Я сразу же думаю о Джексоне.

– Что? В чем дело?

Флинт не отвечает, только подбирает свой рюкзак и начинает собираться. Сложенная записка Амки разворачивается, и я читаю ее:

«Чтобы добраться до цели, есть тысяча путей, но не все они верны».

Я не успеваю подумать о том, что это может означать, потому что Флинт хватает листок и рявкает:

– Пошли.

Я хватаю мою сумочку и иду за ним, чувствуя холодный ужас. Откуда такая реакция, что же произошло?

– В чем дело? – повторяю я.

– Еще не знаю. Но Орден пришел в движение.

– Пришел в движение? Что это значит? – Я почти бегу, пытаясь не отстать от длинноногого Флинта.

– Это значит, что будут проблемы. – Он выплевывает эти слова так, будто у них скверный вкус.

И Бог свидетель, я его не виню. За последние несколько дней этих самых проблем у меня было столько, что хватило бы на целую жизнь.

– Что за проблемы? Какого рода? – Он открывает дверь библиотеки и идет по коридору, а я следую за ним.

– Это я и пытаюсь выяснить.

Я достаю из кармана телефон, желая добиться ответа от Джексона. Но когда мы добираемся до лестницы, надобность в этом отпадает. Потому что по площадке верхнего этажа гуськом в суровом молчании шествуют члены Ордена.

Они движутся быстро, и, хотя мы видим их со спины, я убеждаюсь, что Флинт прав. Проблема есть – и большая. Это видно по тому, какое в них всех чувствуется напряжение – они похожи на провода под током.

Я зову Джексона, но он либо игнорирует меня, либо не слышит. И в том и в другом случае это еще один дурной знак, если учесть, что обычно он точно знает, что происходит вокруг него, притом знает всегда.

От одной только мысли о том, что у него какие-то проблемы, я бросаюсь бежать вверх по лестнице вслед за Флинтом, желая догнать членов Ордена до того, как произойдет нечто ужасное.

Но Джексон тоже движется быстро, и, взбежав по лестнице, мы спешим вслед за ним по коридору. Он проходит мимо кабинета физики, мимо нескольких классов. Затем останавливается возле двери помещения, где я еще не была – кажется, это один из залов для самоподготовки учеников, – и я зову его опять. Но нас разделяет длинный коридор, так что меня не удивляет, что он и теперь не слышит мой зов.

Однако меня слышит Байрон. Он оборачивается и смотрит прямо на меня. До него слишком далеко, чтобы я могла разглядеть его глаза, но выражение лица у него весьма пугающее, когда он смотрит то на Флинта, то на меня. Затем качает головой.

Ясно, что он хочет, чтобы я их не беспокоила, но у него ничего не выйдет – по крайней мере, пока я не выясню, в чем тут дело. А потому я просто ускоряю шаг, стараясь добраться до Джексона до того, как он сделает… то, что собирается сделать.

Но ни я, ни Флинт не успеваем его догнать. Джексон входит в зал, за ним заходят остальные пять членов Ордена, включая Байрона, который больше не глядит на меня.

Меня охватывает паника, я пускаюсь бежать – быстро, как никогда, – не обращая внимания на боль в шее и руке, на то, как сильно кружится моя голова. Помня только о том, что мне необходимо добраться до Джексона, нужно помешать ему совершить из-за меня нечто такое, чего он не сможет исправить.

Не знаю, откуда мне известно, что это из-за меня, но я уверена, что так оно и есть.

Я распахиваю дверь и вижу, как Джексон расшвыривает мебель. Ее предметы летят во все стороны.

Флинт чертыхается, но не вмешивается, даже когда Джексон отшвыривает какого-то парня – по-моему, это Коул – и тот врезается в перевернутые стол и стул.

У меня вырывается сдавленный вскрик. Я знала, что он силен, знала, что он опасен, – об этом мне говорили все, – но до сих пор я понятия не имела, что это значит. Однако, когда Джексон легким движением пальцев швыряет этого парня – да, это точно Коул – в стену, а затем подвешивает его в воздухе футах в десяти-двенадцати над полом, я начинаю все понимать.

Однако затем случается нечто такое, чего я даже представить себе не могла, поскольку ничего подобного не было ни в книгах, ни в фильмах про вампиров, и никто никогда мне об этом не говорил.

К нему бросаются несколько других учеников – надо полагать, человековолков, поскольку в их числе я вижу Марка и Куинна, – но, как и в кафетерии, Мекай, Байрон и остальные образуют вокруг него периметр. Но человековолкам, похоже, плевать – они все равно рвутся вперед, пытаясь выручить своего собрата, которого Джексон подвесил над полом. И тут начинается настоящее светопреставление – пятеро членов Ордена вступают в жестокую схватку с полутора или двумя десятками человековолков.

Выглядит она ужасающе: одни человековолки дерутся в обличье людей, другие – в обличье волков. Зубы и когти раздирают спину Луки, предплечье Лайама, а они и другие вампиры хватают волков за шерсть и с силой впечатывают в пол. Но из всех вампиров, похоже, один только Джексон владеет телекинезом, поскольку остальные члены Ордена сражаются, используя только кулаки, ноги и, кажется, клыки.

Я поворачиваюсь к Флинту, надеясь, что он вмешается в эту битву, но он просто стоит и наблюдает, сжав кулаки и прищурив глаза.

Но другие ученики не так сдержанны, как он, и присоединяются к схватке – в нее вступают все новые и новые человековолки и вампиры, и я не знаю, какой у нее будет конец. Пол уже залит кровью и усеян клочьями шерсти. Если кто-то в ближайшее же время не положит этому конец, будут жертвы.

Должно быть, эта же самая мысль приходит на ум и Джексону, ибо он вдруг роняет Коула на пол. Тот падает и ударяется задом. А Джексон тем временем взмахивает второй рукой, и все застывают. Иные даже не удерживаются на ногах и опрокидываются на пол.

Я по-прежнему стою на противоположном конце зала, в дверях, но сила, с которой он бьет по человековолкам, задевает и меня. И Флинта. Нас обоих отбрасывает назад, и мы хватаемся за косяк, чтобы не упасть.

Да, я знаю, что сама я всего лишь человек, но Флинт не человек, а его отбросило тоже. Каково же тогда тем, кто находился рядом? Неудивительно, что столько их лежит сейчас на полу.

Наверное, все уже закончилось, думаю я – и схватка, и то, что Джексон намеревался сделать с этим человековолком, – и делаю шаг вперед.

– Джексон! – зову я, надеясь привлечь его внимание и заставить опять мыслить здраво.

Он смотрит на меня – одну секунду, две, – и его глаза сейчас не похожи ни на что из того, что я когда-либо видела прежде. В них нет пустоты. Нет льда. А есть только неистовый, бушующий огонь.

– Джексон, – повторяю я, на сей раз немного тише, и на мгновение мне кажется, что он меня услышал.

Но тут он отворачивается и отгораживается от меня. Начисто выбрасывает меня из головы.

Затем простирает руку, и Коул вновь оказывается на ногах. На сей раз у всех собравшихся, кажется, перехватывает дух. Что же произойдет теперь?

Ждем мы недолго.

Коул начинает корчиться, его глаза округляются, пальцы царапают горло. Джексон медленно подтягивает его все ближе и ближе к себе, пока Коул не оказывается прямо перед ним. Глаза Коула выпучены, на горле краснеют царапины, в глазах застыл ужас.

Хватит, думаю я, хватит. Какой бы урок Джексон ни хотел ему преподать, он уже достиг своей цели. Все в этом зале знают, на что он способен.

– Джексон, пожалуйста. – Я говорю это тихо, не зная, сможет ли он расслышать меня, но я просто не могу молчать, ведь еще немного – и он убьет этого парня. Из-за своей слепой, безрассудной ярости погубит и этого человековолка, и себя.

Надо подойти к нему, думаю я, встать между ним и этим человековолком, пока он не натворил чего-то такого, что нельзя будет исправить, но когда я пытаюсь двинуться вперед, предо мною словно встает стена.

Я не могу сделать ни единого шага.

И дело тут не во мне – я не потеряла способности двигаться, – а в некоем барьере, крепком и непроходимом, как каменная стена.

Немудрено, что Флинт даже не попытался остановить этот кошмар. Он явно знал о существовании этой стены.

Ее создал Джексон – кто же еще? – и меня бесит, что он творит такое, что он отсек меня от того, что происходит.

– Хватит, Джексон! – кричу я, молотя по стене, поскольку не могу сделать ничего другого. – Перестань! Перестань!

Он продолжает игнорировать меня. Он не может убить его. Не может…

Внезапно я подаюсь вперед, и моя рука до самого плеча пробивает невидимый барьер.

– Ничего себе! Что за хрень? – шепчет стоящий рядом со мною Флинт, но я слишком сосредоточена на Джексоне, чтобы ответить. Или сдать назад.

– Джексон! – ору я. – Перестань. Пожалуйста.

Не знаю, что изменилось – в том ли дело, что я пробила барьер, или в том, что он пришел к тому же выводу, что и я. Но, как бы то ни было, он отпускает Коула и перестает сжимать его горло. Человековолк едва не падает на колени и тяжело дышит, пытаясь набрать в легкие воздух.

Меня переполняет огромное облегчение, как и всех остальных. Все живы. Да, некоторые изрядно потрепаны, но все же…

Джексон атакует так быстро, что я едва успеваю разглядеть, как он хватает Коула за плечи и вонзает в левую сторону его горла свои клыки.

Кто-то истошно вопит – не я ли? Но тут я осознаю, что у меня так перехватило горло, что я не могу издать ни звука. Текут секунды – сколько, я не знаю, – и Джексон пьет, пьет и пьет. Наконец человековолк перестает трепыхаться, его тело обмякает.

Только теперь Джексон отпускает его, и он мешком оседает на пол.

Его лицо пугающе бледно, но Коул жив, в его округлившихся глазах застыл ужас, по горлу бежит кровь. Джексон окидывает всех присутствующих взглядом и шипит:

– Больше предупреждений не будет.

Затем поворачивается и, не оглядываясь, идет ко мне.

И когда он берет меня за локоть, мягко, но непреклонно, я иду с ним. Ведь что еще мне остается делать?

Глава 47

Первый укус самый глубокий

Пока мы идем по коридору, он молчит – и я тоже. После увиденного я слишком… не знаю, как это выразить. Мне хочется сказать «потрясена», но это не совсем подходящее слово. Как и такие слова, как «отвращение» или «ужас» или все остальные, описывающие эмоции, которые мог бы испытать человек, не принадлежащий к здешнему кругу.

Я хочу сказать, что смотреть, как Джексон едва не выпил всю кровь из того парня, было неприятно, но ведь он как-никак вампир. А для вампира вонзить клыки в чью-то шею и пить кровь – это в порядке вещей, разве не так? Было бы лицемерием психовать просто потому, что я увидела это вживую, тем более что у Джексона явно была веская причина поступить так, как он поступил. Иначе с какой стати ему было впадать в такой раж? И заявлять всей школе, что больше предупреждений не будет?

Меня куда больше тревожит вопрос о том, почему он вообще счел нужным их предостерегать, а не то, что он творил. Особенно из-за не оставляющих меня опасений, что это как-то связано со мной, и его страха, что кто-то пытается меня убить.

Я не хочу, чтобы из-за меня у Джексона были неприятности, тем более чтобы он причинил кому-то вред… или того хуже.

Я в который раз невольно касаюсь следов укуса на моем горле, гадая, что бы произошло, если бы Мэриз не остановилась. Если бы она укусила меня не для того, чтобы исцелить. Стала бы я смотреть сквозь пальцы на то, как Джексон обошелся с этим человековолком, если бы и сама чуть не умерла от того, что меня укусил вампир?

Не знаю. Я знаю одно – сейчас меня куда больше заботит душевное состояние Джексона, чем самочувствие какого-то там незнакомого мне парня. Который, если Джексон прав, хотел, чтобы я умерла.

А как же все остальное? Как же телекинез, как же полный, абсолютный контроль Джексона надо всеми в зале, включая меня саму? Как насчет той невероятной силы, которую он обрушил на всех нас, просто-напросто взмахнув рукой? Не знаю, как я ко всему этому отношусь, знаю только, что все это не внушает мне такого страха, какой, наверное, должно бы внушать.

И сам Джексон не внушает мне такого страха, какой, наверное, должен бы внушать.

Когда мы заворачиваем за угол, моя поврежденная лодыжка начинает болеть – скорее всего, из-за того, что мне пришлось бежать, но я сдерживаю рвущийся из горла крик. Надо полагать, Джексон движется так быстро потому, что пытается добраться до такого места, где мы сможем поговорить, прежде чем его настигнет расплата за то, что он натворил.

Да, конечно, это необычная школа и правила тут, наверное, отличаются от тех, к которым привыкла я, но мне все равно было бы нелегко поверить, что представитель одного из здешних сверхъестественных видов может спокойно и безо всяких последствий грызть представителя другого вида посреди зала учеников.

Как бы тот, кого грызут, этого ни заслуживал.

Поэтому я не жалуюсь на то, что Джексон передвигается в таком темпе, и мы почти бегом минуем несколько коридоров и оказываемся у черной лестницы. И только когда мы начинаем подниматься по ней, я понимаю, куда он ведет меня. Не в мою комнату, как я думала, а в те комнаты, где живет он сам. И, судя по выражению его лица – по пустым глазам, стиснутым зубам и плотно сжатым губам, он ожидает, что я стану возражать.

Однако намерения спорить у меня нет. Ведь я даже не знаю, о чем у нас может быть спор. К плюсам сложившейся ситуации можно отнести то, что в ближайшее время никто, вероятно, не захочет противопоставить себя ему, так что, возможно, в следующие сорок восемь часов мне больше не придется попадать в передряги, влекущие за собою смерть. А это немало, даже если за такие мысли кто-нибудь мог бы счесть меня беспринципной.

Как только мы доходим до читального уголка на вершине его башни, Джексон отпускает мой локоть и пытается отойти от меня как можно дальше, хотя в здешней тесноте это нелегко. Отчего я начинаю чувствовать себя… оставленной на произвол судьбы.

Тут ничего не изменилось с тех пор, как я приходила сюда несколько часов назад. Окно все еще забито досками, ковра нет, книга, которую я пыталась читать, пока ждала его, лежит на том же самом месте.

Однако у меня такое чувство, словно изменилось все.

Возможно, потому, что так оно и есть. Но я этого не узнаю, пока Джексон не откроет рот и не заговорит со мной вместо того, чтобы стоять перед камином, засунув руки в карманы и всеми силами стараясь не смотреть на меня.

Мне хочется начать разговор первой, хочется сказать ему… не знаю что. Но все во мне предостерегает меня от этого, предупреждает, что это было бы ошибкой. Что если у меня и есть какая-то надежда справиться с тем, что тут происходит, то надо узнать, что обо всем этом думает Джексон, а не ляпать сгоряча что-то такое, что может разрушить все.

А потому я жду, держа руки в карманах толстовки и неотрывно глядя на него, пока он наконец не поворачивается и не устремляет взгляд на меня.

– Я не причиню тебе вреда, – говорит он, и голос его тих, хрипл и настолько лишен всякого выражения, что мне становится больно.

– Я знаю.

– Знаешь? – Он смотрит на меня так, будто у меня выросла вторая голова.

– Я никогда не считала, что ты причинишь мне вред, Джексон. Иначе я не пришла бы сюда.

Мои слова не просто изумляют, а ошеломляют, прямо-таки ошарашивают его – он выглядит как рыба, вытащенная из воды, и, похоже, никак не может дать сколько-нибудь адекватный ответ. Когда он наконец отвечает, его слова не впечатляют меня.

– С тобой что-то не так? – вопрошает он. – Или же дело в том, что тебе жить надоело?

Следуя его примеру, я поднимаю одну бровь:

– А не слишком ли ты драматизируешь?

– Ты просто невыносима, – выдавливает из себя он.

– По-моему, из нас двоих невыносима отнюдь не я. – Не знаю, как мне следует называть то, что происходит между Джексоном и мной. Отношения? Дружба? Напасть? Понятия не имею. – Ведь вечно убегаешь ты, а не я. – Я пытаюсь разрядить похоронную атмосферу, заставить его улыбнуться. А если не улыбнуться, то хотя бы не смотреть таким букой.

Но из этого ничего не выходит – он становится еще мрачнее, чем пару минут назад.

– Ты видела то же, что и я, да?

Я киваю:

– Да.

– И ты мне говоришь, что тебя это не пугает? – На его лице отражается скептицизм. Подозрение. И возможно, даже некоторое отвращение. – Не внушает тебе ужас?

– Что из этого ты имеешь в виду? – Мне так хочется коснуться его, но ясно, что сейчас не время. Только не теперь, когда все в нем кричит: барьеры. А вернее, крепостные стены.

– Что… из этого? В каком смысле? Что ты вообще имеешь в виду?

– Джексон, что именно из того, что я видела сейчас, должно внушать мне страх? То, как ты всех расшвырял? Или то, как ты подвесил того парня в воздухе, а потом с помощью силы мысли придушил его? – Я стараюсь не обращать внимания на неприятные ощущения, охватывающие меня при этом воспоминании, что-то вроде мурашек, пробегающих по моей спине. – Или я должна зациклиться только на том, как ты его укусил?

– Я и не знал, что была ситуация из разряда «или – или», – рычит он, ходя взад и вперед перед камином. – Ты видела, что я сделал с Коулом. Я думал, что это тебя потрясет и ужаснет.

Глядя на него, я понимаю, что потрясена тут не я, а он – тем, что он способен на такое, тем, что недавно сотворил. Что делает мою задачу – убедить его в том, что я не испытываю к нему отвращения, – еще сложнее, чем я могла себе представить.

Это также означает, что я должна действовать осторожно.

– Как зовут того парня? Коул? – наконец спрашиваю я.

Мне хочется подойти к нему ближе, преодолеть образовавшийся между нами разрыв, но в эту минуту безбашенный, бескомпромиссный Джексон выглядит так, словно стоит мне сделать один неверный ход – и он даст стрекача.

– Да. – Он опять избегает смотреть на меня, так что я жду, отказываясь говорить, пока его взгляд опять не встречается с моим.

– Почему ты так смотришь на меня? – шепчет он.

– Как?

– Как будто ты понимаешь. Не можешь же ты…

– Он заслужил то, что ты с ним сделал? – перебиваю его я.

Все его тело деревенеет.

– Дело не в этом.

– А я считаю, что именно в этом. – Я не стану изводить его, ведь вижу, что это отлично получается и у него самого. – Он это заслужил? – опять спрашиваю я.

– Он заслуживает куда худшего, – со злостью говорит Джексон. – Он заслуживает смерти.

– Но ты его не убил.

– Нет, не убил. – Он качает головой. – Но хотел убить.

– Неважно, чего ты хотел, важно только то, что ты сделал. Ты ни на секунду не потерял контроль над собой, когда дрался с Коулом. Я вообще никогда не видела, чтобы кто-нибудь владел собой так, как ты тогда. Сила, которой ты обладаешь… просто непостижима уму.

Он вздергивает бровь, и его плечи напрягаются, словно в ожидании следующего удара.

– И ужасна?

– Уверена, что Коула ты ужаснул.

– На Коула мне наплевать. Я говорю о тебе. – Он досадливо ерошит пальцами свои волосы, но на сей раз его взгляд ни на миг не отрывается от моего.

Я делаю глубокий вдох и медленный выдох. Затем говорю правду, которую ему отчаянно нужно услышать:

– Ты не пугаешь меня, Джексон.

– Я тебя не пугаю. – Его тон саркастичен и недоверчив.

Я качаю головой:

– Нет.

– Нет?

– Нет, – повторяю я. – И должна сказать, что сейчас ты начинаешь говорить, как попугай. – Я состраиваю гримасу. – Тебе надо быть осторожнее, если ты хочешь сохранить свою репутацию нереально крутого парня.

Он смотрит на меня, сощурив глаза.

– Премного благодарен, но моей репутации нереально крутого парня ничего не грозит. Сейчас я беспокоюсь не о себе, а о тебе.

– Обо мне? Почему? – Мне уже надоело торчать на противоположном конце читального уголка, ожидая, когда он успокоится. Тем более что это ничего нам не дает, тем более что мне безумно хочется обнять его.

Думая об этом, я наконец-то вынимаю руки из карманов и иду к нему, иду медленно, неспешно, осторожно. С каждым моим шагом его глаза округляются все больше, и на мгновение мне кажется, что сейчас он и в самом деле сбежит.

Чтобы не соврать, мысль о том, что я пугаю Джексона Вегу, приводит меня в восторг.

– Что за хрень тут происходит? – вопрошает он, когда молчание становится слишком долгим.

Этого я не знаю, а знаю только, что мне очень не нравится, как выглядел Джексон, когда подошел ко мне в зале для самоподготовки, и еще больше не нравится, как он выглядел, когда привел меня сюда. Настороженный, одинокий, пристыженный, хотя, по-моему, ему нечего стыдиться.

– А что об этом думаешь ты? Что тут происходит, на твой взгляд? – спрашиваю я.

– Ну, и кто из нас ведет себя как попугай? – Он раздраженно ерошит волосы пальцами обеих рук. – Ты в порядке? Или у тебя шок?

– Со мной все хорошо. Я беспокоюсь не о себе, а о тебе.

– Обо мне? Я… – Он осекается и потрясенно смотрит на меня, поскольку до него доходит, что я намеренно передразнила его слова. – Я только что нагнал страху на всю школу. Так какого же черта ты беспокоишься обо мне?

– Потому что, судя по твоему виду, ты не очень-то этому рад.

– Тут нечему радоваться.

Вот именно поэтому он и не внушает мне страх.

Теперь меня отделяет от него всего несколько шагов, и я медленно преодолеваю их под его обеспокоенным, настороженным взглядом.

– И что же ты сейчас чувствуешь? По поводу того, что произошло?

У него делается непроницаемое лицо.

– Ничего я не чувствую.

– А ты в этом уверен? – Теперь я стою уже достаточно близко, чтобы сжать его руку. Он дергается, как от удара током. Но не вырывает руки. А просто стоит и смотрит, как я переплетаю наши пальцы. – Потому что вид у тебя сейчас такой, словно тебя одолевает чертова уйма чувств.

Он делает шаг назад, хотя и не отпускает моей руки.

– Это надо было…

– Понятно. – Я делаю еще один шажок вперед. Если так будет продолжаться и дальше, скоро я прижму его к книжному шкафу, как он прижал меня к шахматному столику в мой самый первый день после приезда сюда.

Вот вам и ирония судьбы.

– Тебе надо уйти. – Теперь он делает два шага назад. И отпускает мою руку.

Однако это не мешает мне опять приблизиться к нему.

Не мешает положить ладонь на его твердый бицепс.

И легко погладить большим пальцем внутреннюю поверхность его руки.

– Ты этого хочешь?

– Да. – Он почти давится этим словом, но на сей раз не отстраняется от меня.

И хотя какая-то часть моего сознания не может поверить, что я и впрямь делаю это, что я фактически вешаюсь Джексону на шею, другая часть меня только и ждет, чтобы он сдался.

Хорошо, что он уже почти совсем не в себе, думаю я.

Хорошо, что по его телу пробегает дрожь.

Как же мне хочется, чтобы он опять меня поцеловал.

– Я тебе не верю, – шепчу я. И делаю еще один, последний шаг, так что мое вдруг задрожавшее тело прижимается к нему.

– Ты не знаешь, о чем просишь, – говорит он, и голос его тих и в нем нет холода.

Он прав – я не знаю, о чем прошу. Но если я не буду просить, не буду настаивать, другого шанса у меня уже не будет. Это станет концом нашего разговора.

Более того, это станет концом нас.

А к этому я не готова. Да, я не знаю, можно ли вообще говорить об этих самых нас, не знаю, что случится через день, через неделю, через три месяца. Я знаю только, что я не хочу сейчас уходить – ни от него, ни от того, что может произойти. И шепчу:

– Так покажи мне.

Текут бесконечные секунды, а может быть, и минуты, но Джексон остается недвижен. Я даже не уверена, что он дышит.

– Джексон, – шепчу я наконец, не в силах больше ждать. – Пожалуйста.

По-прежнему никакого ответа.

Моя уверенность в себе, которой у меня и в лучшие-то времена было не так много, вот-вот улетучится совсем. Ведь если ты вешаешься парню на шею, а он вдруг начинает вести себя так, будто обратился в статую, нельзя не почувствовать себя нежеланной.

Но у меня осталась еще одна попытка, еще один шанс заставить Джексона понять, что я доверяю ему, что бы он ни делал в том зале. Что я хочу его и мне все равно, вампир он или нет.

Два месяца назад я бы в страхе сбежала от него со всех ног. Но два месяца назад мои родители были живы и я не понимала, насколько хрупка и мимолетна человеческая жизнь.

А потому я подавляю свои неловкость и страх и, проведя ладонью по руке Джексона, опять касаюсь его кисти. Опять сплетаю мои пальцы с его и поднимаю обе его руки к своей груди. Прижимаю ладонь к моему сердцу и говорю:

– Я хочу тебя, Джексон.

Что-то вспыхивает в его глазах.

– Даже зная, кто я?

Я ощущаю смятение.

– Я знаю, каков ты. Вот что имеет значение.

– Ты говоришь так сейчас, но ты понятия не имеешь, о чем просишь.

– Тогда покажи мне, – медленно шепчу я. – Дай мне то, чего я прошу.

Его зрачки расширяются, глаза темнеют.

– Не говорит так, если это не всерьез.

– Это всерьез. Ты нужен мне, Джексон. Ты мне нужен.

Он стискивает зубы, его пальцы рефлекторно сжимают мои.

– Ты уверена? – выдавливает из себя он. – Я должен точно это знать. Я не хочу пугать тебя, Грейс.

От страсти в его голосе, в его глазах мои колени дрожат, как у героини какого-нибудь любовно-исторического романа, но я не позволю себе облажаться сейчас, когда я так близко подошла к обретению того, чего хочу.

Когда Джексон так близок к тому, чтобы стать моим.

И я заставляю свои колени не дрожать и смотрю ему прямо в глаза. И говорю так громко и четко, как никогда в жизни:

– Джексон, меня пугает не то, что ты вампир. А то, что ты можешь сейчас уйти и я так никогда и не узнаю, как это бывает.

И не успеваю я осознать, что происходит, как Джексон оскаливает клыки, хватает меня, обхватывает руками, разворачивает спиной к себе, зарывается пальцами в мои волосы, отводит мою голову назад…

И вонзает зубы в мою шею.

Глава 48

В твоем кармане спрятан деревянный кол или ты просто рад меня видеть?

На секунду или две меня парализует паника. Я не могу ни чувствовать, ни думать, ни дышать и жду… жду боли, пустоты, смерти.

Но время идет, ожидаемой боли нет, в мою кровь перестает поступать адреналин, и я начинаю понимать, что то, что делает со мной Джексон – что бы это ни было, – совсем не больно. А даже очень и очень… приятно.

По всему моему телу, словно мед, разливается блаженство, внутри меня зажигается прежде неведомый мне огонь, мои колени подгибаются окончательно, и теперь меня держат только его крепкие руки, и я задираю голову еще больше, чтобы ему было удобнее.

Он издает тихий рык, отдающийся во всем моем теле, и мне кажется, что земля под моими ногами дрожит. Блаженство нарастает, меня охватывает трепет. Я прижимаюсь к нему еще теснее и невольно закрываю глаза.

Я отчаянно хочу чего-то большего – хочу Джексона и того, что он стремится то ли дать мне, то ли взять у меня. Но он владеет собой так хорошо, как я не могла себе и представить, ибо едва только наслаждение угрожает сокрушить, раздавить меня, он отстраняется и нежно проводит языком по следу укуса – от этой ласки меня накрывает лавина чувств.

Я продолжаю стоять, приникнув к нему, держась за него, зная, что только его руки не дают мне упасть, и чувствуя, как блаженство сменяется истомой, от которой я не могу даже разомкнуть веки, не говоря уже о том, чтобы отодвинуться от него хотя бы на шаг.

Будто бы мне того хотелось.

– С тобой все нормально? – тихо бормочет он мне в ухо, и в голосе его звучит такая теплота, какой я никогда еще в нем не слышала.

– Ты шутишь? – так же тихо отвечаю я. – Мне еще никогда не было так хорошо. Это было великолепно. Ты великолепен.

Он смеется:

– Да, когда ты вампир, большого количества плюсов это не дает, так что надо пользоваться теми, которые ты можешь найти.

– Ясное дело. – Я поворачиваюсь к нему, все так же не открывая глаз, поднимаю лицо, складываю губы для поцелуя и молюсь, чтобы он не отшатнулся от меня.

Он не отшатывается, а припадает губами к моим губам в нежном поцелуе, от которого у меня опять занимается дух. Текут мгновения, он чуть приподнимает голову, но я не перестаю ее держать.

Не желая отпускать его, этого парня, которому даны такая сила и такая нежность, желая, чтобы он подарил мне еще немного себя.

И он дарит мне себя, соприкасаясь со мной губами, водя языком по моей нижней губе, пока я наконец не нахожу в себе силы отпустить его.

Я отстраняюсь, медленно открываю глаза и вижу, что Джексон смотрит на меня и в его темных глазах горит такая страсть, что я не знаю, смеяться мне или плакать.

– Теперь никто не причинит тебе вреда, Грейс, – шепчет он.

– Знаю, – шепчу я в ответ. – Благодаря тебе.

В глубине его обсидиановых глаз вспыхивает удивление.

– Неужели ты думала… – Он осекается, когда пол под нашими ногами начинает ходить ходуном.

– Нам надо зайти в дверной проем, – говорю я, оглядываясь по сторонам в поисках ближайшей двери.

Но он только закрывает глаза, делает глубокий вдох, и подземные толчки затихают.

Я ошеломлена.

– Ты… – Мой голос срывается, я прочищаю горло и пытаюсь опять: – Землетрясения – это ты?

Он кивает и отводит взгляд.

– И сильные тоже? – спрашиваю я и чувствую, как у меня округляются глаза. – Все вообще?

– Прости. – Его пальцы гладят пластырь на моей шее. – Я вовсе не хотел причинять тебе вред.

– Я знаю. – Я поворачиваю голову и целую его ладонь, охваченная изумлением. Неужели можно обладать такой силой, чтобы в самом деле сотрясать землю? Это немыслимо, непостижимо. – Это случается часто?

Джексон качает головой и пожимает плечами – похоже, он так же озадачен, как и я сама.

– Раньше… такого не бывало.

– Раньше?

– До тебя. – Он крепче прижимает меня к себе. – Я давно научился владеть собой и своими силами. Мне пришлось это сделать, иначе…

– Разрушились бы города? – не без иронии спрашиваю я.

– Нет, так я бы не сказал. Но честное слово, теперь у меня уже все под контролем. Больше я не причиню тебе вреда. – Его губы скользят по моей щеке, по моей шее.

При первом же прикосновении его губ меня пронизывает жар. Это заставляет меня трепетать. Заставляет желать.

Я снова притягиваю его к себе, прижимаю его губы к своим и позволяю блаженству захватить меня целиком.

Поцелуй длится и длится, пока у нас обоих не пресекается дыхание. И нас охватывает безрассудство.

Я глажу ладонями его руки, плечи, спину, зарываюсь пальцами в волосы Джексона, и он издает тихий стон. И нежно кусает мою нижнюю губу, легко посасывает ее, так что внутри у меня вспыхивает фейерверк, как Четвертого июля.

Я хватаю ртом воздух, и Джексон отстраняется. Я пытаюсь его удержать, пытаюсь снова притянуть его к себе, но он просто гладит мои волосы и шепчет:

– Пойдем.

Он берет меня за руку и тянет в сторону своей спальни.

Я следую за ним – а как же иначе, – но тут вдруг замечаю, что здесь, в его читальном уголке, прежде таком аккуратном, теперь царит полный разгром.

Весь пол усеян книгами – одни из них лежат, другие стоят, третьи косо прислонились к мебели. Диван перевернут, богатый журнальный столик, который мне так нравился, разломан и превращен в щепки.

– Что… что здесь произошло? – выдыхаю я, нагибаясь и подбирая книги, лежащие на моем пути.

Джексон забирает их у меня и, качая головой, бросает на опрокинутый диван.

– Я пообещал тебе, что больше таких землетрясений не будет, – отвечает он. – Но мне нужно какое-то время, чтобы придумать, как взять под контроль все те чувства, которые ты вызываешь во мне.

– Это так ты учишься брать их под контроль? – Я перешагиваю через кучу обломков, похоже, оставшуюся от книжного шкафа, и пытаюсь притвориться перед самой собой, будто я не таю от его слов.

Он выворачивает меня наизнанку своим взглядом, сокрушает меня своим поцелуем. Но это… это заставляет меня думать, что, быть может… быть может, он чувствует ко мне то же, что и я к нему.

Он пожимает плечами:

– На сей раз земля почти не тряслась и окна не разбивались. Это явный прогресс.

– Думаю, да. – Я проглатываю нежность, расцветающую в моей душе, и вместо этого демонстративно смотрю на обломки дерева на полу. – Мне правда нравился этот журнальный столик.

– Я найду тебе другой, такой, который понравится тебе еще больше. – Он тянет меня за руку: – Пойдем.

Мы входим в его комнату, которая, к счастью, не пострадала так, как пострадал читальный уголок, и выглядит точно так же, как вчера, с теми же великолепными картинами на стенах и музыкальными инструментами в углу.

– Мне очень нравится эта комната, – говорю я, проведя рукой по комоду и подойдя к набору ударных инструментов. В прошлый раз я удержалась от искушения и знаю, что надо удержаться и на сей раз, ведь после того, что сегодня произошло, нам нужно много о чем поговорить.

Но прошло уже несколько недель с тех пор, как я сидела за подобным набором, как держала в руках барабанные палочки, и мне необходимо, просто необходимо дотронуться до них. Провести пальцами по коже этих барабанов.

– Ты играешь? – спрашивает меня Джексон, когда я кладу руку на один из том-томов.

– Раньше играла… – Я замолкаю. Сейчас мне не хочется говорить о моих родителях, не хочется привносить эту печаль в наш с Джексоном первый разговор после… того, что случилось.

Похоже, он это понимает – и прекращает свои расспросы. Вместо этого он улыбается, улыбается искренне, по-настоящему, и эта улыбка освещает его лицо. Освещает всю комнату. И все те темные и печальные воспоминания, за которые я слишком долго держалась.

И только увидев эту улыбку, я понимаю, сколько всего он недоговаривал, сколько всего утаивал, притом так долго.

– Может, ты хочешь поиграть на чем-то другом? – спрашивает он.

– Нет. – Я беру его за руку и тяну в спальню, к кровати, и жду, чтобы он сел, после чего плюхаюсь на другой ее конец. – Я хочу поговорить.

– О чем? – осведомляется он, и в его глазах появляется настороженность, которой в них не было с тех самых пор, как он меня укусил.

– Ну, не знаю. О погоде? – дразню его я, пытаясь изобразить беззаботность и сделать вид, будто все это меня не волнует. Пытаясь убедить себя в том, что тот факт, что парень, в которого я влюбляюсь все больше и больше, это вампир, способный в прямом смысле слова сотрясать землю, – это, в общем-то, пустяк.

Уголки его рта слегка приподымаются в улыбке, которую он тщится скрыть.

Не зря я изображала беззаботность, думаю я, пытаясь уложить в голове все то, что случилось за сегодняшний день. И за последние шесть дней. Потому что мне все еще чуть-чуть не по себе, я все еще чуть-чуть психую оттого, что позволила, чтобы меня укусил вампир, даже если этим вампиром был Джексон. И несмотря на то, что я испытала от этого такое блаженство, какого прежде не могла и вообразить.

Но сейчас не время психовать, ведь Джексон все еще остается на взводе, говорю я себе, и потому просто устремляю на него игривый взгляд и ложусь на своей стороне кровати.

Джексон поднимает одну бровь, глядя, как я устраиваюсь поудобнее, затем укладывается рядом. Но от меня не укрывается то, что при этом он старается не касаться меня.

Что совершенно неприемлемо – ведь сама я пытаюсь сократить расстояние между нами, а не увеличить его. Но я ценю то, что он прилагает такие старания, чтобы я не психовала. Жаль, что до него не доходит тот факт, что из нас двоих психую сейчас отнюдь не я.

Но поскольку мне хочется, чтобы из его глаз ушла настороженность, я решаю, что сейчас об этом пока лучше не говорить, и вместо этого спрашиваю:

– Ты слышал шутку о крыше?

– Что-что? – Он надменно приподнимает бровь.

– Неважно. – Я фальшиво улыбаюсь: – Она выше твоего понимания.

Он озадаченно смотрит на меня. Затем качает головой и говорит: