренько восстановишь форму.

— Ну, спасибо.

— Между прочим, ты обязан был наплести что-нибудь о том, как земля ушла у тебя из-под ног. Потому что по моим ощущениям это было похоже на землетрясение силой в девять баллов.

— Все было чудесно. — Он повернулся к Анне и заглянул ей в глаза. — Посмотри на меня. Теперь ты знаешь, что я чувствовал.

— А еще ты все-таки чувствуешь себя виноватым.

— Давай сейчас не будем об этом.

— Все проще простого. Ты хочешь быть здесь? Хочешь быть здесь вместе со мной?

— Да. Ты же знаешь, что хочу.

— Только это и важно. — Она села и потянулась за сигаретами. Одну протянула ему. Оба сидели на кровати и курили. — Боже, как избито.

— Ты о чем? — не понял Шпандау.

— Заняться любовью, а потом курить в постели. Никогда не могла понять, почему после оргазма вкус сигареты становится в сто раз лучше. И чем круче оргазм, тем приятнее потом закурить. У мужчин так же?

— Мужчинам оргазм нравится куда больше, чем сигареты. Хотя от курения нет такого мандража.

— Так ты нервничал?

— А ты как думаешь?

— Я сама словно оцепенела.

— Оно и видно: то-то ты так лихо повалила меня на кровать и запрыгнула сверху.

— Это все от робости — пытаюсь ее побороть.

— Отлично получается.

Она поцеловала его и предупредила:

— Слушай, если собираешься от меня уйти, уходи прямо сейчас. Еще день или два, и я уже не смогу это пережить. Положим, в ближайшие пару дней мне еще удастся собрать остатки достоинства, а потом это будет слишком унизительно.

Он промолчал. Она отодвинулась от него, отползла к краю кровати, чтобы добраться до пепельницы, да так там и осталась.

— Тьерри рассказывал мне об одном чудесном местечке в Каннах, на рю д’Антиб, — заговорила Анна. — Называется «Ле ван провансаль», «Ветер Прованса». Подлинная провансальская кухня, готовит чья-то бабушка. Он заказал для нас столик на завтра, в восемь вечера. Только мы вдвоем, ты и я. Должно быть романтично. Ты сможешь смотреть в прозрачные озера моих глаз поверх блюд, обильно сдобренных чесноком. А телохранители подождут снаружи.

— Я ведь тоже твой телохранитель, — напомнил Шпандау.

— Ты мой любовник, — возразила Анна. — Ты заботишься о моем теле, но совсем иным способом.



Маленький скорпион светлой окраски полз вдоль балки неподалеку от головы Перека. Ему часто попадались эти твари, скорпионы, но он почти не обращал на них внимания. Они даже скорее нравились ему, он восхищался их гордым равнодушием, их способностью атаковать быстро и смертоносно, без малейших колебаний. В отличие от людей, они не лезли к тебе, пока ты сам их не вынудишь.

«Скорпионы, — подумал он. — Да, как раз то, что надо».

ГЛАВА 16

Рю д’Антиб пролегала в самом сердце Канн, уходила на несколько кварталов вглубь от моря и набережной Круазетт. Это была длинная и узкая улица за самыми известными отелями, доставлявшая радость всем состоятельным шопоголикам, которым некуда девать деньги. Представьте себе голливудскую Родео-драйв, слегка вытяните ее, напихайте туда столько магазинчиков, чтобы стало похоже на гонконгский рынок, и вы поймете, что я имею в виду. Миновать эти несколько кварталов позади отеля «Карлтон» — все равно что пройти сквозь строй вооруженных солдат. Говорят, эта улица способна выдоить из человека деньги эффективнее, чем сомалийский пират. На рю д’Антиб вы найдете практически что угодно: от вполне пристойного кошерного сэндвича с копченой говядиной до инкрустированного изумрудами пояса верности для своей русской госпожи-бэдээсэмщицы[77], - только выгодных покупок не ждите. Особенно если на дворе те самые две безумные майские недели.

Ресторан «Ле ван провансаль» вклинился между ювелирной и парфюмерной лавочками. Он был здесь с незапамятных времен и передавался в семье Кота из поколения в поколение как священная миссия. Расположенный между двумя сверкающими шикарными заведениями да к тому же на улице, вечно пытающейся угнаться за духом времени, этот ресторанчик выглядел как старый коричневый ботинок среди белоснежных гамаш. В этом и таилось его очарование, и семейство Кота отлично знало: если и дальше не красить здание снаружи, оно будет приносить им не менее восьмисот тысяч евро в год. К тому же на ювелирную и парфюмерную лавочки равняться не стоило, это были выскочки и новички, они открылись всего каких-то пару десятков лет назад. Как и все остальные заведения на рю д’Антиб, они сосуществовали в тесном контакте, вместе подстерегая богатеньких туристов. Ювелиры и «Ле ван провансаль» традиционно ладили неплохо, а вот с парфюмерами у владельцев ресторана время от времени возникали стычки. Изредка случалось, что poulet roti[78] попахивал духами «Эгоист», а выставленные на витрине образцы туалетной воды «Аква ди Парма» скорее можно было назвать «Аква ди лягушачьи лапки».

В ресторане «Ле ван провансаль» вот уже почти сотню лет подавали блюда традиционной кухни Прованса. Там не готовят уху по-марсельски, но лишь по той причине, что от ресторана до моря больше десяти метров, а прямо на набережной есть немало местечек, где это блюдо подают свежайшим. По мнению хозяев, несколько сотен метров имели существенное значение. Мишель Кота, нынешний владелец ресторана, обычно покупал морепродукты (как и его отец, а еще раньше — отец его отца) у семейства Санджовезе, которое причалило на своих лодках к берегам бухты Антиб еще во времена штурма Бастилии. Цыплят дважды в неделю поставляли из Бреста, на их тушках красовались маленькие медальки, и относились к ним в ресторане со всем возможным почтением, как к крошечным героям борьбы за Республику. Ягнята успевали прожить короткую, но счастливую жизнь неподалеку от брестских цыплят, пощипывая травку на солончаковых болотах Бретани. Коровы с видом латиноамериканских диктаторов расхаживали по холмистым полям в окрестностях Лиможа. Даже у овощей были свое лицо и родословная. Маленькие фермы заключали с рестораном контракты на поставку des legumes[79], все еще влажных и пахнущих землей, к самому порогу «Ле ван провансаль». Семейство Кота питало давнюю любовь к деньгам, но и она не могла сравниться с их гордостью за фамильную реликвию. И пусть движение за медленную еду[80] катится ко всем чертям, а Элис Уотерс[81] подавится собственной печенью.

К дверям ресторана подкатил черный «Мерседес», за рулем которого сидел Тьерри. Первым из машины выбрался Виньон, заглянул в зал «Ле ван провансаль» — проверить, все ли готово, а потом вернулся за Шпандау и Анной. Шпандау заметил, что Виньон близок к точке кипения. Сейчас, когда Перек шныряет где-то поблизости, вся эта затея с поездкой в ресторан казалась ему опасным капризом. Не радовало француза и то, что Шпандау предстоит приятный ужин в компании Анны, а ему самому придется ждать снаружи, в машине, вместе с Тьерри. Все столики в ресторане были забронированы, свободных мест не осталось, и даже столик для Анны успели накрыть лишь в самый последний момент. Впрочем, Анна наверняка распорядится, чтобы охраннику и шоферу вынесли чего-нибудь поесть. Унизительное положение.

Кота бурно поприветствовал гостей у входа и проводил их через весь зал к столику, спрятанному за большой складной ширмой. Некоторые из посетителей явно узнали Анну, но Виньон скроил такую гримасу, что сразу отбил у них всякое желание подходить за автографом.

— Если понадоблюсь, я снаружи, — без всякой необходимости напомнил он, смерил Шпандау ледяным взглядом и вышел.

Столик, за который их посадили, был накрыт выцветшей прованской скатертью и чуть-чуть покачивался на неровном деревянном полу, а стулья громко скрипели, стоило пошевелиться или сменить позу. Даже тарелки — и те были старые, сеточка кракелюров тронула фарфор, а вверху на стене висели полочки для личных салфеток постоянных гостей, хотя все посетители, которые пользовались этой услугой, давным-давно почили. Кота порекомендовал местное розовое вино, совершенно не интересуясь, сочетается ли оно с блюдами, которые посетители собираются отведать. Бутылку он принес еще до того, как они успели сделать заказ. Ни Шпандау ни Анна не питали особой любви к розовым винам, но это было охлажденным, терпким и приносило желаемый эффект — подготавливало идеальный плацдарм для любой еды, которая последует за ним. Анна заказала барашка, а Шпандау цыпленка.

— Не знаю, как ты, — сказала Анна, — а я бы назвала это местечко чуть ли не самым романтичным из всех, где мне доводилось бывать.

— Да, миленько.

Она сделала глубокий вдох.

— Чувствуешь? Пахнет травами и пряностями. Боже, наверное, я последняя женщина на земле, которая считает, что чеснок — это сексуально.

— Послушать тебя, так абсолютно все сексуально.

— Чертовски верно. Во всяком случае, все лучшее на свете. Люди подходят к своему делу с душой, тратят время и силы, стараются тебя порадовать. Ведь и влюбленные делают именно это, разве нет? Кто-то когда-то говорил мне, что секс и еда похожи — в обоих случаях ты помещаешь нечто в тело другого человека, чтобы доставить ему удовольствие. Кстати, как насчет того, чтобы продолжить?

Они выпили еще вина, принюхиваясь к вызывающим обильное слюноотделение ароматам, которые доносились из кухни. Все это время они не переставали разговаривать. Вино выполнило свою задачу, ослабило напряжение, и Шпандау с Анной увлеклись болтовней. Они говорили о своем детстве. О надеждах, сбывшихся и нет. О своих карьерах. И очень осторожно — о своих прежних романах, по крайней мере, о тех, которые значили меньше всего. Анна и Шпандау проделывали все то, что обычно делают мужчины и женщины, когда влюбляются. Взявшись за руки, они осторожно шли по минным полям биографии партнера.

Цыпленок пах тимьяном и далекими лавандовыми лугами. Барашек Анны оказался упрятан в оболочку из теста да так и запечен в собственном соку. Когда Кота вскрыл корку, из-под нее хлынул умопомрачительный аромат, мгновенно окутавший весь столик. Они ели, обмениваясь лакомыми кусочками и издавая звуки наслаждения. Анна оказалась права. Это действительно было сродни любви. Он наблюдал, как она ест, и это зрелище его возбуждало. Шпандау вдруг сообразил, что ест она точно так же, как занимается любовью: сначала медленно и немного робко, осторожничая и не забывая про салфетку и падающие крошки, а потом расслабившись и погрузившись в мир вкусов и ароматов. Несмотря на обманчиво решительную внешность, Анна медленно привыкала ко всему новому, сначала ей нужно было научиться доверять этому новому и давать себе волю. А потом приходила страсть.

— Знаешь, что однажды сказала Элизабет Тейлор? — Она отхлебнула розового вина, посмотрела Шпандау в глаза и улыбнулась, как тайно влюбленная школьница. — Что самое сексуальное на свете — это мужчина, который смеется в постели.

— Но только в подходящий момент, надо полагать, — вставил Шпандау.

— С тех пор, как я впервые услышала эту фразу, я только об этом и мечтала, — призналась Анна. — Найти мужчину, который способен посмеяться в постели. Который может посмотреть на вещи со стороны. А то они обычно убийственно серьезны, когда доходит до секса.

— А как насчет гогота? — поинтересовался Шпандау. — Если мужчина в постели гогочет, это годится?

— Гогот — это что-то типа фырканья? Не выношу, когда фыркают.

— По-моему, гогот — это скорее вот так: «гы-гы-гы».

— Ой, нет, тогда никакого гогота! Мне нравится такой смех, как у тебя.

— А я разве не гогочу?

— У тебя смех, пожалуй, слегка хрипловатый, но приятный.

— В следующий раз приму какое-нибудь лекарство от кашля.

— Нет, не надо ничего менять, мне и так нравится. Напоминает об одном неопытном ягненочке, с которым я познакомилась в далекой юности. До сих пор кровь приливает, как вспомню.

Две бутылки вина и кухня мирового класса творят с либидо чудеса. Под конец ужин скорее напоминал сцену соблазнения едой из «Тома Джонса»[82]. Анна неторопливо слизывала самым кончиком языка крем с ложки, а Шпандау за этим наблюдал. Потом он принялся дразнить ее кусочком шоколадно-миндального пирожного, и когда этот кусочек наконец оказался у нее во рту, Шпандау ощутил легкое головокружительное ощущение, которое возникает у всех мужчин, пока шесть миллионов лет эволюции не завершили свое дело. Оба начали прикидывать, как бы побыстрее добраться до дома. Ведя спутницу к выходу, Шпандау приобнял ее, и Анна отчаянно надеялась, что поблизости найдутся журналисты, фотоаппараты и вспышки: в кои-то веки ей захотелось, чтобы все эти засранцы увидели ее счастливой. Но вместо журналистов у дверей ресторана топталась группка фанатов, которым настучал кто-то из посетителей. Анна остановилась и дала несколько автографов.

Перек ждал в подворотне дома напротив, притаившись в тени и нацепив темные очки. Когда Анна и Шпандау вышли из ресторана, он пересек улицу и занял позицию позади припаркованного «Мерседеса» Тьерри. Он не сводил глаз со Шпандау и ждал, когда тот посмотрит в его сторону. Когда это случилось, Перек приподнял очки и улыбнулся.

Улыбнулся.

Здоровяк пролаял что-то телохранителю-французу и стал проталкиваться к Переку сквозь толпу. Именно на это Перек и рассчитывал. Люди такие глупые, такие предсказуемые. Ну разве не точно так же этот детина действовал и в Лос-Анджелесе, когда загнал Перека в мексиканскую забегаловку? И разве Переку и в тот раз не удалось его перехитрить? Естественно, он должен был погнаться за Переком. Так он поступил в подобной ситуации раньше, так ему скомандовал его мозг. «Нейронный проводящий путь, кажется, так это называется. Я читал об этом в „Википедии“. Человеческий разум стремится двигаться по уже проторенным дорожкам. „Википедия“, как и Гугл, отличная штука».

Перек побежал. Он был невысоким, легким и быстрым. Здоровяк был выше, но при этом тяжелее и не таким проворным, к тому же они с Анной только что поужинали. Тротуары рю д’Антиб были запружены людьми, выплескивавшимися из клубов и ресторанов. Перек несся зигзагами, лавируя в толпе, гибкий, как угорь. Здоровяк то и дело врезался в прохожих, ломился прямо сквозь остановившиеся посудачить группки. Перек немного сбавил темп, следя за тем, чтобы преследователь не упустил его из виду.

Затем — налево. Вниз по уходящей в сторону улочке. Взгляд через плечо — да, он по-прежнему видит меня.

Теперь направо. Короткий рывок, потом снова быстрый поворот налево. Здоровяк не отстает, бежит следом, опять налево. А потом направо и еще раз направо. Ну же, ну…

Шпандау старался не отстать. Он запыхался, вино и еда тяжело переваливались в желудке. Сколько он уже пробежал? Шпандау, не останавливаясь, петлял вслед за коротышкой по темным улицам, пока, свернув за угол, не очутился в тупичке между двумя старинными складскими постройками.

Он был там. Чертов коротышка сам загнал себя в ловушку.

Но еще там была дверь. Перек толкнул ее и был таков…

Дверь осталась полуоткрыта, Шпандау шваркнул ею и услышал, как высохшая древесина треснула, отскочив от каменной стены. Он оказался у подножия лестницы. Внутри было темно. В нос шибанула ошеломляющая кисло-тухлая вонь и обожгла его перетруженные легкие, от мерзкого запаха его затошнило, съеденный ужин просился наружу. Шпандау задрал голову. Перек был уже на самом верху — тень, глядевшая на него сверху вниз. А потом он исчез.

Шпандау, спотыкаясь, стал подниматься по лестнице, почти ничего не различая в темноте. Наверху воняло еще сильнее, казалось, запах обступал со всех сторон. Он обнаружил, что стоит на чем-то вроде подиума. Почувствовал движение за спиной, начал было поворачиваться…

И тут Перек его ударил. Это было что-то вроде тяжеленного весла, оно качнулось во тьме и врезалось Шпандау в грудь. Его отбросило назад, и он упал в кисло пахнущий зев темноты.

Приземлился он в густое месиво из воды и чего-то еще. Потревоженная жижа безмолвно источала зловоние, которое почему-то казалось смутно знакомым.

— Как ты там? — крикнул ему сверху Перек. — Не умер, а? Вот была бы досада.

Шпандау медленно передвигался по колено в грязи. У самого дна месиво было гуще, потом делалось более водянистым, а сверху плавали тонкие корочки. Шпандау нащупал рукой стену: дерево, пальцы скользили по трещинам и щепкам. Дуб? Похоже на гигантскую бочку.

— Воняет, правда? Когда-то, тысячу лет назад, тут делали уксус. Я здесь чуть ли не полдня сегодня провел, все осматривался. Интересно. Когда идет дождь, бочки наверное снова наполняются, содержимое размокает, и вонять начинает с новой силой. Ну а часть той гущи, в которой ты сейчас ковыляешь, — это крысиное и голубиное дерьмо. Я бы на твоем месте не пробовал эту дрянь на вкус.

Перек присел на край лестничной площадки и посмотрел вниз на своего преследователя. Луч фонарика рыскал в темноте, пока не наткнулся на Шпандау.

— Ну, что притих? Не находишь, что сказать? — издевательски спросил Перек. — Что ж ты так, разве ты не хотел со мной поговорить?

Упавшая сверху щепка попала Шпандау в плечо.

— Вот выберусь отсюда — тогда мы с тобой побеседуем, — сказал Шпандау.

— Ты не слишком-то умничай, это ведь ты, а не я позволил загнать себя в уксусную бочку, — напомнил Перек.

Шпандау подпрыгнул к источнику света. Недостаточно высоко: от кончиков его пальцев до края бочки еще оставалось как минимум полметра. Когда он приземлился обратно, жижа всколыхнулась и вонь снова усилилась.

— Я бы на твоем месте оставил попытки. Так только хуже. Ты ведь не хочешь, чтобы меня вывернуло прямо тебе на голову?

— Ты, маленький сбрендивший мудак!

— Лучше будь со мной повежливее. Я как следует все продумал. Целый день бродил по окрестностям, подыскивал подходящее местечко. Но даже и представить не мог, что мне так повезет. Забрел сюда по чистой случайности. Хотел просто найти какой-нибудь безлюдный уголок, чтобы оглушить тебя и связать. Но так даже лучше.

— Не пройдет и пяти минут, как за тобой будет охотиться половина полицейских Прованса.

— Ну и чего они этим добьются? Они ведь не знают, куда ты побежал. Мы с тобой преодолели около полумили, и никто из них даже не догадывается, в каком направлении. Нет, меня им не поймать. И тебя они найти не успеют. Спорим, они даже не в курсе, что ты вообще за мной погнался? Просто побежал и все.

— Надо полагать, ты все это затеял не просто так? У тебя есть какая-то цель.

— О, разумеется, — подтвердил Перек. — Я собираюсь тебя убить.

— Хм, учитывая, что я тут, внизу, а ты, чертов псих, там, наверху, как ты себе это представляешь? Заговоришь меня до смерти?

— Я купил диктофон. Хочу, чтобы ты молил меня о пощаде. Я запишу твои мольбы, а потом дам послушать Анне. Хочу, чтобы она услышала, какой ты слюнтяй. Чтобы знала, что ты совсем не такой, как она воображает.

— Что бы со мной ни случилось, до Анны тебе не добраться.

— Да что ты понимаешь, дубина!

До Шпандау долетела еще одна щепка, на сей раз угодила в голову.

— Ну что, не хочешь просить пощады? Давай же, не тяни.

На сей раз сверху упала целая доска пять на десять сантиметров и длиной больше метра. Она с грохотом врезалась в стену, отскочила и задела Шпандау. Мелкие обломки осели на поверхности жижи.

— Ну и сколько времени у тебя в запасе? — поинтересовался Шпандау. — Вода тут есть, а без еды я могу обходиться неделями. Ничего ты мне не сделаешь.

— Ты в этом уверен?

Перек снова закопошился наверху. Последовала пауза. Что-то маленькое и легкое шлепнулось Шпандау на макушку и осталось в волосах. Тот дернулся и стряхнул это нечто.

Еще одна такая же штука упала ему на плечо. Он смахнул ее, отправил в пустоту.

— Теперь ты там не одинок.

Луч фонарика забегал по дну огромной кадки.

— Одного нашел.

Всего в полуметре от колена Шпандау на дрейфовавшем по поверхности жижи мусоре сидел скорпион.

— А второго что-то не видать. Ага, вот он, у стены.

Луч света ушел в сторону. Еще одна тварь шмякнулась на плечо, Шпандау сбил ее ударом. Следующее членистоногое прицепилось к его куртке, он щелкнул по нему, скорпион угрожающе закачал хвостом, еще один щелчок — и существо отлетело и врезалось в стену.

— Что-то не слышу, чтобы ты умолял меня.

Еще один скорпион.

И еще один.

Перек врубил свет. Несколько тварей сгинуло в воде. Остальные прилепились к стенам или перебирались по плотному слою плававшей вокруг Шпандау гадости.

— Похоже, они всерьез на тебя разозлились. Уже прочухали, что ты там. Теперь ждать осталось недолго. Тебя еще не укусили? Думаю, нет.

Еще один скорпион… И еще…

Один шлепнулся ему на плечо, у основания шеи. Он замешкался, пытаясь его стряхнуть. Почувствовал, как жгучее жало проходит под кожу. Вскрикнул.

— О, ну наконец-то! А то я уже начал в них сомневаться. Пока не умоляешь? Не слышу.

Еще одна тварь на голове.

И снова на плече.

Поскорее избавиться от них, поскорее…

— У меня тут штук семьдесят пять этих малюток. Они в здешних краях кишмя кишат. Под камнями, внутри старых жестянок. Мне оставалось только собрать их щипцами и поместить в пластиковое ведерко. Выбраться из пластиковой емкости они не могут, соскальзывают. Теперь могу подавать их как фрикадельки. Сколько тебе еще фрикаделек? Уже что-нибудь чувствуешь? Яд. От одного укуса не умрешь, если, конечно, ты не аллергик. Но если их будет несколько…

Опять… Опять… Опять…

Чуть выше правого колена, острая боль, маленький гаденыш пополз вверх по ноге и ужалил через штанину.

Перек был прав, от одного укуса, пожалуй, и впрямь не умрешь. В детстве его уже жалили, дело было в Аризоне. Нога распухла, но он не умер, только заболел. Врач, который дал ему противоядие, рассказал, что, если вовремя оказать помощь, почти никто из пострадавших не умирает…

Ладонь. Кожу словно прошило раскаленной иглой. Скорпион уцепился за куртку и пропутешествовал вниз по рукаву, пока не добрался до незащищенной плоти.

Сердце Шпандау бешено колотилось. «Сколько времени нужно, чтобы яд начал действовать? Насколько это будет болезненно? Чем быстрее пульс, тем быстрее яд распространяется по сосудам. Первый ужалил в шею, я скоро это почувствую». Шея начала неметь и распухать.

«Должен же быть какой-то выход из положения, должен…»

Если он потеряет сознание, они облепят его со всех сторон…

«Я не умру. Только не здесь. Господи, не дай мне умереть такой смертью».

Нахлынула волна слабости.

«Господи, Господи…»

— Ну что, еще не умираешь? Все, кто не умирает, подайте голос! Те, кого не покусали скорпионы, пожалуйста, поднимите руку!

«Должен быть какой-то способ. Выход…»

Мобильник.

«Конечно, идиот, как же ты забыл про телефон!»

Шпандау сунул руку в карман и нашарил мобильник. Вынул его. «Пожалуйста, Господи, не дай мне уронить его в воду».

— Что это ты надумал? Что там у тебя?

Номер Виньона, быстрый набор. Черт! Какой же у него номер?

Шпандау принялся тыкать пальцем в кнопки.

Из-за яда у него гудело в ушах, голова кружилась как от приличной порции алкоголя.

— Где тебя носит?! — Это Виньон. Милый, славный Виньон!

— У меня проблема… Перек… Помоги…

— Где ты? Ты погнался за Переком? Что случилось?

— Найди меня… Засада…

— Где ты? Скажи, где ты находишься!

— Отследи звонок…

— Что ты делаешь? — заорал Перек. — Ну-ка прекрати! Так нельзя!

Снова доска или что-то похожее ударило Шпандау по голове и плечу, а потом бухнулось в грязь.

— Кто это? Кто там орет?

— Отследи звонок!

— Погоди, погоди…

Виньон передал кому-то трубку. Установилась самая долгая пауза в истории человечества. Перек продолжал бесноваться:

— Они тебя не найдут! Не успеют! Ты сдохнешь, сдохнешь, сдохнешь!

На Шпандау хлынул дождь из скорпионов. Укусы уже не казались такими болезненными. Он извивался, привалившись спиной к дубовой стене, и слышал, как хрустят раздавленные панцири.

Скидывал их с себя, снова и снова.

— Алло, Дэвид, ты на проводе?

— Да, я здесь…

— Не вешай трубку, ребята отслеживают звонок. На это уйдет еще несколько минут. Ты можешь оставаться на связи, Дэвид?

Голос Шпандау больше напоминал карканье:

— Пожалуйста, найдите меня. Пожалуйста…

Руки стали слабеть. «Сунь телефон в карман, придурок, пока не уронил его в воду. Могут ли мобильники работать под водой?»

Горло изнутри распухло.

«Держись, держись. Не отключайся».

Твари были повсюду, он просто погряз в них. Они облепили стены. Ползали по плававшему в воде мусору.

Шпандау подобрал одну из брошенных Переком досок и взбаламутил жижу. Мусорная корка закачалась, лопнула, развалилась на части. Некоторые твари ушли под воду как «Титаник». Как гребаные эскимосы на льдине.

Другие продолжали подбираться к Шпандау. Размахивая самой тяжелой в мире палкой (казалось, она была весом с взрослого мужчину), Дэвид молотил по ним, топя их вместе с ошметками мусора.

Умеют ли скорпионы плавать?

Он снова схватил палку и махал ею, махал, размазывая сидящих на стенах членистоногих, сшибая их в воду, размалывая их в жучиное пюре, в однородное месиво.

«Сколько я их прикончил? А сколько еще осталось?»

Он почувствовал, как соскальзывает по грубой дубовой стене в жижу. В забвение.



Виньон что-то сердито кричит по-французски.

Кто-то поднимает его. Мужчина. Похож на пожарного. Поднимает его.

— Ты справишься, Дэвид, ты молодец, — повторяет Виньон.

Свет в лицо. Он лежит в машине «скорой помощи». Вой сирен. Тряска. Над ним склоняется симпатичная юная мордашка, девушка надевает ему на руку манжету тонометра. Мужчина с серьезным лицом делает ему укол.

«Тошнит, тошнит, меня сейчас вырвет…»

Прямо в ведро, вся эта изысканная еда.

«А где Анна? Увижу ли я ее когда-нибудь?»

И снова темнота.



Врач говорит с французским акцентом:

— Люди крайне редко умирают от скорпионьих укусов. Если мы регистрируем в год два случая — и то считается, что это много. Летальный исход встречается в основном у младенцев.

Врач говорит:

— У вас пять укусов. Я видел людей, которых ужалили раз девять-десять. Обычно это те, кто по неосторожности сует руки куда не надо. Взрослые часто натягивают ботинки, не заглянув внутрь. Всегда нужно проверять.

Еще врач говорит:

— Впрочем, мне сказали, там была целая уйма скорпионов. Так что вам еще очень повезло.

— Что, правда? — переспросил Шпандау. — Девять или десять раз?

— Ну, откровенно говоря, те пациенты не выжили, — признался врач. — А вы крупный здоровый мужчина. Это вас и спасло. Сильный, как лоз.

— Кто?

— Лоз, — сказал врач. Потом приставил большие пальцы к вискам и растопырил ладони, весьма правдоподобно изображая рога.

— Лось, — поправил Шпандау, все это время лежавший на койке в отделении экстренной помощи. — Вы хотели сказать: лось.

— Лоз, — повторил врач. — Я так и сказал.

ГЛАВА 17

В крыше было маленькое окошечко. По нему Перек мог судить, день на дворе или ночь. По окну и по тишине, которая воцарялась, когда все отправлялись спать. Он слышал, как шумит душ и спускают воду в унитазах, иногда люди желали друг другу спокойной ночи. А потом становилось тихо, и свет внизу выключали. Впрочем, Перека все это не волновало.

С тем здоровяком в Каннах вышло хуже некуда. Он ведь уже почти прикончил его. Но прокололся с мобильником. Ему следовало предусмотреть это. Перек был уверен, что скорпионы зажалят его до смерти куда быстрее. Наверное, они были сбиты с толку. Конечно, теперь его ищет полиция, но он успел вернуться сюда, в свое убежище. Скрылся задолго до того, как они нашли здоровяка. Забрался в дренажную трубу и обрушил за собой проход. Вылезать наружу он не собирался. Хватит. Ему больше некуда идти. Перек надеялся, что здоровяк все-таки сдохнет, но нет, он слышал, как его привезли обратно на виллу, слышал, как Анна скакала вокруг него, отвратительно суетилась. Этот тип даже расхаживал по дому как ни в чем не бывало. Перек рассчитывал хоть на какую-нибудь инфекцию, некроз, чтоб у него, там, рука отсохла или нога. Хоть на такую малость-то он мог надеяться.

Но нет, ничего подобного. Вон он, целый и невредимый.

Возможно, однажды он явится к Анне, и Переку все-таки удастся его убить.

Уже самое время. Перек лежал на чердаке и размышлял о том, как пробраться в дом. Где-то тут должен находиться люк. Перек обыскал чердак и нашел его. Удостоверившись, что снизу не доносится ни звука, он приподнял крышку. Внизу была кладовка для хранения белья. Различив чьи-то шаги, Перек прикрыл люк, оставил лишь узенькую смотровую щелочку. Это Пам пришла за одеялом. Когда она ушла, Перек захлопнул люк.

Он снова отполз в свой укромный уголок. Здесь Перек почему-то чувствовал себя в безопасности. «Странно, — подумал он, — как такое крохотное пространство может стать человеку настоящим домом». Он свернулся калачиком и уснул. Иногда Перек впадал в беспокойство из-за крыс, они тут водились. Он боялся не столько их укусов, сколько дерьма. Волновался из-за того, что они могут нагадить на него спящего или что он угодит рукой в крысиные испражнения и подхватит чуму или еще какую заразу, ведь именно так в старые времена и распространялись всякие смертельные болезни. Крысы — нечистые животные.

Перек устал. Он часто съеживался и засыпал, опустив голову на сложенные ладони. Думал об Анне, напряженно думал о ней и надеялся, что, если сконцентрируется как следует, то она явится к нему во сне. Иногда это срабатывало. Он погружался в крепкий сон.

Он не чувствовал, как мелкий неяркого окраса скорпион ползет по его штанине, пока он спит. Тварь задержалась на нем, наслаждаясь исходящим от человеческого тела влажным теплом, но четко понимая, что под ней живое существо. Скорпион слышал, как кровь Перека движется под кожей, слышал это так же ясно, как люди слышат ветер. Скорпион отдавал себе отчет, что если спящее тело под ним неловко и опасно шевельнется, ему придется его убить.

Но пока скорпиона все устраивало.

Раз посреди ночи скорпион пополз по ноге Перека, человек почувствовал, как что-то щекочет его лодыжку, и, не просыпаясь, протянул руку — почесаться. Заметив приближающиеся пальцы, скорпион среагировал разумно. Он убрался с дороги и, оказавшись там, где смог безопасно для себя выгнуть хвост, ужалил Перека. Перек вскрикнул и сел, хватаясь за штанину. Прежде чем он хлопнул по ноге и раздавил насекомое, скорпион успел ужалить его еще раз. Человек задрал штанину, и мертвый скорпион свалился на пол. Он был крохотный, но Перек в скорпионах почти не разбирался. Хотя и порадовался, что его не укусила тварь покрупнее. Он осмотрел места укусов. Они были похожи на осиные, осы жалили Перека неоднократно: хоть это и было болезненно, опасности никакой. От одного маленького скорпиончика, должно быть, и вред небольшой. Аллергией Перек не страдал, а укусы почти не болели.

Он заправил обе штанины в носки и снова лег спать.



Анна постучалась в дверь комнаты Шпандау.

— Войдите, — отозвался он.

Дэвид лежал на кровати и курил.

— Как самочувствие?

— Дерьмово.

— Рада, что ты жив.

— Представь себе, я тоже.

— Я хочу, чтобы ты уехал домой, — сказала она. — Незачем тебе больше так рисковать. Возвращайся, а когда я тоже приеду — поговорим.

— Иди сюда, — позвал он.

Анна забралась в кровать и прилегла рядом. Она изо всех сил старалась не расплакаться, но все-таки не сдержалась. Шпандау прикоснулся к ней, поцеловал в глаза, в губы…

— Посмотрим, — ответил он. И Анна так и не поняла, означает ли это, что он уезжает домой или что они остаются вместе.



Сколько времени прошло? Час? Два? Несколько минут? Перек проснулся и первым делом ощутил боль в ноге. Он сел и осмотрел лодыжку. Та сильно опухла. К тому же его подташнивало, словно он поел чего-то несвежего. Наконец он вспомнил про скорпиона. Свернувшись в клубок, Перек принялся ждать рвоты, или смерти, или что там ему грозило.

Вскоре он уснул, но это был как будто и не совсем сон. Тело казалось горячим и отяжелевшим. Перек открыл глаза. Он вспотел и трясся в лихорадке. Он зажмурился и тут же снова открыл глаза, потому что ему привиделась мать, висящая вверх ногами прямо перед ним в полиэтиленовом коконе. Она посмотрела на сына сквозь слой пластика и произнесла: «Cochon». Он снова закрыл глаза, а когда открыл их, Амалия гладила его волосы — сидела рядом и гладила его, как это замечательно, что она его нашла, не поленилась пробраться сюда, чтобы составить ему компанию и чтобы он почувствовал себя в безопасности. С ней ему почему-то было спокойнее. И в ту ночь, когда она спала в его объятиях… он тоже чувствовал себя в безопасности. Перек ждал, что это ощущение придет к нему и сейчас, но нет, он вдруг услышал голос Анны и поднял взгляд. К нему действительно пришла Анна и уселась обнаженная в дальнем конце чердака. «Пора», — сказала Анна. Перек заволновался, что Амалия может его приревновать, и оглянулся на нее, но ее уже не было рядом, а когда перевел взгляд на Анну, той тоже след простыл. Перек одновременно ощущал нестерпимый холод, и жар, и одиночество. И это одиночество было самым тяжелым чувством из всех, что он испытывал за свою жизнь.



На следующий день ранним утром Шпандау сидел возле бассейна, курил и пил кофе. Из дома, затягивая пояс халата, вышла Анна.

— Так ты все-таки уезжаешь?

— Думаю, это сейчас самое разумное.

— А все потому, что я в прошлый раз не заморачивалась с предварительными ласками?

Шпандау рассмеялся.

— А если я сейчас устрою истерику, это тебя все равно не удержит? — спросила Анна.

— Не удержит, только все осложнит. Я не гожусь для такой работы, Анна. Я потерпел поражение.

— Да ладно тебе, были в этой истории и приятные моменты. Я, например, не жалуюсь.

— Если не уеду сейчас, то вообще не смогу уехать.

— Кажется, это что-то вроде комплимента.

— Так и есть.

— По-моему, ты совершаешь серьезную ошибку, и я не отговариваю тебя только потому, что сама вот-вот попрошу утешительного секса на прощание. Я не часто такое говорю — да я вообще не припомню, чтобы хоть раз такое говорила, — но я именно та женщина, которая тебе нужна. Я твоя малышка, а ты сейчас расстроен, потому что мы обошлись без предварительных ласк, вот и все. Я могла бы сказать, что не стану тебя дожидаться, но мы оба знаем, что это была бы неправда.

Она выскользнула из его объятий и направилась к дому.

— Рано или поздно до тебя дойдет, что ты натворил. Ох уж эти дубиноголовые ковбои. Теперь я припоминаю, из-за чего в юности смоталась из Техаса куда подальше.

И Анна вернулась в дом.



Виньон болтал со Спецом у бассейна, когда на горизонте появился Шпандау.

— Она сказала, что ты уезжаешь, — заметил Виньон.

— Можешь полюбоваться на фейерверк по этому поводу, — ответил Шпандау.

— Если наш маленький приятель и собирается объявиться на вилле, то пока никак не проявляет этого намерения, — заметил Виньон. — Полиция прочесывает город, так что его поимка — только вопрос времени. Даже если он сумел вычислить, где мы находимся, зачем ему рисковать и соваться сюда?

— Потому что он извращенец и псих и рассуждает совсем не так, как ты, — вмешался Спец. — В этом-то и проблема. Слушай, я же читал его гребаный дневник. Он не боится, что его поймают. Даже не боится, что убьют. Он понимает, что пути назад нет. Ему нечего терять. Он давно уже считает себя ходячим мертвецом.

— По-моему, это все бред, — возразил Виньон. — Но чтобы уж перестраховаться, мы еще раз все проверим, тщательно осмотрим окрестности виллы. Я изучал чертежи здания. Мы тут как в крепости. Попасть внутрь можно, только пройдя в ворота или перебравшись через стену. И то и другое мы в состоянии предотвратить.

— Ты все еще думаешь, что он попытается проникнуть сюда? — спросил Шпандау у Спеца.

— Да я в этом уверен. Пока не удостоверишься, что его прикончили, я бы на твоем месте держался отсюда подальше.



Виньон и Шпандау осматривали подступы к вилле. Стены, как и говорил Виньон, явственно напоминали крепость. Попасть внутрь, перебравшись через них, было нереально. Граница усадьбы проходила чуть ниже по холму, и мужчины неторопливо двинулись вниз по склону. Вскоре Виньон обратил внимание на старую решетку.

— Гляди-ка.

Они раздвинули кусты. Виньон достал из заднего кармана брюк фонарик и посветил в туннель.