От его слов я смущенно краснею, но прежде, чем мне приходит на ум подходящий и чуть-чуть сексуальный ответ, Колдер оборачивается и кричит нам, что станцует YMCA прямо на наших задницах, если мы не поторопимся.

– У нас и правда нет времени, – говорит Реми и, повернувшись, торопится догнать Колдер и Флинта.

Хадсон улыбается мне, затем наклоняется для еще одного поцелуя. На сей раз его губы утыкаются в низ моего подбородка.

– Я поймаю тебя на слове, когда мы выберемся отсюда, – невнятно бормочет он.

– Если мы выберемся отсюда, – угрюмо отвечаю я, когда мы догоняем остальных и идем обратно к кузнецу и его печи.

Путь до кузницы занимает у нас всего несколько минут, несмотря на то что двое из нас бредут, шатаясь. Отчасти потому, что благодаря драконьему обмену веществ Флинт трезвеет чертовски быстро, а отчасти потому, что, пока никто не смотрел, я дала Хадсону выпить немного крови из моего запястья. Мне была невыносима мысль о том, что он страдает, хотя я и видела, что он уже начинает приходить в себя. Он, разумеется, далеко не на сто процентов восстановился с таким малым количеством выпитой крови, но я вижу, что его глаза и губы уже начинают принимать свой нормальный вид, и идет он теперь без моей помощи.

Когда мы возвращаемся к кузнецу, он говорит:

– У меня готов ключ. – Он окидывает нас взглядом, замечает, что у кое-кого из наших довольно потрепанный вид, и хлопает себя по огромному карману своей рубашки. – Он останется у меня, пока мы все не выберемся отсюда.

– У меня есть цветок, который тебе надо будет проглотить, чтобы сойти за мертвеца, – говорю я, показав на один из цветов, вытатуированных на моей ладони. – Решив, что ты умер, они вынесут твое тело из тюрьмы, и ты окажешься свободен. Но их у нас недостаточно, так что надо будет выбраться отсюда как-то иначе.

– Дай мне этот твой цветок сейчас, – говорит великан.

Я смотрю на Хадсона, который только кивает в ответ, затем думаю о том, как остро мне нужны эти цветы. Затем касаюсь татуировки на моей ладони… И едва не верещу от удивления, когда один из цветов слетает с моей ладони, как будто только и ждал, когда я позову его.

Карга заверила меня, что это сработает, несмотря ни на что. Тогда я не могла взять в толк, почему она так настойчиво это повторяла, но теперь понимаю. Или, во всяком случае, надеюсь, что понимаю. Она хотела сказать, что ее магия сработает в тюрьме, хотя вся остальная магия здесь бессильна.

Надеюсь, что она не ошиблась.

– Хорошая работа! – шепчет мне Хадсон, и я улыбаюсь – и из-за его британского акцента, и потому, что теперь его глаза стали немного яснее, чему я рада.

– Дай мне его! – рычит великан и, схватив цветок, бросает его себе в рот. Цветок так мал, что он глотает его, не жуя, и мы все отступаем, чтобы двадцатифутовый великан не свалился прямо на нас.

Однако… ничего не происходит.

Он не падает. Не умирает. И даже не выглядит сонным. А только злым.

– Ты обманула меня.

– Я не обманывала тебя! – отвечаю я. – Эти цветы точно должны сработать.

– Ты за это заплатишь, – рявкает Вендер. – Я никому не позволю обманывать меня.

– Не смей угрожать моей паре, – холодно говорит Хадсон, и сейчас его голос снова звучит как прежде. – Мы не обманывали тебя. Может быть, ты, ну, не знаю, невосприимчив к таким вещам.

– С какой это стати я невосприимчив?

– Не знаю. Может, потому, что роста в тебе двадцать футов и весишь ты целую тысячу фунтов, а это всего-навсего маленький цветок. А может, дело в том, что этот яд вообще не действует на великанов. Почем нам знать?

Сперва кажется, что великан, возможно, раздумывает над его доводами, но затем он вопит:

– Ложь! – и поднимает руку, словно готовясь прихлопнуть меня.

Я быстро касаюсь татуировки на ладони и достаю еще один цветок. Может быть, раз Вендер такой огромный, ему нужно больше одного цветка. Я не помню, чтобы я говорила Карге, что тот, кого мы хотим освободить из тюрьмы, великан.

Глаза Хадсона вспыхивают голубым огнем. Он пытается заслонить меня собой, но Колдер опережает его. Оказавшись передо мной, она выхватывает цветок из моей руки.

– Хочешь, я докажу, что мы не дурим тебя, чувак? – Она быстро кладет цветок в рот и съедает его.

– Колдер! – кричит Реми, бросаясь к ней. – Что ты наделала?

– То, что делаю всегда. – Она дерзко улыбается. – Спасла твою задницу… и еще как.

– Да, но…

Он осекается, потому что ее глаза закрываются и она падает ничком.

Я подхватываю ее, чтобы не дать ей растянуться на земле. Хадсон пытается забрать ее у меня, но он так избит, что его дыхание с шипением прорывается сквозь сжатые зубы, когда ее тело приваливается к его травмированному боку.

– Дайте ее мне, – говорит Флинт. – Я ее понесу.

– Ты пьян, – рычит Реми.

– Не настолько. Я уже в порядке.

Он берет ее на руки и взваливает на правое плечо – точно так же она несла его всего несколько минут назад.

– Ого, это… неожиданно. – Хадсон недоуменно смотрит на меня, но я в ответ только пожимаю плечами.

– А что нам делать теперь? – спрашиваю я, обращаясь ко всем.

– Может, оставим ее здесь, чтобы ее нашли тюремщики? – предлагает Вендер.

– Она отправится туда же, куда и мы, – отвечает Реми, и тон его не терпит возражений. – Мы ее не оставим.

– Конечно, не оставим, – соглашаюсь я.

Хадсон кивает и бросает предостерегающий взгляд на Вендера.

– Так вопрос не стоит.

– Меня же вы собирались оставить тут, – говорит Вендер, и, по-моему, у него делается обиженный вид.

– В тебе двадцать футов роста, и ты заводишься с пол-оборота, – рявкает Хадсон. – Это ты виноват, так что заткнись и не скули.

Вендер тут же никнет, и немудрено. Готова поспорить, что с ним еще никто никогда так не говорил.

– Мы по-прежнему должны придумать, что нам надо будет делать, – говорит Флинт.

– Я знаю, что нам делать. – Реми вздыхает.

– И что же? – спрашиваю я.

– План Б. – Он поворачивается к Флинту. – Передай мне пару этих мешков с деньгами. Чтобы провернуть это дельце, нам понадобятся все до последнего гроша.

– А как насчет меня? – спрашивает Вендер. – Мне идти с вами или как?

Реми пристально смотрит на него, затем делает знак Хадсону и говорит:

– Может, ты отдашь мне эти мешки?

Глава 137. Перевозчик на реке Стикс?

К моему удивлению, Реми ведет нас обратно в сторону камер.

Я думала, наша цель в том, чтобы оказаться выброшенными за пределы тюрьмы, так что возвращение кажется мне странным. Впрочем, нас пятеро, а цветок только один, так что, наверное, не стоит удивляться тому, что план Б включает в себя то, чего мы не предполагали.

Я не могу не гадать, подразумевает ли этот план использование моей новой татуировки, и спрашиваю:

– А мы попытаемся использовать мою тату?

– Пока еще нет, ma chere. Этот вариант еще более проблематичен. К тому же что до меня, то я по-прежнему вижу, что выберусь из этой жопы с помощью цветка. Если я должен снести тюрьму до основания при помощи моей магической силы, то почему я не видел этого в моих снах?

– Что-то я не пойму, – удивляюсь я. – Не все ли равно, как ты выберешься отсюда, если все равно окажешься на свободе?

Реми смотрит мне в глаза.

– Потому что, как я уже говорил, раз это верняк, то я не стану рисковать. Я выйду отсюда при помощи цветка и никак иначе. А поскольку ты не отдашь мне цветок, если сама не сможешь выйти на волю, значит, ясное дело, для этого должен быть другой путь.

Он не ждет моего ответа, а просто поворачивается и идет по дороге.

Что ж, ладно, в общем, я могу понять, почему он не хочет рисковать. Возможно, родись я здесь, я бы смотрела на это так же.

Но мне совершенно точно не нравится тот факт, что его план Б подразумевает, что нам придется отправиться в самую жуткую часть Ямы. Взглянув на Хадсона, я вижу, что он тоже от этого не в восторге – это видно по тому, как он то и дело внимательно оглядывает переулок. А также по тому, как старательно он избегает смотреть мне в глаза, как будто не хочет, чтобы я увидела, насколько ему не по себе.

– Мы уже почти пришли, – бросает Реми через плечо, и я надеюсь, что он знает, что говорит, потому что сама я ничего тут не вижу. Большая часть здешних магазинчиков и палаток начинают закрываться, и, поскольку времени остается все меньше, многие заключенные заблаговременно направляются в сторону своих камер – скорее всего, для того, чтобы случайно не опоздать и не попасть на целый месяц в Каземат. Если бы не наша одержимость планом побега, я бы наверняка делала сейчас то же самое.

Фонарей здесь нет, и я стараюсь не психовать из-за темноты. Остается успокаивать себя мыслями о том, что Хадсон и Флинт неплохо видят даже в темноте, но поскольку оба они не в форме, я очень надеюсь на то, что Реми знает, что делает.

Наконец мы доходим до конца переулка, и Реми нажимает на кнопки панели управлении. Это кажется странным, поскольку мы стоим перед кирпичной стеной без окон и дверей – ничего, кроме этого чудного интеркома, висящего прямо на кирпичах.

– Назовите свое имя и цель своего визита, – говорит из динамика громкий четкий голос.

– Ты знаешь, кто я, и, если твоя сеть не дала сбой, тебе наверняка известно, зачем мы здесь.

На том конце слышится смех.

– У вас достаточно средств?

– Ты что, хочешь сказать, что не слышал о пролившемся на нас золотом дожде? – В его тоне звучит явная насмешка, но тюремщик – или кто там сидит на другом конце – только фыркает.

Это еще раз напоминает мне о том, что к Реми здесь относятся не так, как к остальным. За те шесть дней, что мы находимся в этой тюрьме, я уже видела достаточно, чтобы понимать: если бы над этими вендиго так насмехался кто-то другой, то у него бы уже было вырвано горло или по меньшей мере оторвана рука или нога. Но Реми получает в ответ только смех. Странно осознавать, что по-своему эти малые любят его.

– Он сейчас занят, – говорит тюремщик. – Приходи позже.

– У меня осталось четыре часа, и он это знает. Так что не может быть никакого позже. Есть только сейчас. А посему открой и дай мне встретиться с Хароном.

С Хароном? Я смотрю на Хадсона, чтобы проверить, что думает об этом имени он, и в тусклом свете вижу, что на его лице написано такое же недоумение, какое испытываю я сама.

– Его зовут, как того Харона? Перевозчика душ умерших через реку Стикс? – спрашиваю я. Я хочу сказать, что эта отсылка к греческой мифологии кажется большой натяжкой, но ведь сейчас я стою в переулке с вампиром, драконом, ведьмаком, великаном и мантикорой. От моей старой реальности не осталось и следа.

– Черт возьми, нет, – со смехом отвечает Реми. – Он сам дал себе это имя, и это говорит о нем все, что нужно знать.

Это точно. Если хочешь сделать себе имя, то разве не лучше выбрать что-нибудь менее мрачное, чем Харон, перевозчик Аида?

Несколько нескончаемых секунд ничего не происходит. Никакого ответа, никакого треска, доносящегося из интеркома, вообще ничего. А затем, когда я совсем этого не ожидаю, слышится гулкий рокочущий звук.

– Что это? – спрашиваю я, инстинктивно придвинувшись поближе к Хадсону. Он улыбается мне такой широкой улыбкой, словно я только что преподнесла ему лучший рождественский подарок, и обнимает меня за плечи той рукой, в которой он не держит несколько мешков с деньгами.

– Все путем, – говорит он и кивком показывает на стену. – Посмотри.

Я смотрю туда, куда смотрит он, и с изумлением вижу, как кирпичная стена расходится в стороны и перед нами открывается ярко освещенный коридор, который патрулируют три огромнейших вендиго.

Реми проходит вперед и начинает разговаривать с ними, все так же сжимая в руках мешки с деньгами. Кузнец за моей спиной издает раскатистое ворчание, почти такое же громкое, как и звук, производимый шестеренками раздвигающейся стены, и его реакция меня не удивляет. Я пробыла здесь всего лишь шесть дней, и мне уже яснее ясного, что я не хотела бы иметь вообще никаких дел с этими вендиго. А он томится здесь целую тысячу лет.

– Все нормально, – говорит Флинт, успокаивая его… и всех нас. – У Реми все под контролем.

– Верно, – соглашается Хадсон, и, когда мешки с деньгами перекочевывают в руки вендиго, я чувствую, как он расслабляется рядом со мной.

Он смотрит на меня – на мою обнаженную руку.

– Мне нравится то, что ты сделала со своей робой, – поддразнивает меня он.

В обычных обстоятельствах я бы легко ткнула его локтем в ребра, но сейчас он так искалечен, что я боюсь даже касаться его, так что я просто смотрю на него, закатив глаза.

Его улыбка становится мягче, он наклоняется ко мне и тихо шепчет мне на ухо:

– А твоя новая тату нравится мне еще больше.

От этого шепота и его слов по моему телу пробегает дрожь.

– В самом деле?

– Да. – На этот раз его губы оказываются совсем близко от моего уха, они касаются чувствительной кожи моей мочки, и его теплое дыхание воспламеняет все нервные окончания, которые у меня есть. – Она очень сексуальная.

– Это ты очень сексуальный.

Эти слова вырываются у меня невольно. Но я не жалею о них, потому что его избитое лицо проясняется, сияет, как фейерверки, которые запускают четвертого июля.

Он обвивает рукой мою талию, затем прижимает мою спину к своей груди. Это хорошо, так хорошо. Он такой теплый, такой надежный и чертовски сексуальный. Его смех щекочет мое ухо, и он шепчет:

– А у тебя случайно не появились и другие татуировки, о которых мне следовало бы знать, а?

– Другие татуировки? – Я поворачиваюсь к нему и вижу лукавый блеск в его глазах, все еще распухших, но уже приходящих в норму. – Какие, например?

– Ну не знаю. Может быть, цветок на твоем бедре? – Его ладонь легко касается упомянутой им части тела, и моя кожа начинает гореть.

– Или пара крыльев на твоих плечах? – Он двигает свои ладони вверх к моим плечам и начинает массировать мои мышцы – а я и не подозревала, что они у меня болят. И в ответ я таю.

– Или сердечко на заднице с моим именем? – В его голосе звучат лукавые нотки, когда он двигает ладонь по моей спине вниз, к…

– Если ты шлепнешь меня по заду, – предупреждаю его я, – я заставлю тебя страдать.

Он смеется, затем со стоном хватается за свои ребра.

– Подумай, может быть, дело того стоит. Тем более что ты не отрицаешь, что у тебя есть такое сердечко.

– А с какой стати мне это отрицать? Мой зад – это самое подходящее место для такого, как ты.

Хадсон фыркает, но Флинт стонет.

– О боже. Не могли бы вы просто покончить с этим и угомониться? Некоторых тут тошнит от вашей сексуальной неудовлетворенности.

– Это не неудовлетворенность, дракон, – ворчит Хадсон, но в его словах нет злости. – Это любовная игра. Может, стоит дать Луке кое-какие инструкции на сей счет?

– В этом плане у Луки все в порядке, – отвечает ему Флинт. – Но спасибо за предложение.

Хадсон начинает говорить что-то еще, но тут Реми делает нам знак зайти в коридор, лишая Флинта возможности и дальше дразнить Хадсона.

– Нам дают аудиенцию.

– Харон? – спрашивает Вендер. В его тоне звучит изумление.

– Харон, – подтверждает Реми.

– Надеюсь, у тебя есть план побега.

Реми улыбается мрачной улыбкой.

– Это и есть мой план побега.

– Да. – Вендер вздыхает. – Я боялся, что ты так скажешь.

Глава 138. Обреченные

Я ожидаю, что вендиго проведут нас по коридору, но вместо этого они просто позволяют Реми идти куда ему надо – как будто у него здесь полная свобода перемещения или что-то в этом духе. Что ж, возможно, так оно и есть.

Как бы то ни было, мы идем по очень, очень длинному коридору, пока не доходим до золотых дверей. Сперва мне кажется, что они просто так покрашены, но когда Реми открывает перед нами одну из их створок, до меня доходит, что дело не в краске. Это настоящее золото… что очень мерзко.

Потому что у кого есть столько денег, чтобы сделать нечто подобное? И кто станет тратить деньги на двери из массивного золота внутри тюрьмы вместо того, чтобы кому-то помочь?

Когда мы входим, становится еще хуже. Все в этой комнате отделано королевским пурпуром и золотом, заставлено роскошной мебелью и дорогостоящей электроникой, короче, тут присутствуют все навороты, которые только можно себе представить.

Но гвоздем программы является стоящий в центре комнаты массивный золотой трон, покрытый пурпурными подушками. И на этом троне сидит ребенок, которому не больше десяти или одиннадцати лет.

Он одет в модный костюм, его пальцы унизаны кольцами, а на запястье красуется массивный «Ролекс». Я никогда не видела ничего подобного. У меня мелькает мысль о том, что он, должно быть, тоже заключенный, застрявший в этом гадюшнике не по своей вине, как и мы.

Но ничто здесь не говорит в пользу того, что он заключенный, даже двое охранников-вендиго, стоящие справа и слева от него. Но он все равно ребенок, и я не могу не спросить:

– Он в порядке?

– В порядке ли я? – переспрашивает он тонким детским голоском, самым наглым и мерзким, который мне когда-либо доводилось слышать.

– Познакомьтесь с Хароном, – говорит Реми, и в голосе его звучит явная ирония. – Когда люди наконец получают дозволение покинуть Этериум, именно он переправляет их на волю.

– Значит, он работает в этой тюрьме? – спрашивает Флинт, и я не могу понять, действительно он так думает или просто пытается разозлить этого мальца. Если последнее, то это ему определенно удается.

– Я прощаю тебя, дракон. Я владею этой тюрьмой, и никто в ней не может сделать ничего без моего позволения. И никто, определенно, не выходит отсюда, если Я. Их. Не. Отпускаю.

– Чего ты не делаешь, – говорит Хадсон, и надо отдать ему должное: когда он напускает на себя этот вид скучающего принца, который прежде так меня раздражал, он вполне может потягаться с этим сопляком в конкурсе на место самого большого пафосного мудака.

– А с какой стати мне это делать? – парирует Харон.

– Может, потому, что в этом и заключется смысл существования этой тюрьмы? – спрашиваю я. – Понеси наказание, искупи свою вину, и тебя освободят.

– Да, но кто может сказать, понес ли человек соразмерное наказание? Что он искренне раскаялся? – говорит Харон, пожимая плечами с особенно мерзким для десятилетнего пацана видом. – Осторожность не помешает.

– Особенно если ты хочешь быть полновластным хозяином в собственном королевстве, – замечает Хадсон. – Ведь правила так скучны.

Харон щурит глаза, будто пытается понять, насмехаются ли над ним или же он обрел родственную душу.

– Кто это там? – спрашивает он наконец.

– Это Хадсон Вега, мой господин, – отвечает Реми с напускным подобострастием, которое практически кричит, что здесь вам не тут.

Харон решает проигнорировать его дерзость и вместо этого сосредотачивает внимание на моей паре.

– Ах да, принц вампиров, восставший из мертвых. Добро пожаловать в мое скромное жилище.

Хадсон оглядывается по сторонам и, я уверена, думает сейчас о том же, о чем и я. А именно о том, что здесь нет ничего скромного – или такого, что говорило бы о наличии вкуса.

Харон делает паузу, ожидая ответа, но Хадсон не доставляет ему такого удовольствия. После минуты неловкого молчания, во время которой хозяин этой тюрьмы злится все больше и больше, Реми спрашивает:

– Теперь мы можем поговорить о цене, Чарльз?

– Харон! – резко ответствует малец. – Сколько раз я должен тебе повторять? Меня зовут Харон![9] – Звучит это омерзительно, лишь немногим менее омерзительно, чем если бы он бросился на пол и засучил от злости ногами.

– Извини, Харон, но не могли бы мы теперь поговорить о цене?

– Могли бы. – Малолеток злорадно зевает. – Но вы принесли недостаточно денег.

– Беллами сказал нам, что цена составляет сто тысяч с человека. У нас достаточно денег. – Он показывает на мешки с золотыми.

– Это старая цена. Новая куда выше. – Харон смотрит на Реми, как бы говоря: «вот облом».

– С каких это пор? – не унимается Реми. – Эту цену нам назвали час назад.

Харон пожимает плечами.

– Много чего может произойти за час.

– Что, например?

– Например, банковский перевод от короля вампиров, желающего, чтобы его сын остался в тюрьме. – Харон смахивает со своего плеча воображаемую пылинку. – Он уже заплатил целое состояние, чтобы поместить его сюда. Но сегодняшний взнос… Скажем так, этого достаточно, чтобы держать его здесь по меньшей мере триста лет.

Он переводит взгляд на Вендера.

– К тому же ты можешь представить себе, что будет, если он потеряет своего любимого кузнеца? И нашу маленькую королеву горгулий? – Он картинно содрогается. – Если вы от него ускользнете, его обуяет неуемная жажда убивать.

– Ты действительно так его боишься? – спрашивает Реми.

– Я никого не боюсь! – следует немедленный ответ. – Я аддонексус, и мы не боимся никого!

– Аддонексус? – шепчу я Хадсону, который бормочет вполголоса:

– Бессмертный ребенок предпубертатного возраста, одержимый манией величия.

Ну конечно. Это все объясняет. Может, кто-то скажет мне, способен ли этот самый ребенок сокрушить нас всех, просто-напросто чихнув?

– Тогда зачем препираться? Мы все знаем, что ты любишь деньги. А у нас много денег. – Реми делает знак Хадсону, который высыпает монеты из одного из мешков на пол. – Давай заключим сделку.

В глазах Харона вспыхивает алчность, и на секунду мне кажется, что это сработает. Но затем малец отрывает глаза от золотых монет на полу и пожимает плечами.

– Это вызовет бунт. Весь последний час мои люди жалуются, что молодой принц вампиров обобрал их до нитки.

– Каждая схватка из тех, в которых я участвовал сегодня вечером, была честной, – холодно говорит Хадсон.

– Думаю, есть только один способ выяснить это, не правда ли? – Он улыбается злобной улыбкой. – Полагаю, будет справедливо, если ты дашь моим людям возможность отыграть то, что ты у них забрал. Двойной выигрыш или ничего. Если ты сможешь побить великанов Мазура и Эфеса, то тебе достанется вдвое больше денег – достаточно для того, чтобы выкупить вашу свободу.

– А если не побью? – Хадсон поднимает бровь.

– Само собой, тогда я получу и тебя, и деньги.

– Действительно, само собой, – ехидно повторяет Хадсон. – Я…

– Это нечестное пари. – Я вмешиваюсь, чтобы не дать Хадсону сделать что-нибудь абсурдное – например, согласиться. Он же едва стоит на ногах. Он что, воображает, будто ему под силу победить двух великанов? Ну, нет, ни за что. – Только посмотри на него. Это никак нельзя будет назвать честной схваткой.

Харон вздыхает.

– Ну конечно – горгулья мутит воду. Вы всегда были докучливыми существами.

– Я бы не сказала, что стремление уберечь человека – это докучливость, – говорю я.

– Что ж, полагаю, каждый имеет право на свое мнение. – Его холодные серые глаза опять впиваются в Хадсона. – Ну, что, мы договорились?

Хадсон начинает соглашаться, но я опять вмешиваюсь и перекрикиваю его. У этого вампира вообще отсутствует инстинкт самосохранения.

– Нет, вы не договорились.

– Если не прекратишь, то окажешься в подземной темнице, – рявкает Харон.

– Не в первый раз, – огрызаюсь я.

– Ну все! Ты хочешь, чтобы схватка была более честной? Отлично, ты можешь драться вместе с ним.

– Что? – рычит Хадсон. – Нет!

– Ты только что потерял право голоса, – презрительно говорит Харон. – Ты хочешь обрести свободу? Вы двое можете сразиться за нее с моими великанами. А если нет, то не стесняйтесь, оставьте деньги и идите в свою камеру. Разговор окончен.

Он начинает вставать, но Реми машет ему рукой и говорит:

– Дай нам секунду.

Реми отводит нас в сторону, и мы с Хадсоном набрасываемся на него с огнем в глазах.

– Я не допущу, чтобы она вышла на арену с этой парочкой громил, – рычит Хадсон.

– Как и я, – огрызаюсь я. – Они покончат с тобой за две минуты.

– Спасибо за веру в меня.

Я закатываю глаза.

– Прости, но ты сегодня смотрел на себя в зеркало?

– Это единственный способ, – говорит нам Реми. – У нас не будет другого шанса. Он позаботится об этом.

– Я справлюсь, – говорит Хадсон ему… и мне. – В тот день, когда меня смогут побить два великана, я дам им вырвать мои клыки.

– Это плохая идея, – говорю я им.

– Очень плохая идея, – вступает в разговор Флинт.

– Верно, но на данном этапе хороших идей просто нет… – Реми возвращается к Харону. – Дай мне слово, и мы заключим сделку.

На что Харон отвечает:

– Мое слово нерушимо.

Они пожимают друг другу руки, я делаю долгий выдох и закрываю глаза. Мне нужна минута, чтобы успокоиться и собраться, после чего мы с Хадсоном сможем решить, что нам делать.

Но тут я вдруг слышу многоголосые крики и чувствую запахи жареного мяса и попкорна.

А затем кто-то дергает сзади мою тюремную робу, и, открыв глаза, я обнаруживаю, что падаю вниз, в центр огромной арены.

Глава 139. Когда тебе нужна праща, ее никогда не оказывается под рукой

Мне еще никогда так не хотелось превратиться в горгулью, как хочется сейчас. Не только из-за всех тех классных вещей, которые я в таком случае смогла бы сделать, чтобы выбраться из этой каши, а еще и потому, что в эту минуту мне совершенно необходимы крылья… иначе я вот-вот переломаю себе все кости.

Все. Кости. До. Одной.

И я ничего не могу с этим поделать – только закрыть глаза и ждать смерти.

Помню, как-то раз я читала, что убивает не падение, а отскок. Если твой парашют не раскроется и ты с размаху ударишься о землю, то ты должна вонзиться в нее. Ты все себе переломаешь, но если при приземлении ты не подскочишь, то есть вероятность, что ты останешься жива.

Поверить не могу, что я погибну от отскока – и притом по милости мерзкого бессмертного десятилетнего сопляка. Не так я рассчитывала завершить семидневное пребывание в тюрьме, но ничего не попишешь.

Я закрываю глаза и молюсь о том, чтобы это произошло быстро…

Однако Хадсон переносится быстрее, чем когда-либо, и, прежде чем я ударяюсь о землю, он оказывается там и подхватывает меня.

– Парашюты переоценены, – говорит он с задиристой ухмылкой. Но произносит он это немного невнятно и дрожит, когда ставит меня на землю.

Перенос отнял у него много сил, но он быстро мобилизуется.

– Думаю, ты порвал себе селезенку, когда провернул этот трюк в духе Супермена. – Я обвиваю рукой его талию, чтобы поддержать, пока он восстанавливает дыхание. Я знаю, мне надо его поблагодарить, но я слишком напугана, мне страшно, что он потратил слишком много сил на то, чтобы поймать меня.

– Селезенки тоже переоценены. – Он подмигивает мне.

– Что будем делать? – спрашиваю я.

Но прежде, чем он успевает ответить, через ограду перепрыгивают два великана – Мазур и Эфес. Когда они приземляются, сотрясается вся арена.

И я… в общем-то жалею о том, что Хадсон не дал мне упасть. Это была бы мучительная смерть, но она по крайней мере была бы быстрой. Думаю, теперь это максимум того, на что мы можем надеяться.

– Что мы предпочтем: быструю смерть или медленную и мучительную? – спрашиваю я Хадсона и по его уверенной улыбке вижу – он думает, что я пошутила. Но я не шучу.

– Нам надо их измотать, – говорит он, и да, это можно было бы счесть каким-никаким планом, если бы Хадсон только что не побил всех обитателей этой тюрьмы, а я бы не была обыкновенным человеком малого росточка.

Я оглядываю арену, ища место, где можно было бы спрятаться, пока мы не придумаем план получше, но вижу, что такого места тут нет. Вокруг только открытое пространство.

А еще я вижу, что мы находимся не на настоящей арене – да, тут есть зрители, сидящие на отгороженных канатами трибунах с пивом и попкорном в руках, но на этом сходство заканчивается. Это бальный зал – с богатыми шторами, роскошным ковром и затейливыми белыми люстрами, которые заблаговременно подвязали, чтобы в центре зала могли сражаться великаны.

Я не понимаю, что происходит – как все эти люди узнали о том, что они могут прийти сюда? И каким образом Харон мог успеть приготовить этот бальный зал для проведения схватки, если он понятия не имел, что она вообще состоится?

А что, если имел?

Что, если он все время знал? Но если да, то каким образом он мог это узнать?

Прежде чем мне удается найти ответ на этот вопрос, над нашими головами звучит голос Харона, приветствующего зрителей, пришедших на очередное представление «Битвы гигантов».

Великаны стоят в центре зала, играя мускулами на потеху зрителям и размахивая руками, пока Харон зачитывает их рост и вес. Рост Мазура составляет двадцать два фута при весе чуть более тысячи фунтов, а рост Эфеса равен двадцати футам, и он стройнее – весу в нем семьсот пятьдесят фунтов.

– Это что-то вроде боксерского матча, – говорит Хадсон.

– Нет, это не боксерский матч, – возражаю я, когда до меня наконец доходит правда. – Это Колизей, а мы с тобой – гладиаторы, которых скармливают львам.

– Ни за что не поверю, что он проделывает это в первый раз, – цедит Хадсон сквозь зубы, и в глазах его я вижу разгорающийся гнев.

Я тоже чувствую, как во мне нарастает ярость, поскольку понимаю, что все это обман. На самом деле никто не выходит отсюда на волю. Все те, кто, как полагал Реми, искупил свои грехи и выкупил свободу, просто-напросто оказались на этой арене. И стали очередными жертвами в Битве Гигантов.

– Это надувательство, – рычит Хадсон, когда и до него доходит, в чем тут фишка. Все, что обещают заключенным, все, ради чего они мучают себя – это просто еще одна ложь, чтобы сделать Харона богаче.

Вот ублюдок.

Мне хочется обдумать это, понять, как такое бесстыдное злоупотребление должностным положением может происходить под самым носом всего магического сообщества. Но времени на раздумья у нас нет. Зрителям надоело наблюдать за хвастовством великанов, им хочется действия – каковое, скорее всего, будет состоять в том, что нас двоих разорвут в клочья.

– Ты готова? – спрашивает Хадсон.

Я смотрю на него с таким видом, будто спрашиваю: «ты что, шутишь?»

– И близко не готова.

– Да, я тоже. – Он смотрит мне в глаза с кривой улыбкой. – Как бы то ни было, давай все-таки сделаем это.

– Ты ведешь себя так, будто у нас есть выбор, – говорю я ему, пока Харон быстро зачитывает правила проведения матча – и все они дают преимущества великанам. Что неудивительно.

Я немного подалась вперед и готовлюсь пуститься бежать.

– Если тебе нужно решить, где купить загородный дом: на Таити или на Бора-Бора – то у тебя есть выбор, – говорит он. – Это…

– Это то, через что нам надо пройти, чтобы получить возможность сделать этот выбор, – договариваю я за него.

– Хорошо, хорошо, – со смехом отвечает он. – Ты возьми себе Таити… – он показывает кивком на Эфеса, – а я возьму Бора-Бора. – Кивок в сторону Мазура. – Идет?

– Нет, – отвечаю я.

Но, когда звучит свисток, я делаю ту единственную вещь, которую могу сделать. Бросаюсь бежать и посылаю вселенной молитву, чтобы Таити не поймал меня.

Глава 140. Чем они крупнее, тем громче я реву

Кто бы мог подумать? Вселенная – это изменчивая, непостоянная стерва.

А может, она просто ненавидит меня – такая версия, как мне кажется, являет собой самое разумное объяснение этого кошмара.

Я бросаюсь прочь от Эфеса, как мы с Хадсоном и решили, и у меня уходит всего три секунды на то, чтобы понять, что руки у великана длиннее, чем я думала. Но, разумеется, к тому времени, как это доходит до меня, я, пролетев по воздуху, врезаюсь в боковую стенку и ударяюсь о нее плечом.

Меня пронзает боль, но я с грехом пополам встаю на ноги – как раз вовремя для того, чтобы увидеть, как Хадсон летит в противоположную сторону. Но он делает в воздухе сальто и приземляется на ноги, после чего немедля переводит взгляд на великана, а затем и на меня.

Я отвожу глаза от Хадсона и вижу, что Эфес снова мчится ко мне, в его разнокалиберных глазах полыхает жажда убийства. Я остаюсь на месте, но не потому, что я так решила, а потому, что меня парализовало. Меня сковал страх. Внимание Эфеса полностью сосредоточено на мне, он взмахивает огромным кулаком, как игрок в бейсбол, собирающийся попасть по мячу, и этот мяч – я.

Откуда ни возьмись появляется Хадсон и подхватывает меня, мы переносимся, и Эфес разворачивается на сто восемьдесят градусов, глядя нам вслед. Черт.

– Зачем ты это делаешь? – спрашиваю я. Голубые глаза Хадсона утратили свой обычный блеск, но он все еще держится на ногах. – Тебе нельзя зря растрачивать свои силы.

Не успеваю я произнести эту фразу до конца, как он со всех ног кидается на Эфеса. Тот размахивается, Хадсон переносится влево, затем опять влево и еще раз – так что великан вертится на месте. Это был хороший план, и он бы сработал, если бы Мазур не воспользовался тем, что внимание Хадсона отвлечено, и не лягнул его в бок.

Хадсон отлетает в сторону, и я издаю истошный крик, когда его тело врезается в стену, затем падает на землю, словно тряпичная кукла. Зрители исступленно вопят.

Должно быть, Эфес услышал мой крик, потому что он поворачивается ко мне и пускается бежать. У меня мелькает мысль: может, побежать в его сторону?..

Тогда он либо поймает меня, и этому кошмару придет конец, либо, если мне повезет, он в силу инерции не сможет быстро повернуть, и я добегу до противоположной стороны арены до того, как он сможет поймать меня. Это был бы хороший план… если бы не мои короткие ноги.

Я бегу, бегу изо всех сил, а Эфес просто замедляет свой бег и смотрит, как я пробегаю мимо. Он наблюдает за мной – затем размахивается, чтобы схватить.

Но прежде чем его гигантская лапища смыкается вокруг моих плеч, Хадсон опять переносится, хватает меня и уносит. Но на этот раз Хадсон наклоняется, упирает руки в колени и судорожно глотает ртом воздух.

– Хорошая – вдох-выдох – попытка. – Он сжимает мою руку. – Только тебе надо – вдох-выдох – держаться поближе к его ногам.

У меня округляются глаза. Он что, шутит? Я могла пробежать вплотную к ногам этого великана, но это ничего бы мне не дало. У меня нет времени объяснять про свои короткие человеческие ноги, потому что оба великана опять бегут на нас – и Хадсон мчится прочь, чтобы отвлечь их от меня.

А что, если я побегу у самой стены? Раз там у этого великана меньше места для маневра, то я смогу быстро откатиться в сторону. Это неплохой план, и я бросаюсь к ближайшей стене. Но, судя по скорости, с которой Эфес кидается за мной, ему по душе моя идея насчет бега вдоль стены.

Мое сердце колотится, потому что я бегу со всех ног. Я вижу, как ко мне приближается рука великана, и в последнюю секунду откатываюсь в сторону. И он промахивается. Но повода для радости у меня нет, поскольку я упустила из виду одну очень важную деталь. У него две руки.

Второй своей ручищей он хватает меня за талию и с силой трясет, а затем шваркает об землю. Это чертовски больно, все мое тело болит – и это еще до того, как он поднимает свою гигантскую ножищу, чтобы раздавить меня.

Я ухитряюсь откатиться в сторону, прежде чем он опускает ногу, чтобы растоптать меня в пыль, но я на волосок от смерти. Тем более что он поднимает вторую ногу и на сей раз касается моих волос. Я откатываюсь опять, но проделывать это долго я не смогу. Если я перекачусь еще раз, меня может стошнить.

Я смотрю, как Эфес опять заносит свою мерзкую ногу, чтобы раздавить меня – и на этот раз я уже ничего не могу сделать. Я закрываю глаза, сворачиваюсь клубком, но в последний миг Хадсон отрывает меня от земли, прижимает к своей груди и переносится прочь от опасности.

Едва мои ноги касаются земли, он переносится снова, увлекая великанов в центр арены. Я не могу понять, почему он не перенесся через всю арену, но затем до меня доходит. Он перенесся в середину арены, потому что перенестись дальше он просто не мог.

Я успеваю подумать об этом всего секунду, потому что Мазур бьет его кулаком в живот – и он отлетает в сторону. Он не смог перенестись, чтобы избежать этого удара, настолько он обессилен.

И настолько плохи наши дела.

Я не могу оторвать глаз от Хадсона и не замечаю, что Эфес находится всего в двадцати футах от меня, пока не становится поздно. Я бросаюсь бежать, но он бьет меня наотмашь тыльной стороной ладони, я подлетаю и с силой ударяюсь о землю. И у меня не остается сил даже для того, чтобы встать.

Как в тумане я осознаю, что я приземлилась всего футах в десяти от того места, где лежит Хадсон лицом вниз. Земля трясется – это к нему бежит один из великанов, – и я заставляю себя встать на колени. Я не знаю, что планирую сделать: у меня мелькает мысль о том, что я должна оттащить Хадсона в сторону, но это невозможно. У меня нет сил встать, и вместо этого я в ужасе смотрю, как Мазур заносит ногу над телом Хадсона.

Я кричу так громко, как только могу – должна признаться, это не очень громко, поскольку мне так больно, что я едва могу вдохнуть. Но прежде чем Мазур успевает пнуть Хадсона, тот подлетает в воздух на двадцать футов и бьет великана в нос.