– Вот тут я что-то не понимаю, – задумчиво произнесла Блум. – Ему семьдесят четыре, он обеспечил себе еще лет пятьдесят. Зачем тогда выходить на пенсию?

Она умоляюще взглянула на него, а он улыбнулся, коснулся ее плеча, постучал себя пальцем по носу и подмигнул.

– Настала пора пожить для себя, – пояснила Тилли. – Полвека чистой жизни для нас обоих. После стольких лет трудов.

Когда он ушел, Пелагии пришло в голову, что они уже сто раз могли отравить капитана, если бы хотели. Можно было получить экстракт аконита из трав, набрать болиголова или вызвать остановку сердца с помощью дигиталиса, и власти никогда бы не узнали, отчего он умер. Ее рука скользнула в карман фартука, и она привычным движением, которое тренировала сотни раз, обхватила пальцем спусковой крючок. Взвесила пистолет в руке. Хорошо, что капитан дал ей понять: он и сам понимает, как ей необходимо чувство безопасности, уверенности в себе и неподчиненности, которое придает оружие. И нельзя отравить музыканта, даже итальянца; это так же отвратительно, как измазать дерьмом надгробие священника.

Бергер видел, что Блум решилась. Он изо всех сил боролся с желанием потрогать среднюю пуговицу на куртке.

Вечером и сам доктор потребовал концерта; они с Пелагией вышли во двор перед домом, и пока капитан расправлял на столе ноты, подсвечивали ему, а потом прижали верхний край листка фонарем, чтобы его не унесло ветерком. Капитан торжественно уселся и начал постукивать плектром по накладке на деке.

– А что такое «чистая жизнь»? – спросила Блум. – Вряд ли Уолтера привлекают обычные пенсионерские радости. Разве он не стремится постоянно совершенствоваться в своей области? Разве это не погоня за вечной жизнью?

Доктор недоуменно приподнял брови. Казалось, это стук продолжается уже очень долго. Возможно, капитан старался задать ритм. А может быть, это одно из тех произведений на половинных нотах, о которых доктор был наслышан: они целиком состоят из пронзительных писков и скрипов без всякой мелодии, – но, возможно, это интродукция. Он посмотрел на Пелагию, и та, поймав его взгляд, непонимающе пожала плечами. Корелли все постукивал. Доктор впился взглядом в лицо капитана – тот был глубоко сосредоточен. Доктор знал, что в подобных непостижимых художественных ситуациях у него всегда неизбежно начинает чесаться задница. Он поерзал и потерял терпение.

Все замолчали. Бергер наблюдал за кланом Дальбергов – они смотрели в стол или куда-то на потолок. Никто из них не возразил Блум.

– Извините, молодой человек, но что, скажите на милость, вы делаете? Это не совсем то, чего я ожидал из рассказов моей дочери.

– Он ведь вернулся сюда, чтобы разгадать секрет жизни? – спросила Молли.

Тишина казалась плотной, как липкая материя, можно протянуть руку и потрогать.

– Черт! – воскликнул капитан, совершенно выбитый из сосредоточенности. – Я только что собрался играть!

Наконец, как будто откуда-то из глубины прорвался грудной голос Матильды Дальберг:

– Что ж, я бы сказал, давно пора уже! Да что ж такое вы делали-то? Что это такое? Какая-нибудь ужасная современная пустышка под названием «Две консервные банки, морковка и мертвая шлюха»?

– Для начала – просто пожить. Но подвал спроектирован таким образом, что его легко можно переделать из комнаты отдыха в исследовательскую лабораторию. Если Уолту вдруг захочется, он всегда сможет вернуться к тому, что на протяжении всей жизни было его движущей силой. И да – это погоня за вечной жизнью.

– А не проще ли было сделать это под эгидой ведущей международной компании? – спросила Блум. – Он ведь владелец. Зачем в семьдесят четыре года возвращаться на любительский уровень?

Корелли обиделся и заговорил высокомерно и презрительно:

– Крупная компания устроена по-другому, – сказала Матильда. – Ты несешь большую ответственность перед обществом и перед сотрудниками…

– Черт побери! – неожиданно воскликнул Микаэль. – Ответственность? Уолт? Почему бы не сказать все как есть? Он получил предложение, от которого не смог отказаться.

– Я играю один из концертов Гуммеля для мандолины. Первые сорок пять с половиной тактов – для оркестра, «аллегро модерато э грациозо». Вы должны вообразить оркестр. Теперь мне придется начать всё с самого начала.

Блум кивнула.

Доктор свирепо уставился на него.

– И мы возвращаемся к тому, с чего начали, – сказала она. – Продажа «Hyperion Biotechnia» не состоялась, я правильно понимаю? Это может быть связано с исчезновением Уолтера?

– Черт меня побери, если я буду сидеть и снова слушать этот стук, и черт меня возьми, если я могу вообразить оркестр! Просто сыграйте свою партию!

– К сожалению, тут уже речь идет о конфиденциальной информации, – резко ответил Фредрик.

Капитан ответил ему свирепым взглядом: он был явно убежден, что доктор – законченный мещанин.

– Если вы работаете на официальную инстанцию в США, вы должны знать правила, – согласился Юхан.

– Если я так поступлю, – сказал он, – я собьюсь и не буду знать, когда мне вступить. В концертном зале это было бы провалом.

– Иными словами, хотелось бы знать, какую именно «официальную инстанцию» вы представляете, – сказал Фредрик.

Доктор вскочил и замахал руками, словно стараясь охватить и оливу, и козленка, и дом, и ночное небо над головой.

Бергер и Блум со вздохом переглянулись. Похоже, они в тупике.

– Дамы и господа! – заорал он. – Приношу извинения за срыв концерта! – Он обернулся к Корелли. – Это что – концертный зал? Мои глаза обманывают меня или здесь нет никакого оркестра? Могу я увидеть хоть один тромбон? Хоть самую маленькую, завалящую скрипку? А где, умоляю, дирижер, где члены королевской семьи, увешанные драгоценностями?

– Если расскажете, – сказал Юхан Дальберг, – можно будет обсуждать наши бизнес-тайны.

– Кажется, вы не сильно заинтересованы в том, чтобы найти своего мужа и отца, – заметила Блум.

Капитан вздохнул, отказываясь продолжать. Пелагия сочувственно взглянула на него, а доктор прибавил:

Матильда Дальберг всплеснула руками и вскочила со стула.

– И вот еще что. Пока вы тут настукивали и представляли свой оркестр, у вас на физиономии одно идиотское выражение сменялось другим. Как же мы можем сосредоточиться, видя перед собой подобную галерею?

– Ну вот, оговоренный нами час подходит к концу, – сказала она. – Не хотите напоследок осмотреть дом?

Блум тоже встала.

– С удовольствием, – ответила она. – Еще нам понадобятся все ваши контактные данные. Но сначала хочу спросить, нет ли у вас случайно фотографий вашего мужа, Матильда.

28. Освобождение масс (1)

– Зовите меня Тилли, – произнесла пожилая женщина и направилась к огромному серванту, стоящему в противоположном конце гостиной.

* * *

Отведя войска из Северной Африки, немцы разместили свой региональный оперативный центр на Пелопоннесе. Это означало, что Мандрасу с небольшой группой боевиков пришлось двинуться через Коринфский пролив в Румели.

Бергер сидел на пассажирском месте, уткнувшись в мобильник. Блум помахала рукой своеобразному семейству Дальбергов/Дальбери, выстроившемуся по росту на террасе. Пока они удалялись, Бергер просматривал фотографии с традиционных торжественных событий: окончание школы, свадьба, пятидесятилетний юбилей, тридцатилетний юбилей свадьбы, семидесятилетний юбилей, а также фотография, на которой ослепительно улыбающийся руководитель компании стоит между бывшими президентами Биллом Клинтоном и Джорджем Бушем.

На Пелопоннесе Мандрас сделал очень немного. Он объединился с одним человеком, затем еще с двумя, но они не имели перед собой ни плана, ни цели. Они знали только, что в душе что-то велит им освободить свою землю от чужаков или умереть, пытаясь это сделать. Они поджигали грузовики, а один задушил удавкой вражеского солдата и после этого сидел, трясясь от пережитого страха и отвращения, пока остальные успокаивали и хвалили его. Обитали они в пещере на краю леса, питаясь тем, что приносил священник из соседней деревни, а приносил он хлеб, картошку и оливы и забирал их одежду, чтобы ее постирала местная женщина. Однажды они подрубили стойки деревянного пешеходного мостика на тропинке к местному гарнизону. В отместку за то, что пришлось промочить в ручье ноги, враги сожгли в деревне четыре дома, и священник с учителем упросили боевиков уйти, пока не случилось чего-нибудь похуже. Четверо домовладельцев, теперь бездомных, присоединились к партизанам.

– Теперь они нас точно не видят, – сказала Блум с предвкушением.

Как только машина повернула на Энгшёвэген, Бергер отсоединил от куртки среднюю пуговицу и вытащил ее через петлицу. За ней тянулся провод длиной в десять сантиметров. Это была скрытая мини-камера, такие еще иногда используют полицейские.

В Румели находилась небольшая команда англичан – энергичных дилетантов (никто из них не говорил по-гречески): они тренировались всего один день, после чего их сбросили на парашютах, причем того новейшего типа, где провиант и рации крепились к верхним стропам и звучно шмякали солдат по голове при приземлении. Эти британцы координировали деятельность партизанских групп, намереваясь взорвать виадуки на одноколейной железной дороге – в конечном счете, главном пути снабжения из Пирея на Крит и дальше в Тобрук. Они полагали, что разрозненные группы, естественно, будут рады встать под командование английских офицеров, и греков так впечатлило это самоуверенное предположение, что они почти сразу же поддались ему.

Бергер поставил на паузу часовую запись на мобильном телефоне и перемотал примерно на середину. Прямо напротив за столом сидела Матильда Дальберг, окруженная сыновьями. Она вещала слегка металлическим голосом:

– Конференция по генетике весной тысяча девятьсот семьдесят восьмого года в Стокгольмском университете. Ему тогда было тридцать пять…

Однако имелась одна группа, называвшаяся ЭЛАС,[107] которая служила боевым крылом организации под названием ЭАМ,[108] – та в свою очередь контролировалась комитетом в Афинах, а его члены принадлежали к ККЭ.[109] Умные люди немедленно сообразили, что любая группа с подобными мандатами должна быть коммунистической, а цель создания таких замаскированных командных цепочек контроля – скрыть от рядовых граждан то, что они являются коммунистической организацией. Первоначально они набирали новых членов из всех слоев общества, включая венизелистов-республиканцев и монархистов, а также умеренных социалистов, либералов и коммунистов; и всех с легкостью облапошили, заставив поверить в то, что они являются частью национально-освободительной борьбы, а не винтиками некоего изощренно скрытого заговора, больше стремящегося захватить власть после войны, чем нанести поражение участникам Оси. Англичане дали им оружие, потому что никто не верил опасениям английских офицеров: мол, это только создаст проблемы в дальнейшем, – и никто не верил, что смуглые иностранцы смогут доставить англичанам какие-либо неприятности. Командующий бригады Майерс и его офицеры пожимали плечами и продолжали выполнять свою работу, а ЭЛАС лишь помогала или подчинялась им, когда считала нужным. Задача Майерса и его офицеров была невыполнимой, но они достигли всего, что поставили перед собой, – мужеством, терпением и elan.[110] Они даже завербовали двух палестинских арабов, о которых как-то забыли во всеобщей неразберихе 1941 года.

Бергер остановил запись и выдохнул.

– Нормально? – спросила Блум.

Мандрас мог примкнуть и к ЭККА, и к ЭДЕС, и к ЭОА, но вышло так, что первыми он встретил в Румели боевиков ЭЛАС, а командир, взявший его в своей особый отряд, был неприкрытым коммунистом и этим гордился. Он был достаточно проницателен, чтобы понять, что Мандрас – растерянная душа, немного озлобленная, сама не знающая отчего, что он достаточно молод, чтобы восхищаться звучными названиями возвышенных идей, достаточно одинок и печален и ему стоит дружески помочь.

– Отлично, – ответил Бергер.

– Ну вот и чудно. Теперь нам есть чем заняться.

Мандрас ненавидел горы. Конечно, горы имелись и дома, но там их бескрайность окружали пенные массы открытого моря. Совсем не такие горы, как румельские: эти закрывали горизонт и охватывали его, словно объятья громадной, уродливой и несдержанной тетки, и к тому же напоминали о боях на албанской границе, стоивших ему рассудка, товарищей и здоровья. Они давили, наказывали его, хотя Мандрас знал, как они ведут себя, еще толком не рассмотрев их. Он уже знал, каково поджаривать у костра бедра и живот, пока зад и спина промерзают до костей; каково раздеться зимой догола и, держа одежду над головой, переходить вброд стремительные потоки, когда перехватывает дыхание, а тело превращается в сплошной кровоподтек. Он уже знал: чтобы победить итальянцев, нужно рассчитывать, что понадобится примерно вдвое меньше сил, чем у них, – он умел заряжать и стрелять из «маннлихера», когда из второй руки льется кровь и ею же приходится затыкать другую рану. Он уже знал, каково жить мечтами о Пелагии, разделяя по-братски судьбу любимых товарищей, которые к вечеру могут погибнуть.

Блум нажала на газ.

Поначалу Мандрас вступил в ЭЛАС, потому что выбора у него не было. Они с приятелями праздно проводили время в небольшом укрытии из кустарника, листья которого служили им постелью, и тут их окружили десять человек, несказанно их удивив. Все были облачены в остатки обмундирования, опоясаны патронташами, за ремни заткнуты ножи – и все столь бородаты, что выглядели совершенно одинаковыми. Их командир выделялся красной феской, которая служила бы плохим камуфляжем, не будь такой вылинявшей и грязной.

52

Мандрас и его друзья смотрели снизу в стволы нацеленных на них полукругом легких автоматов, а человек в феске произнес:

– Выходи.

Четверг, 8 июня

Парни неохотно поднялись и вышли, опасаясь за свои жизни и держа руки на затылках, а несколько боевиков вошли в укрытие и выбросили наружу их оружие, загремевшее по земле тем странным тупым металлическим звуком, что заглушался деревянными ложами и смазкой.

– Вы с кем? – требовательно спросила феска.

Женская сборная по футболу проиграла США со счетом ноль-один. Дружеский матч проходил на стадионе «Гамла Уллеви». Для Косоваре Асллани этот матч стал сотым на международном уровне. За четыре минуты до финального свистка она забросила мяч в перекладину. На большее Швеция в этот раз оказалась не способна.

– Ни с кем, – в замешательстве ответил Мандрас.

Члены маленькой семьи сидели, опустошенные, в своем доме в Скугосе, и если бы кто-нибудь наблюдал за ними со стороны – что кто-то, видимо, и делал – то не заметил бы разницы в выражении их лиц. Разочарование и усталость, блокирующие всякую активность.

– С ЭДЕС?

– Нет, сами по себе. У нас нет названия.

Но то, что творилось внутри, различалось кардинальным образом. Ди ни минуты не вникала в ход матча. Весь первый тайм она ощущала ту же полнейшую пустоту, что и в предыдущие тридцать шесть часов. Во втором тайме внутренний взгляд несколько прояснился, и она увидела перед собой, совсем близко, дьявольское лицо Радослава Блока. Из шрама на его щеке поднимались языки пламени.

– Все равно, – сказала феска, – возвращайтесь-ка в свои деревни.

Йонни и Люкке переглянулись. Покачали головами. Какое нелепое поражение.

– У меня нет деревни, – сказал один из задержанных. – Ее сожгли итальянцы.

Потом Люкке кивнула в сторону мамы. Йонни кивнул и поднялся с дивана. Поскольку отец с дочерью привыкли прислушиваться к душевному состоянию Ди, они уже больше полутора суток пристально наблюдали за ней. Настала пора поговорить начистоту.

– Значит, так: или вы идете по домам, оставив нам оружие, или сражаетесь с нами до конца и мы вас убиваем, или присоединяетесь к нам под моим командованием. Это наша территория, и никто сюда больше не вторгается, особенно ЭДЕС; так что выбирайте.

Они сели по обе стороны от нее. Обняли ее. Она постепенно вынырнула из своего пассивного состояния.

– Что происходит, мама? – спросила Люкке.

– Мы пришли сражаться, – объяснил Мандрас. – А кто вы?

Ди медленно повернулась к ней. Покачала головой.

– Ты должна впустить нас в свой мир, Десса, – настойчиво произнес Йонни.

– Я – Гектор, но на самом деле меня зовут не так, а настоящего имени моего никто не знает, а это… – он указал на свое войско: – …местное отделение ЭЛАС.

Ди долго рассматривала их, каждого по отдельности. Всем судьбам назло в выжженной пустыне ее сознания зародилась мысль:

Бойцы ухмылялись весьма дружелюбно, что совершенно не сочеталось с властной физиономией под феской, и Мандрас оглядел своих.

Нет.

Нет, нельзя дать им победить. Нельзя сдаваться без борьбы.

– Остаемся? – спросил он, и все согласно кивнули. Они слишком давно были на войне, чтобы бросить ее. Хорошо, что нашелся руководитель, который, наверное, знает, что делать. Тяжело бродить, подобно Одиссею, с места на место, вдали от дома, придумывая, как еще сопротивляться захватчикам, и зная, что эти действия, вроде бы, ни к чему не приводят.

Она крепко зажмурилась.

– Дайте мне полчаса, – сказала она.

– Ладно, – сказал Гектор. – Пошли с нами, поглядим, что вы такое.

* * *

Все еще безоружных, их повели маленьким строем в крохотную деревушку в трех километрах. Похоже, она состояла только из бродячих собак, нескольких покосившихся домишек, чьи камни растеряли раствор и удерживались друг на друге только силой тяжести и по привычке, да тропинки, которая со временем жизнерадостно расширялась в пыльную улицу. Один дом охранялся боевиком. Ему Гектор и подал знак:

Когда подъехала карета скорой помощи, уже сгущались сумерки. Из нее выскочили двое врачей в желто-зеленой форме и покатили к дому носилки. Вскоре они вышли снова. Под свисающим до самой земли одеялом на носилках лежала женщина, с двух сторон от нее шли мужчина и девочка, взволнованно жестикулируя. Все запрыгнули в машину, и «скорая» уехала. Щелка в соседских жалюзи сомкнулась.

– Давай его сюда.

Врачи сели на длинную скамью и сняли куртки. Женщина на носилках отодвинула желтое одеяло и села, мужчина с девочкой устроились рядом с ней на носилках. Она обняла их и прижала к себе.

Партизан вошел в дом и пинками вытолкнул на солнечный свет изможденного старика; тот, голый по пояс, остановился, дрожа и моргая. Гектор вручил Мандрасу кусок веревки с завязанными на ней узлами и, показав на старика, сказал:

За всю дорогу никто не произнес ни слова. Все уже было сказано.

– Бей его.

Прежние «врачи скорой помощи» сидели теперь в кожаных куртках, заметно уплотненных на груди. Один из них держал планшет, показывающий дорогу позади машины. Камера, очевидно, расположенная над задними дверцами, считывала и сохраняла номера всех немногочисленных машин, следующих за ними. Не похоже было, чтобы их кто-то преследовал.

Мандрас, не веря, посмотрел на Гектора, а тот свирепо уставился на него.

Карета скорой помощи была тщательно проверена на предмет маячков, и семья Русенквист основательно покопалась в своем гардеробе, чтобы убедиться в том, что маячков нет и на одежде. Связь осуществлялась исключительно из самого пустого уголка чердака, со старого проводного телефона, откопанного в ящике комода и сразу же после переговоров уничтоженного. Если люди Блока не дежурили у дома круглосуточно и не ехали теперь за ними, то вероятность преследования сводилась к нулю. Вряд ли за ними велось спутниковое наблюдение.

Машина скорой помощи ехала очень долго, время от времени сворачивая на проселочные дороги. Никакой слежки за ней не было. Она находилась уже далеко за городом, на севере, когда дороги сделались совсем узкими и наконец уперлись в сельский дом на окраине деревни.

– Если хочешь быть с нами, ты должен научиться вершить правосудие! Этот человек признан виновным. Давай же, бей!

Сначала из машины вышли «медработники» и проверили окрестности. Ведущая к дому гравиевая дорожка вдруг осветилась, и на крыльцо вышли два человека. Семье подали знак, что можно покинуть машину. Йонни протянул руку под носилки, под свисающее одеяло, выудил оттуда пару новеньких, проверенных на предмет подслушивающих устройств костылей, протянул их Ди, а потом достал из машины два чемодана и пластиковый пакет.

Бить коллаборациониста – противно, но возможно. Он разок ударил человека веревкой, несильно – из уважения к возрасту, – но Гектор нетерпеливо воскликнул:

Семья сделала несколько шагов по направлению к дому. Вокруг них кружили телохранители в расстегнутых кожаных куртках, с отчетливо виднеющимися полицейскими значками на поясе. Ди обняла Йонни, их губы слились в долгом поцелуе – настолько долгом, что Люкке занервничала. Но Ди тут же заключила ее в объятия и крепко прижала к себе.

– Сильней, сильней! Ты что? Баба?

По дороге к дому – дом принадлежал бывшему коллеге Йонни, ныне фермеру, и найти его было практически невозможно – Ди заметила, как Йонни протянул пакет с DVD-фильмами Люкке.

Мандрас ударил старика снова, чуть сильнее.

– Все матчи «Ливерпуля» после завоевания кубка в девяносто втором, – сказал он.

– Еще! – командовал Гектор.

С каждым ударом становилось легче. В сущности – просто развлечение. Словно вся ярость, накопившаяся с раннего детства, схлынула внутри, освобождая, обновляя, очищая. Старик сначала взвизгивал и подскакивал боком при каждом ударе, вертелся и ежился, а потом, жалобно скуля, просто бросился на землю. Мандрас вдруг понял, что может быть богом.

– Они ведь есть в Интернете, – удивилась Люкке.

Вперед выбежала девушка лет девятнадцати, увернулась от боевика и бросилась в ноги Гектору. Она задыхалась от страха и отчаянья.

– Только Интернета тут нет.

– Отец! Отец! – воскликнула она. – Пощадите его, будьте милосердны, он старик, бедный мой отец!

Люкке резко остановилась. Ди обернулась, вытерла слезы в уголках глаз и услышала голос Йонни:

Гектор опрокинул ее на землю, толкнув ногой в плечо.

– Попалась!

– Заткнись, товарищ! Кончай скулить – или я не отвечаю за последствия! Уберите ее кто-нибудь!

Засмеявшись, Ди поблагодарила коллег, провожающих ее семью к дому. Самый темненький из них задержался. Ди погладила его по руке и искренне произнесла:

Она умоляла и рыдала, но ее уволокли, а Гектор взял у Мандраса веревку.

– Спасибо.

– Это делается так, – сказал он, словно объясняя мудреный научный вопрос. – Начинаешь сверху… – Он полоснул человека по плечам, оставив на них широкий разрез. – …затем то же самое делаешь снизу… – Он просек еще одну кровавую полосу на пояснице. – …а потом заполняешь промежуток параллельными линиями, пока не сойдет вся кожа. Вот что я имею в виду, когда говорю «бей его».

Смуглый полицейский улыбнулся и направился вслед за Йонни и Люкке, которых пока охранял его коллега.

Ди запрыгнула в машину и устроилась рядом с коллегой Йонни, сидящей за рулем. Они кивнули друг другу.

Мандрас даже не заметил, что человек перестал шевелиться, перестал пронзительно кричать и скулить. Молча и решительно он заполнял пространство между линиями, проходя еще раз там, где казалось, что осталась розовая кожа. Мышцы плеч ныли, их ломило, и он, наконец, остановился вытереть рукавом со лба пот. На бесформенную массу, в которую превратилась спина старика, уселась муха, и он прихлопнул ее еще одним ударом. Гектор шагнул вперед, забрал у него веревку и вложил в руку пистолет.

– Ты ведь знаешь, куда ехать, София?

– Не совсем, – ответила София, заводя двигатель.

– Теперь убей его. – Он приложил к виску указательный палец, а большим изобразил курок.

– Не совсем? – удивилась Ди.

– У Главного полицейского управления столько входов, – сказала София, протягивая Ди мобильный телефон. Ди взяла мобильник. Набирая номер, она видела в зеркало заднего вида, что смуглый полицейский остановился на дорожке. Он смотрел ей вслед.

Мандрас опустился на колени и приложил ствол к голове старика. Он колебался, где-то в глубине сознания ужасаясь себе. Чтобы не казалось, что он медлит, он взвел курок и слегка потянул за спуск. Он не мог этого сделать. Крепко зажмурил глаза. Нельзя терять лицо. Он должен выглядеть мужчиной в глазах других – это вопрос чести. Так или иначе, палачом был Гектор, а он – всего лишь исполнитель. Человек приговорен к смерти и умрет в любом случае. Он немного походил на доктора Янниса – такие же жидкие седые волосы и выступающий затылок. Доктор Яннис, считавший его недостойным приданого. Кого волнует еще один бесполезный старик? Лицо Мандраса скривилось от напряжения, и он нажал курок.

И звали его Самир.

Потом, не веря, посмотрел не на кровавое месиво костей и мозгов, а на дымящееся дуло пистолета. Гектор похлопал Мадраса по спине и сказал:

53

– Годишься.

Четверг, 8 июня

Мандрас попытался встать на ноги, но сил не было, и Гектор, просунув руку ему под мышку, поднял его.

Молли Блум пыталась вытеснить тоску по дочери, Мирине – слегка замерзшая, в четвертый раз просматривала видеозапись беседы в Стэкете. Облака рассеялись, обнажив темно-оранжевое заходящее солнце, слабо освещающее мерзнущего рядом с Молли Бергера. К сожалению, освещение это было лишь наружным. Сэм никак не мог сдвинуться с мертвой точки. Он пытался понять, как так вышло, что семья Дальбергов не имела шведской регистрации. Их имена попадались в различных документах, но если они граждане Швеции, они должны быть официально зарегистрированы. Такое ощущение, что с переездом в США они исчезли. Но как? И почему?

– Революционное правосудие, – сказал он. И добавил: – Историческая необходимость.

– А они действительно граждане Швеции? – задала Блум риторический вопрос.

Когда они уходили из деревни, ступая по пыли и острым камням, вновь сжавшимся до тропинки, Мандрас чувствовал, что не может никому смотреть в лицо, и бессмысленно глядел в грязь под ноги.

– По крайней мере, в качестве граждан США они не находятся. Сплошная бюрократия.

– А что он сделал? – спросил он наконец.

– Это должно было произойти еще при переезде. В девяносто седьмом. Уолтер как будто пытался стереть отовсюду свое шведское прошлое.

– Поганый старый ворюга.

– Но цистерны с его замороженными жертвами остались в стране, – констатировала Блум. – Только вот где? И кто за ними следил?

– Что он украл?

– Посмотри еще раз эту сцену, – сказал Бергер, придвинувшись ближе.

Блум сразу поняла, о каком эпизоде он говорит. Ей удалось довольно точно найти нужный фрагмент. И вот на экране она сидит в гостиной в Стэкете и спрашивает: «А какие-нибудь филиалы у „ATСG“ были? Дополнительные помещения?» И ответ: «Насколько я знаю, нет. Мне кажется, за границы своего участка они не выходили».

– Ну, это было не совсем воровство, – ответил Гектор, сняв феску и почесав голову. – Тут англичане сбрасывают провиант – нам и для ЭДЕС. Мы дали строгие указания жителям округи – докладывать о каждом сбросе, чтобы мы могли первыми до него добраться. Вполне разумно в данных обстоятельствах. А этот пошел и доложил о сбросе в ЭДЕС, а потом еще открыл одну коробку и взял бутылку виски. Мы нашли его под парашютом – валялся пьяный в стельку. А это – кража и неподчинение. – Гектор надел феску. – С этими людьми приходится быть твердым, иначе они начнут творить что вздумается. В них полно неверного понимания – как раз от этого мы должны их избавить в их же интересах. Ты не поверишь, но половина этих крестьян – монархисты. Подумать только! Отождествлять себя с угнетателями!

Блум поставила запись на паузу и тряхнула головой.

Мандрасу никогда не приходило в голову быть чем-то иным, кроме монархиста, но он согласно кивнул и спросил:

– Тебе не кажется, что она ответила слишком поспешно?

– А тот сброс был для ЭДЕС?

– Включи снова, – попросил Бергер.

– Да.

Они посмотрели фрагмент еще раз. Определить точно все равно было трудно.

Из деревни позади сквозь безмолвие донесся душераздирающий вопль. Он вздымался и сникал, как вой сирены; отразившись эхом от утеса над головами, мчался через долину к противоположным скалам, возвращался и перемежался с новым запоздало налетевшим звуком. Мандрас прогнал из головы совершенно отчетливую картину: девушка, черноволосая и юная, как Пелагия, причитает, рыдает, раскачивается и стенает над искромсанным телом убитого отца, – и сосредоточился на завывании. Если не думать о том, что это такое, звучит сверхъестественно красиво.

– Не знаю, – сказал Бергер. – Довольно быстрый ответ. Как будто эта реплика, в отличие от остальных, была у нее уже наготове.

29. Этикет

– Это же очевидно, у них есть филиал, возможно, не один, – воскликнула Блум. – Помещения, где они занимались менее официальной деятельностью. И где предположительно остались такие вещи, как криокапсулы с замороженными людьми.

Ярким утром в самом начале оккупации капитан Антонио Корелли проснулся, как обычно, с чувством вины. Это чувство охватывало его каждое утро и оставляло во рту привкус прогорклого масла: капитан прекрасно знал, что спит в чужой постели. Он ощущал, что с каждым днем его самоуважение неуклонно уменьшается, чем больше он гонит от себя мысли о том, что вытеснил Пелагию с ее места и она ночует, завернувшись в одеяла, на холодных плитах кухонного пола. Правда, в самые холодные ночи рядышком сворачивалась Кискиса, правда и то, что он принес ей два армейских тюфяка, чтобы положить один на другой и соорудить матрац, но, тем не менее, ощущая собственную недостойность, он раздумывал, не станет ли она считать свою постель навсегда оскверненной. Его беспокоило и то, что ей приходится подниматься очень рано, чтобы одеться и убрать постель к моменту, когда он выходит в кухню. Он видел, как она зевает, водя пальцем по трудным английским словам в медицинской энциклопедии, или с какой-то мстительностью трудится, вышивая одеяло, которое, похоже, совсем не увеличивалось в размерах. Каждый день он произносил, приподнимая фуражку, «Buon giorno, кирья Пелагия», и каждый раз у него мелькала мысль, как это нелепо: он знает, как будет по-гречески «сударыня», и не может сказать «с добрым утром». Ничто не доставляло ему большего удовольствия, чем видеть, что она улыбается, и поэтому он решил научиться говорить по-гречески «доброе утро», чтобы можно было небрежно поздороваться с ней, выходя к Карло, приехавшему отвезти его на джипе в часть. За наставлением он обратился к доктору Яннису.

– Может быть, – вздохнул Бергер.

– Вообще, весь этот разговор – образец двусмысленности, – продолжала Блум. – Что же они за люди?

– Да, похоже на театр абсурда, – согласился Бергер. – Мне это напомнило пьесу Гарольда Пинтера.

Тот находился в дурном расположении духа только лишь потому, что ему нравилось именно в это утро пребывать именно в таком настроении. Знакомство с толстым интендантом сильно облегчило ему врачебную практику, стало лучше, чем даже в мирное время, и поскольку тот, несомненно, был ипохондриком, они виделись достаточно часто, чтобы поток необходимых поставок не прерывался. Любопытно, что как раз когда у него наконец появилось достаточно медикаментов, островитяне прекратили хворать. О явлении, когда люди коллективно перестают болеть в тяжелое время, он слышал, но никогда прежде с ним не сталкивался, и каждый раз, узнав об успехах Союзнических сил, он начинал беспокоиться о неизбежных массовых хворях после освобождения. Он стал негодовать на итальянцев за то, что его полезность снизилась, и, возможно, именно поэтому сообщил Корелли, что «с добрым утром» по-гречески будет «ай гамису».

– Взглянем на них поближе? Я тут уже попыталась выяснить, кто они такие. На первый взгляд, компания снобов из высшего общества с помешанной на омоложении мамашей во главе. Но что они за типы? Начнем с самой Матильды. Вот, посмотри на ее лицо. Это я поймала ее, когда говорил один из сыновей. Трудно сказать, что читается в ее взгляде. Восхищение? Презрение? Страх? Кто она такая?

– Ай гамису, – раза три-четыре повторил капитан и заявил: – Теперь я могу сказать это Пелагии.

– Женщина, которой наплевать на то, что пропал ее супруг, – ответил Бергер. – Она разделяла его слабость к омолаживающим процедурам, но не сильно расстроилась, когда он исчез. Пока деньги никуда не делись.

Доктор пришел в ужас и стал быстро соображать.

– Но ведь странно, что они не заявили в полицию?

– Может, они стали такими американцами, которые не доверяют официальным органам власти, – сказал Бергер. – Трамп. Вторая поправка к Конституции. Надо брать закон в свои руки. Никогда ни о чем не заявлять. С властями контактировать по минимуму. Особенно со шведскими. Здесь все сплошные коммунисты. Постоянное недоверие. Поэтому они и согласились с нами побеседовать. Независимые предприниматели. Настоящие частные сыщики. В лучших американских традициях.

– О нет, – сказал он, – кирье Пелагии так говорить нельзя. Женщине, живущей с вами в одном доме, говорят «калимера». Это просто одно из странных правил, которые существуют в некоторых языках.

– Но мы ведь сказали, что выступаем представителями властей, хоть и американских, – сказала Блум. – Думаешь, они нам поверили?

– Либо после нашего ухода у них состоялись небольшие дебаты, – сказал Бергер, – либо…

– Калимера, – повторил капитан.

– Мне кажется, мы с тобой думаем в одном направлении, – произнесла Блум. – Давай, договаривай.

– Либо они просто хотели выведать, какой информацией мы владеем.

– А если кто-то приветствует вас, – продолжал доктор, – вы должны ответить «путанас йи».[111]

– Для чего?

– Потому что кто-то из них убийца.

– Путанас йи, – порепетировал капитан.

Повисла пауза. Полная тишина. Даже залива не слышно.

Выходя на улицу, он гордо произнес:

– Калимера, кирья Пелагия.

– Калимера, – ответила Пелагия, выдергивая стежки из своего тщетного вышиванья. Корелли подождал, чтобы она удивилась или улыбнулась, но отклика не последовало. Пелагия улыбнулась, только когда он ушел, весьма разочарованный.

На улице Корелли обнаружил, что Карло еще не материализовался, и потому опробовал свое новое приветствие на жителях деревни.

– Ай гамису! – бодро сказал он Коколису, который сверкнул на него глазами, мрачно нахмурился и сплюнул в пыль.

– Ай гамису! – сказал он Велисарию, который дернулся к нему и разразился потоком ругательств, капитаном, к счастью, не понятых. Корелли избежал тумака разъяренного великана только потому, что угостил его сигаретой. «Может, просто не нужно разговаривать с греками?» – подумал он.

– Ай гамису! – сказал он Стаматису, который в последнее время пытался совладать со своей семейной жизнью, пробуя делать вид, что к нему вернулась глухота.

– Путанас йи! – на ходу буркнул старик.

Тем же вечером в Аргостоли капитан гордо испробовал новое приветствие на Паскуале Ласерба, неуклюжем итальянце-фотографе, которого заставили работать переводчиком, и ужаснулся, после некоторых недоразумений обнаружив, что доктор ввел его в заблуждение. Он пришел в себя, сидя в кафе возле ратуши, больше расстроившись, чем рассердившись. Почему доктор так поступил? Ему казалось, что между ними установилось нечто вроде взаимного уважения, но доктор, тем не менее, научил его говорить «пошел на…» и «шлюхин сын», и он весь день строил из себя дурака, приподымая фуражку, улыбаясь и произнося эти ужасные вещи. Господи! Ведь он же говорил их даже священнику, дружелюбной собаке и маленькой девочке с чумазым, но трогательно невинным личиком!

Наконец, Блум заговорила:

30. Хороший фашист (1)

Одной из многих странностей староанглийских власть имущих классов было то, что они отчетливо понимали, что именно в их стране не так, но никогда этого не исправляли. Вместо этого они применяли усвоенные уроки в своих зарубежных владениях. Так, в своем «Трактате о гражданском управлении» от 1781 года философ Джозайа Такер отмечал, что представительство Лондона в парламенте чрезвычайно завышено, город несправедливо захватил выгоды, которые должны быть общими для всех. Что еще более важно, он писал:

– В таком случае, каков мотив? Все четверо должны быть скорее благодарны Уолтеру за свою привилегированную жизнь?

«И опять; Все чрезмерно разросшиеся Города опасны с еще одной Точки зрения и потому не следуемы быть поощряемы новыми Привилегиями, что еще более усугубит их опасность, потому как они являются, и всегда были, Гнездом Раздора и Мятежа, а также Рассадником Анархии и Смуты. Дерзкий и отчаянный Предводитель в любой великой Метрополии, став во Главе многочисленной Черни, становится разрушителен для Мира в Обществе, даже при наиболее деспотических Правлениях…

– Возможно, он их тоже как-то использовал, – предположил Бергер. – И они работали в его фирме. Мы же так и говорили об убийце раньше: он и жертва, и исполнитель. Он просит за что-то прощения – расчесывает бороду – и в то же время его тоже чему-то подвергали.

Еще одно; коли есть в человеке хоть какое-то чувство Чести и праведной Добродетели, коли есть в нем Искра Божия и сохранилась Человечность, не может он желать соблазнения людей в большие Города новыми Обольщеньями. Подобные места стали уже проклятьем человечества во Всем – в его Здравии, в его Достатке, в его Добродетели, религии и далее, и далее, и далее. И в особенности обозримо сие в Лондоне, где, не приди туда новое Пополнение Мужчин и Женщин, из Деревень уходящих, чтобы питать сии Разорения, которые Порок, Невоздержанность, Дома терпимости и виселицы совершают непрерывно, весь Род человеческий в сим Граде вскоре бы пресекся, потому как Число Смертей превышает Рождения, по меньшей мере, на 7000 ежегодно».

– И что, все они замешаны в заговоре?

Философы, у которых единственная мысль, выраженная в варварских неологизмах, предлагается на обсуждение в тридцати следующих один за другим томах, имеют в университетах гарантированное будущее, но горемыка Джозайа Такер, столь влиятельный в свое время, был потерян для современных философских факультетов, поскольку был недостаточно непонятен, не выдвигал достаточно безумных теорий и обосновывал свою мысль конкретными примерами. В Британии вместо разумного перенесения столицы в Йорк Лондону было позволено превратиться в отвратительнейшую человеческую помойку, когда-либо существовавшую в мировой истории. Но на Кефалонии британские власти заметили, что Аргостоли слишком разрастается, вняли совету Такера и взялись за строительство изысканного городка Ликзури.

– Вряд ли. А вот покрывать убийцу они могут. Возможно, они поняли, что произошло, и не хотят его выдавать.

В Ликзури имелись просторная площадь, обрамленная деревьями, и великолепное здание суда со встроенным под ним рынком, искусно объединявшим родственные выгоды коммерции, юстиции и дружеской защиты от ударов солнца и дождя. До сих пор Ликзури и Аргостоли, считая друг друга ненормальным и эксцентричным, упорно состязались в танцах, музыке, торговле и гражданской гордости, но в 1941 году другая, зловещая разновидность соперничества была навязана им новопаразитической чужеземной властью. Итальянцы разместили свой гарнизон в Аргостоли, а немцы встали гарнизоном в Ликзури.

– В таком случае, кто из них? – спросила Блум. – Старший брат Юхан вежлив и взвешен, охотно идет на компромисс, настроен философски. У него цепкий взгляд – так и кажется, что он видит тебя насквозь. Похоже, у него искренние и близкие отношения с матерью, и с братьями он держится на равных, не задается. Средний брат, Фредрик, более резкий, не такой обаятельный, довольно напряженный. Он заметно нервничает, не знает, куда деть руки, почти не улыбается. Отношения с матерью у него более сложные. В целом, у него, похоже, сильнее выражена потребность все контролировать, чем у брата. Младший, Микаэль, производит впечатление человека творческого, несколько отстраненного от остальной семьи, но я не уверена, что это его естественное состояние. Симпатичен, как любой мальчик из богатой семьи, но не такой ухоженный, как братья. Возможно, виной тому беспорядочный образ жизни в Нью-Йорке. При этом он гораздо сильнее контролирует ситуацию, чем может показаться.

– Да, он вспомнил название бизнес-парка в Вестеросе, – кивнул Бергер. – Исчерпывающее резюме. Мне, пожалуй, нечего добавить. Кроме одного маленького вопроса: никто из них правда не работает?

Немецкое подразделение было непритязательно небольшим: не было сомнения, что оно там находилось только потому, что фашисты прекрасно знали – итальянцам доверять нельзя, их нужно держать под наблюдением. Верно, Гитлер характеризовал Муссолини как «великого человека по ту сторону Альп», но вместе с тем он понимал, что Дуче и его приверженцы – единственные подлинные фашисты, оставшиеся в Италии. Он знал, что их генералы старомодны и лишены вдохновения, лично убедился, что солдаты недисциплинированны, капризны и себе на уме, и в Северной Африке устраивал так, что во время серьезных операций их держали подальше от передовой. Подобно Богу, полагавшему на небе радугу, чтобы напомнить израильтянам, кто – хозяин, Гитлер послал в Ликзури три тысячи гренадеров 996-го полка под командованием полковника Барга.

– Похоже, каждый из них проживает накопления, – сказала Блум. – Никакой информации о найме я не нашла. Хотя в Штатах такие сведения раздобыть непросто. Но они сами утверждали, что все трое в определенный период работали в фирме отца.

– И кто из них с большей вероятностью может быть убийцей?

Их не любили, хотя отношения между немцами и итальянцами внешне оставались дружескими и в духе сотрудничества. Немцы считали итальянцев негроидами низшей расы, а итальянцев приводил в недоумение нацистский культ смерти. Ремни и форма, мрачно украшенные черепами с костями, поражали их своей патологией, равно как и железная дисциплина, не рассуждающее и раздражающее единообразие взглядов, разговоров и непостижимая страсть к гегемонии. Итальянцы, заядлые любители обнимать друг друга за плечи, не испытывали подобной склонности в обществе немца, будто их могло дернуть током, рука превратилась бы в лед, или затерялась в пустоте. По вечерам можно было слышать «Лили Марлен», доносившуюся из солдатских столовых, оживленную болтовню, раскаты смеха, шумное веселье – но то был отдельный мир. В дневное время немцы были серьезны, иронии не понимали, вежливо обижались, были холодны и грубо рациональны с местным населением. Капитан Корелли подружился с одним – юношей, немного говорившим по-итальянски, – и обнаружил, что тот становится нормальным человеком, только когда сбрасывает форму, надевает плавки и плещется в море.

Бергер и Блум принялись еще раз внимательно разглядывать портреты, которые Блум вывела на экран. Матильда, Юхан, Фредрик, Микаэль.

– Не знаю, – сказала Молли. – Все они довольно неприятные, но не могу сказать, чтобы кто-то из них выглядел откровенным убийцей или психопатом. А тебе как кажется?

Гюнтер Вебер отчаянно хотел быть блондином и по этой причине часто посещал в свободные от службы часы пляжи, залитые солнцем, надеясь, что солнце обесцветит его волосы. Не мог он сделать одного – превратить свои карие глаза в не вызывающие подозрений арийские голубые. И там, на отмели лепадийской бухты, он познакомился с человеком, ставшим его другом, которого ему суждено было предать поцелуем Иуды – вихрем пуль, что открывали алые кровоточащие рты в телах товарищей, которых он успел полюбить.

– Не супруга, – произнес Бергер. – А из остальных может быть любой.

– Может бы кто-то из них быть связан с НОУ и Конни Ландином? Почему он так старательно избавлялся от этих расследований? Почему не захотел объединить их в одно дело?

Лепадийская бухта расположена неподалеку от Ликзури, ниже монастыря, где Антимос Куруклис беседовал с Господом. Выше на нее выходит разрушенный коринфский город на холмах Пале, где в классические времена процветал девственный культ Персефоны. Отлогий берег изящно изгибается, а на одной оконечности находился изъеденный морем камень, очень похожий на потерпевший крушение накренившийся галеон. Камень этот идеально придуман природой для того, чтобы сидеть на нем под солнцем и вглядываться за кромку незаполняемой житницы моря, где в водорослях мечутся сотни крохотных рыбешек.

– Скорее всего, шантаж, – сказал Бергер. – Кто из них имеет что-то на Ландина? Все это очень зыбко.

– Придется пока оставить их в покое. Как продвигается охота на «Вольво»?

Гюнтер Вебер сидел на корме этого окаменевшего корабля, когда услышал звук мотора итальянского грузовика, подъехавшего с другой стороны пустоши, поросшей жесткой травой. Из кузова высыпался веселый груз певцов и шлюх.

– Самир прислал список белых «Вольво V70» из города и окрестностей. Он думал, там есть что-то ценное, но, похоже, ничего многообещающего. Возможно, убийца не так часто пользовался машиной, или у него есть еще как минимум одна…

– Думаешь, пора оставить эту затею с «Вольво»?

Этих шлюх можно было бы назвать свеженькими, только из Северной Африки, если бы не вопиющая неточность выражения «свеженькие». Сожранная кусачими насекомыми и стертая непереносимой сухой жарой серой пустыни, эта партия выдохшихся, но добродушных кисок недавно прибыла в новый островной рай, все еще не веря в свой счастливый случай. В узких платьях, с лицами, наштукатуренными пудрой и румянами, с губами в форме карикатурного лука Купидона, они приходили в восторг от того, как у старых крестьян отвисают челюсти, когда они, вихляя бедрами, дефилируют мимо со своими зонтиками от солнца. Они обожали свежий вкус воды, шелковистое прикосновение моря, когда плавали бесстыдно обнаженными, и компанейскую вялость солдатских борделей в минуты праздности, когда они лежали, крася ногти и жалуясь на мужчин вообще и в частности. Больше всего им нравилось подцеплять болезни – тогда военные врачи отдавали вынужденный приказ о периоде восстановления и можно было неделю-другую не работать. Не нужно было рано вставать, ездить, как скот, с одной базы на другую, возвращаться домой только для дальнейших заездов по пихательной атлетике с неизменным репертуаром мычанья. Все их существование сводилось лишь к трению (неудивительно, что кожа у них была гладкой) и вечности потолков.

– Вероятно, – неохотно согласился Бергер. – Похоже, убийца перехитрил и нас, и камеры. И все-таки у меня такое чувство, будто я что-то упустил…

Подобно юному немецкому гренадеру, все шлюхи хотели быть блондинками, но они достигали результата, за которым он гнался с помощью солнца, остервенело красясь перекисью. Темные кусочки у корней на проборах их ломких, огрубевших волос придавали им огорченно-прискорбное выражение: словно талантливому, но не имеющему стимула к творчеству художнику, не хватило того последнего толчка, что мог бы довести до конца иллюзию искусной выдумки.

– У нас сейчас нет времени на чувства, – резко прервала его Блум. – Надо досконально проработать эту семью. В Швеции должны быть какие-то их следы.

– Слушай, я тут подумал, – воскликнул вдруг Бергер. – Гиперион. Древнегреческий бог солнца. Во многих отношениях противоположность Абаддону и Аполлиону, ангелам преисподней, воплощению тьмы и бескрайнего ада. ООО «Аполлион» могло быть создано как противовес ООО «Hyperion Biotechnia». Тот, кто основал ООО «Аполлион» в Делавэре, сделал это в знак протеста против «Гипериона». А потом этот человек воспользовался «Аполлионом» и его иудейским соответствием «Абаддоном», чтобы снять квартиры в Стокгольме, необходимые ему для воплощения плана по двойной серии убийств. Мог ли бы это быть кто-то другой, нежели один из братьев Дальбери? У кого еще достаточно знаний и финансов, чтобы создать ООО и руководить им?

– А почему ты подумал об этом именно сейчас?

Красота этих утомленных и вместе с тем солнцелюбивых цветков была совершенно самопроизводимой и самосохраняемой. Казалось, будто по прихотливому волшебству колдовского заклинания они окутаны мерцающим светом обманчивой паутинки юности и очарования, – на самом же деле это достигалось сознательно прилагаемыми усилиями и являлось скорее результатом упорства, нежели надежды. Это было тщетно, но им хотелось верить, что нет. Преданное исполнение профессиональных обязанностей поддерживало стройность и гибкость их тел, но появлялись неизгладимые морщинки в уголках глаз, небольшие мешочки под грудью – там, где она начинала чуть заметно обвисать. У них были белые чистые зубы, но даже искренние улыбки выглядели заученными. Ноги и подмышки были выбриты, от них пахло оранжереей, забитой гиацинтами, и они так благоговейно подстригали и придавали форму волосам на лобке, что солдаты, которым нравилось прорывать нору и исчезать в добротной, обильной, откровенной муфте, уходили от них в грустной задумчивости – словно их обманули и проникновения не произошло. Эти женщины сияли чистотой, и Корелли иногда привозил их на грузовике на пляж вместе со своим оперным кружком, поскольку ему казалось, что это их подбодрит. Женщины, многоопытные в разнообразии мужской идиосинкразии, соглашались – жизнь вечно накатывала на них, толкая туда-сюда, как водоросли на краю прилива, а мужчины были пасущейся рыбой, их поедавшей.

– Время, – ответил Бергер. – Он обещал позвонить, как только проснется. И, как это ни странно, указал точное время. В час.

– В час?

Гюнтер Вебер наблюдал со своего камня, как компания итальянских солдат открыла бутылки с вином, принялась размахивать руками и распевать. От них отделились нагие нимфы и побежали в море, визжа и неумело брызгаясь друг в друга, а он смотрел и улыбался с чувством превосходства, размышляя о том, что все итальянцы – сумасшедшие. Так решили в столовой – решила вся нация воссоединившегося немецкого народа: итальянцы – как дети, которых в конце вечеринки отошлют домой с воздушным шариком и леденцом на палочке, зажатыми в их липких пальцах. Получат Албанию и что-нибудь еще, в обладании чем фюрер не видит никакого смысла.

– По Лос-Анджелесу. У нас будет десять. Десять вечера. То есть через минуту.

Веберу исполнилось двадцать два года, и прежде он никогда не видел голой женщины; он не принадлежал к числу тех закоренелых, принуждающих принести жертву насильников, какими были хорваты и чешские немцы, поступившие на службу в армию, да и в любом случае солдатское изнасилование не требует раздевать женщину: его жестокость небрежна и завершается убийством. Вебер все еще был девственником; его отец служил лютеранским пастором, и он вырос в австрийских горах; евреев и цыган он был способен ненавидеть только потому, что никогда с ними не встречался. Он побрел к группе итальянцев, движимый отчаянным, но скрытым под маской безразличия желанием посмотреть на голую женщину.

– Он же был практически без сознания, – возразила Блум. – Не думаешь же ты, что…

Корелли взглянул снизу на открытое молодое лицо, и оно ему понравилось. Бесхитростное и дружелюбное.

Ее прервал громкий сигнал на телефоне Бергера.

– Хайль Гитлер, – сказал Вебер и подал руку.

– Хайль Пуччини, – ответил Корелли, протягивая свою.

– Talk to me[12], Кейт, – произнес Сэм в трубку.

– Лейтенант Гюнтер Вебер, гренадерский полк в Ликзури. Увидел вашу компанию и подумал, что следует подойти и представиться.

Блум не стала слушать разговор Бергера с биржевой акулой, а вместо этого принялась листать фотографии Уолтера Дальберга. Уже не в первый раз. Снимки были сделаны в разные периоды, и казалось, что на них представлены разные люди. На более поздних фотографиях, без сомнений, проявились омолаживающие эффекты. Мужчина, который сорок лет назад женился на Матильде, имел мало общего с мужчиной, стоящим между двумя экс-президентами Соединенных Штатов – удивительная разница. Мужчина с ослепительной улыбкой был искусственно созданным продуктом, ненатуральным человеком. Трудно было объяснить, что именно не так, но казалось, что это скорее робот, нежели человек. Киборг. А вот светящийся счастьем новоиспеченный муж выглядел совершенно естественно. И был похож на своих сыновей.

– Ага, – сказал Корелли, подмигивая, – вам захотелось подойти и взглянуть на женщин.

Не было никаких сомнений в том, что в качестве первого подопытного кролика в своих экспериментах Уолтер Дальберг использовал себя самого.

– Ничего подобного, – неуклюже соврал Вебер, – такое, естественно, приходилось видеть и раньше.

Только ли себя?

– Антонио Корелли, – сказал капитан, – но, естественно, наглядеться на такое, будучи мужчиной, нельзя.

– Вот дьявол! – прервал Бергер ход ее мыслей. – Кейт не только проснулся, но и выполнил свое домашнее задание. ООО «Hyperion Biotechnia» было выставлено на продажу в самом начале года. Уолт подписал нечто вроде обещания продать фирму. Такие бумаги подписывают в случае, если покупателю необходимо пройти процедуру проверки. То есть Уолт не продал компанию, а лишь пообещал ее продать.

– Точно, – солгал Карло, который в присутствии женщин видел причину своего глубокого душевного дискомфорта и смущения. Он всё еще вспоминал Франческо и теперь, награждая своей преданностью капитана, обнадеживал себя, что на этот раз привязанность должна стать такой, что непременно вознаградит и его. С Франческо он никогда не был в этом уверен до конца, к тому же Франческо был женат и выказывал сильную неприязнь к гомосексуалистам. Карло был рад, что Корелли не поклонник борделя и никогда не заставлял посещать его, как другие. Карло понял, что Корелли влюбился в Пелагию еще до того, как Корелли открыл это для себя: после любви к музыке, обожанию детей и мандолины это было весьма беспорядочно для одного человека.

– Процедуру проверки?

– А не от великого ли композитора вы происходите? – спросил Корелли, а немец ответил:

– У властей что-то было на этого покупателя. Видимо, даже в такой серой зоне есть свои минимальные требования.

– Ага, – произнесла Блум. – Значит, что-то не так с покупателем?

– Я сказал Вебер, а не Вагнер.

– Что-то было не так, – поправил ее Бергер. – Проверка завершилась неделю назад. Покупатель одобрен. Теперь все ждут, чтобы Уолт подписал договор продажи.

– А кто покупатель?

Капитан рассмеялся.

– Этого Кейт не выяснил, похоже, это полностью закрытая информация. Зато он узнал, кто наследует за Уолтом: его сыновья.

– Не вдова?

– Вагнер не великий композитор. Непомерно раздутый, слишком многоречивый, очень напыщенный и властный. Нет, я имею в виду Карла Марию фон Вебера, того, кто написал «Вольного стрелка», еще два концерта для кларнета и симфонию до-мажор.

– Если Кейт прав, то только сыновья. Вроде бы он сказал четверо, но я, должно быть, ослышался. Как только тело пожилого мужчины с множественными ножевыми ранениями будет опознано, сыновья должны будут подписать договор продажи.

Вебер пожал плечами.

Какое-то время Блум и Бергер переваривали информацию.

– Сожалею, синьор, я никогда не слышал о нем.

– А вчера, – нарушила молчание Блум, – Радослав Блок и его банда повылезали из углов, чтобы не дать Ди подобраться к убийце. Почему?

– А вы должны спросить, не происхожу ли я от великого композитора, – сказал Корелли, улыбаясь в предвкушении. Вебер снова пожал плечами, и капитан помог ему:

– Потому что он нужен им живым, – на одном дыхании произнес Бергер. – Может ведь так быть? Чтобы он подписал контракт на продажу фирмы.

– Арканджело Корелли, ну? «Кончерти гросси»? Вы что, не любите музыку?