– А я говорила, что надо мной издевался отец, – возражаю я, стараясь не скрипеть зубами. – И что мой брат покончил с собой в подвале. По-твоему, это хорошая идея – заставлять меня заново переживать эти воспоминания?

Роуз Голд внимательно смотрит на меня, склонив голову набок:

– А тебе не кажется, что хватит уже позволять своему мертвому отцу управлять твоей жизнью?

– Он не управляет моей жизнью, – возражаю я и только потом понимаю, что́ она делает. Роуз Голд заставляет меня защищаться, устроила суд надо мной прямо у меня на кухне. Но это я должна вести допрос, а не моя дочь!

– Тогда почему ты боишься этого дома? – продолжает Роуз Голд. – Твой отец умер несколько десятилетий назад. Он не выскочит из-за угла и не начнет тебя бить.

Пора сменить тактику. Я кручу вилку в руке, глядя на Адама. Мой внук не спит, он смотрит на меня из люльки.

– А знаешь, – замечаю я, будто бы между прочим, – к двум месяцам большинство детей узнает мамино лицо и голос. Ты не замечала, что Адам не поворачивает голову к тебе, когда ты говоришь?

Роуз Голд вздрагивает, словно ее ранили прямо в сердце.

– Это неправда.

Я пожимаю плечами:

– По-моему, он не очень к тебе привязан.

Я протягиваю Адаму руку, и его пальчики хватаются за мои. На лице Роуз Голд проступает испуг. Она достает ребенка из люльки и прижимает к себе, вглядываясь в его личико.

– Он хороший малыш, – бормочет моя дочь, скорее сама себе.

– Это верно, – соглашаюсь я. – Он совсем не плачет, когда тебя нет рядом.

Она вскидывает голову и смотрит на меня. Я отвечаю ей теплой улыбкой. Роуз Голд закусывает губу: к страху добавляется сомнение. Я почти вижу, как у нее в голове крутятся шестеренки. Моя дочь пытается решить, действительно ли все так, права ли я насчет Адама. Может, после этого разговора она поймет, что нужно заботиться о своей семье, а не отталкивать нас. Может, тогда она начнет больше думать о будущем и меньше – о прошлом.

Мы доедаем десерт молча. Я предлагаю Роуз Голд еще кусочек, но та лишь качает головой. Ее взгляд приклеен к личику младенца, которого она баюкает на руках. Как только с моей тарелки исчезает последний кусочек, Роуз Голд встает и отдает мне Адама.

– Посиди в кресле, отдохни, – предлагает она, похлопывая меня по спине. – Ты не против присмотреть за Адамом, пока я тут все уберу?

– Вовсе нет, – говорю я и ухожу к своему любимому креслу с ребенком на руках.

Так-то лучше. Конечно, жаль, что моя дочь больше не уверена в себе как мать, но у себя дома я никому не позволю запугивать меня и разговаривать со мной снисходительным тоном. Я помогу Роуз Голд вернуть уверенность в себе после того, как она подчинится. Сперва мне нужно убедиться в том, что моя дочь оставила эти инфантильные попытки отомстить мне.

Через час Роуз Голд приходит ко мне и плюхается во второе кресло.

– Все чисто, – объявляет она, поворачиваясь ко мне. – У меня давно не было такого хорошего Дня благодарения.

– У меня тоже. – Я улыбаюсь, вспоминая, как я проводила этот праздник последние пять лет. В столовой нам давали сублимированную индейку и жидкое картофельное пюре, и ели мы это пластиковыми вилками. Каждый раз, вспоминая фиаско в продуктовом магазине, я буду вызывать в памяти этот комплимент. Пожалуй, можно простить дочь за недавнее издевательство.

Роуз Голд включает телевизор. Убедившись в том, что она не будет смотреть новости, я засыпаю. Просыпаюсь я оттого, что Роуз Голд похлопывает меня по руке.

– Мы идем спать, – шепчет моя дочь. – Спокойной ночи, мам.

Она уходит с Адамом по коридору, спрашивая:

– Готов спать? Тебе будут сниться щеночки? Или, может, котятки?

Роуз Голд закрывает за собой дверь спальни и начинает петь колыбельную. Я лениво потягиваюсь и, зевнув, встаю с кресла. В свою комнату я иду через кухню и по пути заглядываю в холодильник. Пластиковые контейнеры с едой аккуратно расставлены по полкам. На столешницах ни пятнышка. Роуз Голд отлично справилась с беспорядком, который я развела. Потом я замечаю забытый на холодильнике зип-пакет с остатками свиного жира. Я забираю его и несу на улицу, вспоминая о том, какой вкусный получился фарш.

Включается освещение. Я выхожу в ночной холод, открываю мусорный бак и закидываю туда пакет с жиром. Я уже готова закрыть крышку, когда вдруг замечаю еду, которая валяется в баке без пакета. Я недовольно цокаю языком: неужели Роуз Голд не знает, что нельзя выбрасывать мусор в дырявом мешке? И дело не только в енотах, которые могут забраться в бак и все растащить. У мусорщиков строгие правила: все должно быть упаковано.

Я вытаскиваю мусорный пакет из бака, уже готовясь к тому, что его содержимое вывалится на землю. Но мешок держит форму. Я приподнимаю его повыше в поисках дырки. Все цело. Тогда я заглядываю в бак. На дне валяются индейка, картофельное пюре, засахаренный батат, запеченная брокколи, клюквенный соус и мускатная тыква – всего примерно на одну порцию. Я вспоминаю, как увидела пустую тарелку Роуз Голд, вернувшись из ванной.

Кто бы мог подумать? Моя дочь что-то от меня скрывает. И, судя по всему, это «что-то» – расстройство пищевого поведения. Я долго закрывала на это глаза, но от фактов не спрячешься. Она худеет с каждым днем, ест одни злаковые батончики, выбрасывает еду втайне от меня. Отрицать больше невозможно. Все эти годы я говорила, что она больна. И посмотрите, кто оказался прав.

12.

Роуз Голд



Январь 2015



Я УСТАВИЛАСЬ НА КОРОБКИ с китайской едой. Алекс и Уитни уже принялись за свои порции, зажав между пальцами палочки. Я никогда ничего не ела такими палочками и делать это в первый раз при свидетелях не собиралась.

– Можно мне вилку? – спросила я, обращаясь к пустому месту между двумя девушками.

Алекс продолжила есть.

– В ящике справа от холодильника, – пробубнила Уитни, не отрываясь от телефона.

Когда я вернулась, они уже обсуждали планы на вечер, озвучивая варианты, которые всплывали на экранах смартфонов.

– Дженна хочет пойти в «Хэнг-ап», – объявила Алекс.

– В «Келсиз» пиво по доллару за бутылку, – сообщила Уитни. – Будут парни из баскетбольной команды.

– Тайлер с ребятами идет в «Кирквуд». – Алекс сделала глоток розового вина из бокала без ножки.

Я посмотрела на этикетку бутылки – «Дом Саттер, белый зинфандель» – и сказала себе, что куплю это вино на свой двадцать первый день рождения. До него оставалось меньше месяца.

У меня завибрировал карман. Я вытащила телефон и положила в рот кусочек говядины по-монгольски. Мясо совсем остыло, но все равно было вкусным, одновременно соленым и сладковатым. Я уже успела понять, что это мое любимое сочетание вкусов.

Папа: Анна до сих пор только и говорит, что о своих проколотых ушах. Сказала, что девчонки в школе в восторге от ее сережек.

За те два месяца, которые прошли с тех пор, как я ездила с ночевкой к папе в Индиану, я виделась с семейством Гиллеспи еще несколько раз. Во время своего последнего визита я убедила папу и Ким разрешить Анне проколоть уши. Я думала, что симпатичные сережки помогут ей справиться с неуверенностью в себе. Папа долго не решался, но в конце концов согласился. Мы с Ким и Анной сели в машину, доехали до торгового центра, где был салон «Клэрс», и попросили проколоть ушки. Мы с Анной взвесили все за и против, выбирая между розовыми и фиолетовыми гвоз́ диками. В конце концов она остановилась на розовых. Когда сотрудница салона принесла пистолет, Анна сжала левой рукой пальцы Ким, а правой – мои. Она не плакала и даже не вздрогнула, а когда все закончилось, пришла в полный восторг.


Папа: Даже впервые за год разрешила Ким сделать ей хвост.
Папа: Спасибо тебе огромное, Роуз.


Я улыбнулась, гордая тем, что нашла решение чьей-то проблемы, оказалась кому-то нужна. Меня в школе не приняли, но теперь благодаря мне примут Анну.


Я: Рада, что смогла помочь.
Я: Кстати, я добралась до Алекс. Она передает привет.


Я сфотографировала Алекс, пока та не смотрела, и отправила отцу.


Папа: И ей привет. Не перенапрягайся на этих выходных, ладно? Береги себя.


Он стал еще внимательнее ко мне с тех пор, как я сказала ему про рак, и даже предложил ездить со мной на химиотерапию. Я, разумеется, отказалась, объяснив это тем, что миссис Стоун обидится, если не сможет возить меня туда сама. С тех пор мы с папой виделись несколько раз – то у него дома, то в кафе «У Тины», и он всегда удивлялся моему здоровому виду. Я сказала, что химиотерапия на всех действует по-разному. У кого-то выпадают волосы, а я вот страдаю от хронической усталости, тошноты и отсутствия аппетита. Чтобы доказать это, я не съела ничего, кроме хлебной палочки, когда мы с семейством Гиллеспи пошли пообедать в «Олив Гарден»[13]. Все смотрели на меня с жалостью, но про поездку никто ничего так и не сказал. Когда я коснулась этой темы за десертом, папа погладил меня по спине и сказал, что мне нельзя уезжать в глушь, поскольку в любой момент может потребоваться медицинская помощь. Это я не предусмотрела.

Тем не менее я продолжила настаивать. Сказала, что химиотерапия закончится задолго до поездки. И что врач разрешил мне путешествовать этим летом. Теперь же я решила показать, что уже иду на поправку, и потому отправилась к Алекс. Если я уже сейчас в состоянии провести с друзьями выходные, то через шесть месяцев точно смогу поехать с папой и Ким. Мы будем играть в разные игры в дороге, смотреть на звезды, папа обнимет меня за плечи, сидя у костра… Это будут лучшие две недели в моей жизни.

– Меня уже достал «Кирквуд», – пожаловалась Уитни.

– Я хочу увидеться с Тайлером, – надулась Алекс.

– Кто такой Тайлер? – спросила я.

Алекс резко вскинула голову, как будто забыла, что я здесь. Может, и правда забыла.

– Парень, с которым я встречаюсь, – сказала она, закинув свой длинный хвост за спину, и повернулась к Уитни. – Мы идем в «Кирквуд». Ты передо мной в долгу.

Та не стала спорить. Судя по всему, в этих отношениях она вынуждена была все время расплачиваться за какие-то неведомые благодеяния Алекс. Уитни вздохнула и начала убирать остатки китайской еды.

– Ладно. Но тогда ты одолжишь мне свою новую кожаную куртку.

Я пошла в спальню вслед за Алекс. Она начала краситься, глядя на себя в зеркало туалетного столика. Я села на ее кровать, скрестив ноги.

– И что это за бар – «Кирквуд»? – спросила я.

– Спортивный.

– То есть наряжаться не надо?

– Мы всегда наряжаемся. Но тебе не обязательно. – На мгновение она застыла с помадой в руках и окинула меня взглядом, а потом вернулась к макияжу.

– Как правильно выбрать оттенок помады?

– Все зависит от тона кожи, – ответила Алекс. – С прохладными оттенками зубы кажутся белее.

Я поставила себе мысленное напоминание почитать что-нибудь о «прохладных оттенках». С правильной помадой мои будущие зубы станут еще красивее.

– У тебя есть поддельное удостоверение личности? – спросила Алекс.

Иногда она говорила такие глупости. Да, Алекс, я впервые попробовала алкоголь год назад в твоем присутствии и с тех пор его не пила, а по жизни я занимаюсь тем, что продаю компьютерные игры подросткам. Разумеется, у меня есть поддельное удостоверение.

– Нет, – ответила я.

– О-о, – протянула Алекс. Точно так же вздыхают зрители на программе «Колесо фортуны»[14], когда игрок ошибается с ответом на простейший вопрос. – В «Кирквуде» двадцать один плюс.

Я уставилась на нее:

– А у тебя есть поддельное удостоверение?

Она закусила губу:

– После моего двадцать первого дня рождения я продала его коллеге, которая похожа на меня.

– И что же мы будем делать? – спросила я.

– В каком смысле «мы»? Ты не первый раз здесь. Ты же знаешь, что в Чикаго все бары двадцать один плюс.

– А Тайлер не может встретиться с нами в другом месте?

Алекс уставилась на меня так, словно я предложила ей толкнуть Тайлера под снегоуборочную машину.

– Я тебя не приглашала на эти выходные. Ты сама напросилась.

У меня отвисла челюсть. Мне будто влепили пощечину.

В комнату вплыла Уитни.

– Кармен тоже идет в «Кирквуд», – объявила она и замерла, заметив выражение моего лица. – А ты что со скорбной миной?

Алекс не проявила ни капли сочувствия:

– Роуз Голд с нами не пойдет, ей еще нет двадцати одного.

Она закончила красить губы.

– Но у меня на телевизоре записано много передач, можешь смотреть все что захочешь. Там есть реалити-шоу, где преображают страшненьких девушек, тебе может быть интересно.

Уитни хихикнула. Я покраснела. Алекс продолжила:

– А завтра мы устроим девичник. Договорились? – Мне стало мерзко от ее снисходительного тона. И вообще вся она была мерзкая.

– У нас есть маски для лица, – вспомнила Уитни.

– А я уже несколько недель собираюсь покрасить брови и придать им форму, – добавила Алекс. Она посмотрела на мой лоб. – Тебе тоже можем подправить.

Эти двое внимательно осмотрели друг друга, помогли друг другу поправить прически, одежду и помаду, а затем поспешили к двери. Я пару секунд слышала смех и громкие разговоры, потом голоса Алекс и Уитни растаяли на лестничной площадке. Они легко бросили меня одну.

Мне хотелось ткнуть чем-нибудь острым и ядовитым прямо в лицо Алекс, но ее здесь не было. Поэтому я нашла ножницы и решила отрезать голову Бобо, ее любимому плюшевому медведю. Я хотела оторвать ему глаза и оставить пуговки на столе, а саму игрушку выкинуть в мусорный бак на улице. Я представила, как проворачиваю все это, но в итоге решила не трогать медведя. Бобо я знаю столько же, сколько и Алекс, и он не виноват в том, что она выросла ужасным человеком.

Устав плакать, я легла на диван, включила телевизор и листала каналы до тех пор, пока не наткнулась на «Десять причин моей ненависти». Недавно я переключилась на подростковое кино девяностых, которое в свое время упустила. Этот фильм я всегда смотрела с удовольствием, но сейчас мне мешала злость на Алекс. Я три часа ехала, чтобы с ней увидеться. Она заслужила наказание похуже, чем потеря любимой детской игрушки.

Я вернулась в комнату Алекс и порылась в косметичке, в которой та сама копалась всего час назад. Оттенок помады, которую выбрала Алекс, назывался «Малиновые поцелуи». Я сложила губы трубочкой и накрасила их, как это делала Алекс. Из зеркала на меня посмотрела более здоровая и симпатичная версия меня. Я спрятала помаду в карман, а потом побросала остальные тюбики и карандаши обратно в косметичку. Когда уже кто-нибудь проучит Алекс и даст ей понять, что нельзя безнаказанно вытирать об людей ноги? Всю жизнь она поступала, как хотела, но ей все сходило с рук благодаря красоте и очарованию.

Я открыла и закрыла шкафчик в ванной – ничего интересного. Под раковиной были аксессуары для волос, лекарства от простуды, крем для бритья, коробка тампонов и тюбик крема для депиляции. Увидев это незнакомое слово, я перевернула тюбик и прочитала этикетку на обратной стороне.

«Быстрый и безболезненный способ попрощаться с нежелательными волосами».

Я с сомнением нанесла крем на небольшой участок бедра, подождала восемь минут вместо пяти, указанных на упаковке, потому что пять – несчастливое число, а потом протерла кожу салфеткой. Волосы стерлись вместе с кремом. Почему мне никто про такое не рассказывал? Я нанесла крем на оба бедра и зону бикини и продолжила копаться в ванной, дожидаясь сигнала таймера. Алекс и Уитни, похоже, раскладывали вещи по ящикам безо всякой системы: в нижнем ящике я обнаружила пачку пластырей и коробочку светлой краски для волос.

Сработал таймер. Я стерла крем. Завтра Алекс будет красить брови этой самой краской. Снова взяв коробку в руки, я заглянула внутрь. Бутылочка была вскрыта. Я открутила крышку, понюхала содержимое бутылочки и тут же поморщилась от резкого химического запаха. Потом поставила краску на столик рядом с кремом для депиляции и уставилась на эти два средства. Мои губы изогнулись в улыбке еще до того, как я поняла, что решение принято.

Легко быть объектом обожания, когда ты хорошенькая. Но если отнять у Алекс красоту, кем она станет? Тоже Роуз Голд.



К тому моменту, когда моя ярость улеглась, было уже поздно. Я всю ночь не могла уснуть, все ворочалась и думала о бутылочке, стоявшей под раковиной в ванной. Пока Алекс и Уитни не вернулись, я дважды вставала с дивана, чтобы выбросить краску. И каждый раз я вспоминала, как Алекс, даже не оглянувшись, выпорхнула за дверь и бросила меня одну. Поэтому я оба раза заставила себя лечь обратно и укрыться тонким одеялом. Когда Алекс и Уитни ввалились в квартиру (это было около двух часов ночи), я сделала вид, что сплю. Обе они были слишком пьяны для того, чтобы обращать на меня внимание.

Теперь был уже полдень. Девчонки лежали на диване и стонали от похмелья. Я сидела на полу, чувствуя, как сердце колотится где-то в районе горла. Я боялась, что меня вырвет от волнения и что они обо всем догадаются по моему лицу.

– Ну когда уже начнется? – спросила я дрожащим голосом.

Подружки застонали.

– Алекс, ты обещала, – выдавила я. – Давай я все принесу.

– Ладно, – ответила Алекс. Ее глаза были закрыты повязкой для сна. – Маски для лица и краска для бровей в ванной. И захвати маленькое полотенце из шкафа в коридоре.

Я вскочила на ноги. Нет, нужно было успокоиться. Стараясь двигаться как можно медленнее, я пошла в ванную, взяла все необходимое и вернулась в гостиную, где Алекс и Уитни уже пили красный «Гаторейд»[15]. Я положила все, что принесла, перед Алекс с таким видом, словно возносила дары на алтарь божества. Та окинула мое подношение взглядом. Сердце у меня в груди забилось еще чаще.

Алекс жестом велела мне сесть напротив нее. Я наклонилась поближе. Она нанесла отшелушивающую маску на мое чистое лицо. Подушечки ее пальцев мягко касались моей кожи.

– У тебя такая нежная кожа, – сказала Алекс с искренним восхищением.

Я наблюдала за ее сосредоточенным лицом, уже сожалея о своем поступке.

– И сколько ее нужно держать? – спросила я.

– Пять минут, – ответила она.

Я кивнула. Подожду восемь.

– Уит, покрасишь мне брови? – спросила Алекс, снова откинувшись на диван.

Уитни взяла полотенце и накрыла им лицо Алекс от глаз и ниже. Теперь я видела только ее брови и лоб. Уитни зевнула и достала из коробки бутылочку и щеточку, потом встряхнула флакон и открутила крышку, не надевая перчатки. Она явно делала все это не один раз. Несколько минут работы кистью – и брови Алекс скрылись под сиреневатым кремом. Уитни убрала все в коробку, потом включила телевизор и выбрала канал с мультиками. Откинувшись на спинку дивана, она закрыла глаза.

Я мысленно отсчитывала каждую секунду – раз Миссисипи, два-Миссисипи. Через четыре минуты я решила, что Алекс успела заснуть под своим полотенцем. Уитни тоже не шевелилась. Мне хотелось сказать что-нибудь, но я сдерживалась.

– Ты собираешься смывать или нет? – спросила Алекс.

Я тут же ушла в ванную. Мои руки дрожали. Я продолжала умываться даже после того, как стерла с лица зернистую маску. Потом я вытерлась полотенцем и уставилась на себя в зеркало. Кожа была еще бледнее, чем обычно. Из гостиной до меня донесся вопль. Кричала Уитни. Мне хотелось остаться в ванной, запереться и подождать, пока все закончится. Но прежняя Роуз Голд прибежала бы на помощь, едва услышав крик подруги. Так что я помчалась в гостиную.

– У тебя бровь стерлась, – завопила Уитни, уставившись на мокрую бумажную салфетку, которую держала в руке.

Алекс сорвала полотенце с лица.

– В каком смысле «стерлась»?! – Она в ужасе отшатнулась, увидев волоски на салфетке. – Что ты натворила?! – У Алекс, которая мимо меня пронеслась в ванную, не было правой брови. Волоски не просто поредели – их вообще не осталось.

Алекс издала леденящий душу вопль. Мы с Уитни переглянулись и побежали в ванную.

– Где моя бровь, мать вашу?! – закричала Алекс, когда мы остановились рядом с ней.

– Я не знаю, что случилось, – в панике пробормотала смущенная Уитни. – Она… отвалилась.

– Я сама вижу, дура, – рявкнула Алекс.

Уитни ощетинилась в ответ:

– Я же тебе говорила, что нельзя пользоваться старой краской.

– Ты хочешь сказать, что у меня вылезли волосы из-за просроченной краски?! – прогремела Алекс. – Ты, блин, совсем тупая?

Уитни попыталась отвести от себя гнев Алекс:

– И что ты будешь делать со второй?

Алекс со стоном уставилась в зеркало.

– Нужно попытаться смыть эту хрень так, чтобы бровь осталась на месте.

Уитни потянулась к туалетной бумаге, но Алекс прорычала:

– Я сама!

Мы наблюдали за ней, затаив дыхание. Алекс смочила комочек туалетной бумаги водой из-под крана и стала легчайшими движениями промакивать бровь. Но крем все равно стирался вместе с волосами. Алекс удалось спасти часть левой брови, но выглядело это чуть ли не хуже. По лицу Уитни было понятно, что она со мной согласна, но ни одна из нас не рискнула посоветовать Алекс довести дело до конца и совсем убрать волоски.

«Видел бы ее сейчас Тайлер», – подумала я, несмотря на охвативший меня ужас.

Алекс уже плакала, забыв о похмелье.

– Смотри, – всхлип, – что, – всхлип, – ты, – всхлип, – натворила? – прорыдала она.

Я никогда раньше не видела, чтобы Алекс теряла самообладание. Я снова и снова повторяла себе, что она это заслужила. Никто не имеет права так ужасно обращаться с окружающими. Рано или поздно приходит час расплаты. Я уже преподала этот урок своей матери, и ей мало не показалась.

Уитни принялась извиняться.

– Ну что мне сделать? – умоляюще спросила она.

– Хватит того, что ты уже натворила! – крикнула Алекс и скрылась в спальне, хлопнув дверью. Мы с Уитни остались в ванной вдвоем.

Я повернулась к Уитни. Ее глаза наполнились слезами.

– Наверное, мне лучше уйти, – прошептала я, похлопав ее по плечу. – Ничего, она отойдет.

Уитни поплелась за мной в гостиную, словно заблудившийся щенок. Я впервые ощутила власть над этими девицами. Пусть я не могу заставить их хорошо ко мне относиться, зато я могу наказать их за то, что они меня унизили.

Я взяла свой бумажный пакет с вещами и проверила, все ли на месте. Возвращаться я не собиралась. Растерянная Уитни проводила меня к выходу.

– Спасибо, что разрешили переночевать, – сказала я. – Мне жаль, что все закончилось на такой грустной ноте.

Уитни, словно в трансе, кивнула. Не удержавшись, я, прежде чем выйти за дверь, добавила вполголоса:

– Просто она такая жалкая.

13.

Пэтти

Я ПОДНИМАЮ РУКУ И с напускной уверенностью стучу в дверь. Я уже несколько недель пыталась придумать повод нанести визит Мэри Стоун. Пищевое расстройство, обнаружившееся у моей дочери, – вполне веская причина. Пусть Мэри и порвала со мной, но она не оставит бедняжку Роуз Голд на съедение большому и страшному серому волку.

Прошла неделя с тех пор, как я нашла в мусорном баке выброшенную еду. С тех пор я не могу решить, что делать с дочерью. Уговоры не помогают. Предоставить ее самой себе – не вариант. Я никогда не считала зазорным обратиться за помощью к другим, особенно когда есть шанс намекнуть: мол, я же говорила.

В коридоре слышатся шаги. Через несколько секунд дверь распахнется. Мэри никогда не смотрит в глазок, прежде чем открыть дверь. Сколько раз я говорила подруге, что она слишком доверчива? Так недолго попасть к похитителям в багажник. Дверь открывается, и я вижу доброжелательное выражение на лице Мэри. Потом она понимает, кто стоит у нее на пороге. Я уже привыкла к тому, что улыбки исчезают с лиц, когда люди замечают меня.

– Я же говорила, тебе здесь не рады. – Мэри начинает закрывать дверь.

– Постой, – говорю я, хватаясь за ручку. – Я насчет Роуз Голд. Мне кажется, у нее проблемы.

Мэри медлит, глядя на меня. Потом все же открывает дверь и жестом приглашает меня в дом.

– Заходи.

Бинго! Дом все такой же, каким я его помню. Стены и ковры весенних пастельных оттенков. Коллекция ангелочков, которую Мэри хранит в гостиной, немного подросла. Теперь в ней, похоже, больше пятидесяти фигурок из керамики, цемента, стекла, дерева и мрамора. Интересно, Мэри хоть раз в жизни проезжала мимо гаражной распродажи, не остановившись?

Я сажусь на диван. На журнальном столике стоят две стеклянные миски: одна с ароматической смесью, вторая с «Эм-энд-эмс». Я уже готова сделать вид, что случайно все перепутала и съела пару сушеных лепестков, но все же напоминаю себе, что это серьезный визит. Мне нужно сыграть роль встревоженной матери. Я беру горсть драже из тарелки с «Эм-энд-эмс». Встревоженным матерям тоже нужно есть.

– Зачем ты пришла, Пэтти? – говорит Мэри.

Я кладу драже в рот.

– Мне кажется, Роуз Голд больна.

Лицо Мэри смягчается.

– Больна? Чем? Нужно вызвать врача?

Она тянется к телефону.

– Нет-нет, – успокаиваю я ее. Несколько секунд я сижу, уставившись на собственные руки, как будто мне тяжело говорить. Перед тем как сообщить важные новости, нужно выдержать паузу. Только так слушатели будут напряженно внимать каждому слову, сидя на самом краешке стула.

Мэри наклоняется вперед, как будто слышит мои мысли.

– Ты скажешь, что с ней, или нет?

Я делаю глубокий вдох:

– Мне кажется, у Роуз Голд расстройство пищевого поведения.

Я сто раз представляла, какой будет реакция Мэри, но я и подумать не могла, что ответом мне будет изумленный смешок. Она скрещивает руки на груди.

– Любопытно. Пока ты сидела в тюрьме, у нее не было никаких проблем с едой.

– Откуда ты знаешь? – спрашиваю я.

– Она часто у меня ужинала, – отвечает Мэри, глядя на своих херувимов, танцующих на полке над камином. – И обычно просила добавки.

– А ты уверена, что она потом не вызывала у себя рвоту?

Мэри мрачнеет.

– Уверена.

– Почему? – не отстаю я.

Она вздыхает.

– Я бы заметила, если бы Роуз Голд уходила в туалет сразу после ужина. Ничего такого не было. Она помогала мне убрать со стола, а потом мы приходили сюда. Я не слышала, чтобы ее тошнило – ни во время беременности, ни до нее.

– Она могла вызывать рвоту уже дома. – Я продолжаю настаивать на своем.

– Пэтти, после ужина она подолгу засиживалась у меня. Мы смотрели фильмы или просто разговаривали.

Я стараюсь не представлять Мэри Стоун в образе приемной матери Роуз Голд. От одной мысли об этом у меня по коже расползаются крошечные паучки. Мэри смотрит на меня, скрестив руки на груди:

– Ты опять.

Я смотрю на нее, недоумевая.

– Опять выдумываешь болезнь там, где ее нет. – Сказав это, Мэри поджимает губы.

Если у Роуз Голд нет расстройства пищевого поведения, то почему я ни разу не видела, как она ест? Я задумываюсь. От моей еды она отказывается и сама при этом не готовит. С тех пор как я переехала к ней, моя дочь питается одними тостами и злаковыми батончиками. Молчание затягивается.

– Ты не знаешь, о чем говоришь, – возражаю я, стараясь сохранять спокойствие.

– Я знаю одно, – отвечает Мэри. – Роуз Голд никогда в жизни не выглядела такой здоровой, как в те пять лет, что ты была в тюрьме.

Я представляю свою подругу на каминной полке, среди ее любимых ангелочков. Она раздета догола, горячий деготь стекает по ее спине меж ангельских крыльев, сделанных из грязных голубиных перьев. Руки Мэри сложены в молитвенном жесте.

– Мы все видели ее во время пробежек, – цедит Мэри сквозь зубы. – Эту девочку снова либо морят голодом, либо травят. Может, она и не в состоянии вывести тебя на чистую воду, но мы все видим. Мы знаем, что ты промыла ей мозги. И если малыш Адам хоть раз чихнет, пока ты за него отвечаешь, я вызову полицию. Ты и глазом моргнуть не успеешь, как окажешься в наручниках.

Пожалуй, в подобных обвинениях нет ничего удивительного, если вспомнить все, через что мне пришлось пройти. Но дело в том, что я действительно ничего не добавляла в еду Роуз Голд. Все это время я готовила на двоих. Если бы я добавила что-нибудь в кастрюлю, я бы и сама отравилась. Даже если моя дочь настолько чокнутая, что боится моей еды, почему она сама себе не готовит?

– Я знаю, что Роуз Голд начала навещать тебя, когда ты досиживала последний год, – говорит Мэри. – До этого она всей душой тебя ненавидела и не желала иметь с тобой ничего общего. Не знаю, как ты ее переубедила, но с тех пор она стала вести себя иначе.

– В каком смысле? – уточняю я.

– Довольно вопросов. Тебе давно пора уходить. – Она сгоняет меня (и весьма настойчиво, должна сказать) с дивана и начинает подталкивать к выходу.

Уже около двери у меня в голове что-то щелкает, будто деталь головоломки встает на место. Мэри думает, что Роуз Голд похудела из-за меня. Они все винят меня. Но что, если Роуз Голд этого и добивается? Что, если она хочет настроить всех против меня и потому притворяется больной?

– Если ты любишь Роуз Голд, если ты вообще способна любить, ты уедешь из ее дома и оставишь ее в покое.

Мэри открывает дверь и выталкивает меня на улицу.

– Мэри…

Бывшая подруга смотрит на меня с каменным лицом:

– До свидания, Пэтти.

Дверь закрывается прямо у меня перед носом. Я стою на крыльце, словно онемев. Раздается щелчок задвижки. Я начинаю колотить в дверь.

– Мэри, но что, если она все это подстроила?

Тишина. Я снова стучу.

– Мэри!

Ответа нет. Я стучу в третий раз.

– Мэри, возможно, она лжет!

По другую сторону двери раздается вздох.

– Я всегда тебе помогала, – говорит Мэри, и в ее голосе больше усталости, чем гнева. – Держала за руку, пока ты плакала. Готовила тебе еду, делилась деньгами. Ты была мне, – ее голос дрожит, как будто она пытается не расплакаться, – как сестра.

Я опускаю голову. Мэри прочищает горло. Я представляю, как она, промокнув глаза, берет себя в руки. В коридоре слышны удаляющиеся шаги. Между нами все кончено. Я отхожу от двери и, сев на крыльцо, прячу лицо в ладонях. Кажется, на сегодня весь мой оптимизм иссяк.

Однажды мы с Мэри решили приготовить эти французские макаруны. Я забыла накрыть комбайн крышкой, и сахарная пудра с миндальной мукой разлетелись по всей кухне. Когда мы, выложив тесто на противень, закончили уборку на кухне, сил у нас уже не осталось. Мы уселись на диван смотреть сериал «Все мои дети». Наш любимый качок Лео дю Пре полетел навстречу своей смерти, сорвавшись с обрыва над Миллерс-Фолс. Мы были в ужасе. И пока наши макаруны горели в духовке, мы сидели и сочиняли гневное письмо продюсерам сериала, чтобы те вернули персонажа. То письмо мы так и не написали.

Однажды весной мы с Мэри записались на пятикилометровый забег. Мы несколько месяцев тренировались бок о бок: сначала ходили, потом перешли на трусцу, а потом и на бег. В день забега мы обе были на нервах. У нас была цель – пройти дистанцию за тридцать пять минут. Но только мы пересекли линию старта, Мэри споткнулась о ветку и подвернула ногу. Но это не заставило мою подругу отказаться от участия в забеге. Мэри убедила меня в том, что справится, если я помогу ей идти. До финиша мы добрались за час и двенадцать минут. Тогда мы выиграли пятьсот долларов и пожертвовали их в фонд борьбы с лейкемией и лимфомой.

А как-то в сентябре мы с Мэри повели наших девочек в тупик через две улицы, чтобы устроить гонки на садовых тачках. Роуз Голд перед этим несколько дней пролежала в постели. Моя девочка была слишком слаба для того, чтобы резвиться на улице, но все равно умирала от скуки. Поэтому мы с Мэри посадили Роуз Голд и Алекс в тачки и катали по кругу. Задыхаясь от бега, мы смеялись над тем, что совсем потеряли форму. Потом мистер Гровер, этот ворчливый старикан, остановил нас, чтобы прочитать лекцию о правильном использовании садовых тачек. Каждый раз, когда он поворачивался к Мэри, я у него за спиной рукой, как куклой, изображала его и передразнивала его суровое выражение лица. Мэри тогда было очень тяжело сдержать смех. Она даже один раз закатила глаза – по ее меркам это все равно что показать средний палец, – пока старикан ругал меня.

Я понимаю, что потеряла лучшую подругу. Возможно, навсегда. Даже если я уговорю ее вернуться к двери, Мэри мне не поверит.

Я поворачиваюсь спиной к крыльцу Мэри и начинаю длинный путь домой, опустив взгляд на тротуар под ногами. Остекленевшие глаза следят за мной из темноты гаражей и из окон верхних этажей. Куда бы я ни пошла, на меня пялятся. Я чувствую их взгляды, даже когда моюсь в душе или сажусь в кресло вздремнуть. Эти взгляды ползают по коже, как насекомые, но когда я оборачиваюсь, никого не видно.

Я прибавляю шагу и мысленно возвращаюсь к разговору с Мэри, чтобы отвлечься. Меня тревожит одинединственный вопрос: действительно ли Роуз Голд больна? Если нет, то чего она добивается, делая вид, что у нее расстройство пищевого поведения? Ей нужно внимание? Сочувствие? Или она хочет, чтобы соседи еще сильнее меня возненавидели? Но оставим на минутку ее мотив. Если человек морит себя голодом, то он болен, разве нет? Может, у нее депрессия, или адреналиновая недостаточность, или рак. Разве не должна я помочь дочери?

Вернувшись, я начинаю ходить по дому взад-вперед. Нервное возбуждение сжигает меня изнутри. Роуз Голд вернется не скоро. Она повезла Адама к педиатру на вакцинацию.

Я сажусь в кресло, но мои ноги продолжают дрожать. Поэтому я встаю и снова начинаю ходить по дому. Нужно как-то стряхнуть с себя неприятные впечатления от разговора с Мэри. Я не смогу строить планы, пока не успокоюсь. Может, Роуз Голд и права насчет спорта.

У себя в комнате я переодеваюсь в треники и заношенную старую футболку. Водянистые голубые глаза следят за мной с потолка. Я затягиваю шнурки кроссовок. Потом на свинцовых ногах я иду на кухню, наполняю бутылочку водой из-под крана и закручиваю крышку. Я осматриваю кухню и гостиную в надежде найти айпод, на котором Роуз Голд слушает музыку, но ничего не нахожу. Тогда я иду в подвал. Бегать по улице, где меня будут преследовать злые взгляды, я точно не могу. Так что у меня только один вариант.

Вдох, выдох – я поворачиваю ручку двери, ведущей в подвал, и начинаю медленно спускаться по ступенькам, глядя в пол. Мои мысли заняты потолочными балками, но смотреть на них мне не обязательно. Я торопливо подхожу к беговой дорожке. Сосредоточься на своей задаче.

Роуз Голд приткнула тренажер в угол, так что правая и задняя сторона дорожки почти вплотную прижаты к стене. Я поднимаюсь на тренажер и нажимаю на кнопку «Старт». Экран тренажера включается, но окошко скорости показывает какую-то бессмыслицу. Я вздыхаю и нажимаю на кнопку увеличения скорости. Вот что бывает, когда подбираешь чужой мусор. Наш сосед не просто так собирался выкинуть это старье.

Лента беговой дорожки все еще не двигается. Я начинаю сильнее давить на кнопки. Список жителей этого городка, которые успели меня унизить, с каждым днем все длиннее. Однажды они пожалеют. Я давлю на кнопку со стрелкой вверх, представляя, что это лицо Мэри Стоун. Какова нахалка…

Вдруг полотно беговой дорожки оживает у меня под ногами. Непонятные цифры на табло выравниваются, скорость – шестнадцать с половиной километров в час. Тренажер отбрасывает меня назад. Потеряв равновесие, я пытаюсь наклониться вперед, но меня скидывает с полотна.

Я ударяюсь спиной о стену. Весь воздух разом выходит из легких. Нижнюю часть голеней обжигает болью. Я опускаю взгляд и вижу, что мои ступни застряли между стеной и дорожкой, и бегущая лента слой за слоем сдирает кожу с ног.

Я начинаю кричать. Прямо у меня на глазах тренажер срезает плоть с моих голеней, как мясо для гироса с вертела. На полотне беговой дорожки остаются кровавые следы. Кажется, я вот-вот упаду в обморок. Потеряв равновесие, я заваливаюсь вбок, мои ладони падают на бетон. Я поджимаю ноги. Они горят от боли. Мне удалось их высвободить, но они все в крови.

Беговая дорожка включена в розетку как раз рядом со мной. Я протягиваю руку и выдергиваю шнур. Лента останавливается. Машина замолкает. Я все еще кричу. В горле пересохло. Я закрываю рот. У меня звенит в ушах – то ли от шока, то ли от собственного крика. С минуту я лежу на полу, закрыв глаза. Бетон приятно холодит щеку. В ободранных ногах пульсирует боль. Я осматриваю голени. Крови много, но достаточно будет «Неоспорина» и лейкопластыря. Все обошлось. Однажды, возможно, я даже посмеюсь над этим происшествием.

У меня над головой вдруг раздаются шаги. Кто-то насвистывает песню из «Русалочки». Ту, что поет Урсула в своем логове. Роуз Голд. Она все это время была дома? Сидела и слушала, как я кричу от боли? Или это я стала слишком мнительной? Может, я просто немного не в себе после такого шока.

– Роуз Голд? – зову я.

Свист обрывается. Распахивается дверь, ведущая в подвал.

– Иду, мам, – бодро отвечает моя дочь.

14.

Роуз Голд



Июль 2015



Я НАДЕЯЛАСЬ НА БОЛЕЕ теплый прием.

– Роуз, ты что здесь делаешь?

Папа перебежал на другую сторону улицы. На подъездной дорожке возле его дома стоял синий кроссовер. Я открыла дверь своего фургона и прыгнула на тротуар.

– Привет, папа, – сказала я.

Дверь дома Гиллеспи распахнулась. Первой появилась Софи с толстыми спальными мешками. Билли-младший нес бумажные пакеты с едой. Следом вышла Ким, она заметила меня раньше, чем дети, и тут же нахмурилась. Я ни разу не видела этого недовольного выражения на ее лице после первого ужина в доме Гиллеспи. Узнав, что у меня рак, она стала намного добрее ко мне.

После первой моей поездки к Гиллеспи мы с ними виделись не реже раза в месяц. А после того как мы прокололи Анне уши, даже Софи и Билли стали лучше ко мне относиться. Папа и Ким были особенно гостеприимны. Иногда я даже чувствовала себя членом семьи.

Папа остановился рядом с фургоном. Спортивная сумка скатилась с его плеча на землю. Тяжело дыша, он сказал:

– Мы же говорили об этом по телефону. Тебе нельзя с нами в Йеллоустон.

Вообще-то папа говорил только, что это плохая идея, учитывая мое состояние. Он так и не сказал нет. У меня все было подготовлено. Я достала из кармана сложенный листок и сунула его папе в руки.

– Врач говорит, что мне можно путешествовать.

Папа прочитал справку, прищурившись.

Я выдумала какую-то загадочную боль в груди, которая якобы появилась от занятий спортом, и пришла с этой жалобой на прием к врачу. Когда медсестра записала мои данные и вышла, я заперла дверь в смотровой и стала копаться в шкафах у доктора Стэнтона, чтобы найти его бланки для рецептов. Когда они нашлись, взяла сразу два (один – для тренировки), спрятала их в сумочку, а потом отперла дверь и вернулась на стол для осмотра. Я все закончила еще до того, как доктор Стэнтон постучался. Мы с ним решили, что за болью в груди пока можно просто «понаблюдать».

Я начинала понимать, почему за столько лет мою мать никто не подловил на лжи. Доктора – это ходячие лейкопластыри: только и ждут шанса подлатать тебя. Нужно просто рассказать свою историю болезней, перечислить симптомы и попросить помощи. Доктору Стэнтону и в голову не пришло, что я могу врать. Мы с ним были командой, которая вместе идет к цели. Роль образцового пациента я выучила еще в детстве.

И да, я осознаю, что это лицемерно – обманывать врачей и осуждать при этом мать, которая делала то же самое. Но между нами было одно отличие: ее ложь вредила другому человеку, моя же ложь была во благо, она должна была помочь мне восстановить и укрепить связь между мной и отцом.

Папа вернул мне справку.

– Я рад, что доктор Стэнтон заметил у тебя прогресс, – сказал он, пряча глаза. Я еще в детстве узнала, что это значит. Тогда, много лет назад, все взрослые, которым приходилось сообщать мне плохие новости, – врачи, учителя, моя мать – отводили взгляд. – Но тебе все равно нельзя с нами, – продолжил папа.

– Но почему? – спросила я. Мой голос выдавал разочарование. – Я закончила химию. Доктор Стэнтон полон оптимизма.

Я уже начинала жалеть, что придумала всю эту историю про рак.

– В последнее время я только и делаю, что беспокоюсь о тебе, – ответил папа, нахмурившись. – Я устал. Мне тоже нужен отпуск. Мне нужно отдохнуть от… – он взмахнул рукой, указывая на меня, – от этого. На меня слишком много всего навалилось.

Папа посмотрел на свою жену и детей. Они продолжали укладывать вещи в машину. Он расправил плечи.

– Это мое семейное путешествие.

Мои кулаки сжались.

– Но я тоже часть твоей семьи.

– Ты прекрасно понимаешь, о чем я. – Папа отвел взгляд.

Я подумала об удочке, маршмеллоу и мешке с углем, которые лежали на заднем сиденье фургона. Вчера вечером я увидела у Софи в фейсбуке пост о том, что ровно в девять утра Гиллеспи отправятся в путь. Я выехала из дома в четыре, чтобы успеть.

– Поверить не могу, что ты отказываешься брать меня, – сказала я, скрестив руки на груди.

Папа пожевал губу.