Тем пиратам, которые орудовали в открытых водах, а их корабли находились вдали от берега и были вне зоны видимости, требовалась определенная степень сотрудничества друг с другом. В конце XIII века пираты Аравийского моря, омывающего западное побережье Индии, пытались обнаружить, перехватить и преодолеть оборону торговых судов, большинство из которых держались у берега из соображений безопасности. Известный путешественник Марко Поло вспоминал:


Из области Мелибар [Малабар], да еще из другой, что подле и зовется Гузуратом [Гуджаратом], каждый год более ста судов выходят другие суда захватывать да купцов грабить. ‹…› Иные из этих судов отделяются от других, плавают и там и сям, выжидают. ‹…› [Но иногда] соберутся словно отряд; один от другого станет милях в пяти… как завидят судно с товарами, зажигают огни и подают друг другу знаки; и оттого ни одному судну тут не пройти, всякое перехватят{59}.


Марко Поло описал также ответные меры со стороны этих ранних мореходов: «Купцы знают разбойнические обычаи… снаряжаются и изготовляются хорошо… защищаются храбро и разбойникам вред наносят»{60}. Тем не менее многие корабли все же становились жертвами пиратов{61}.

Для более инициативных пиратов и каперов или для тех, кому надоедали бесплодные ожидания какого-либо судна на горизонте, формула успеха могла заключаться в курсировании вдоль берегов, известных своим плотным движением и слабой защитой. Если пират или капер считал себя достаточно сильным либо в его распоряжении был небольшой флот, он мог также совершать набеги на прибрежные деревни и небольшие города — не без риска, но с тем преимуществом, что место известно ему заранее. Для христианских и мусульманских корсаров Средиземноморья набеги на побережья были обычной стратегией: захват местных жителей, которых затем продавали на невольничьих рынках, был частью их особой бизнес-модели.

Порой, если неудачливому пирату случалось нарваться на военный корабль, выполнявший антипиратскую операцию, тогда охотник превращался в добычу. Другим риском для блуждающего в поисках жертвы пирата было истощение запасов воды и провизии вдали от дружественных берегов. Особенно уязвимыми в силу многочисленности экипажей оказывались галеры, выходившие в море на долгое время: помимо значительного числа моряков и солдат на них обыкновенно находилось более сотни гребцов, которых надо было кормить и поить. Например, легкая галера с командой в двести человек, включающей гребцов, моряков, солдат и командиров, которые потребляли около 90 галлонов (340 л) воды в день, обычно везла от 800 до 1500 галлонов (от 3000 до 5600 л){62}. Это значит, что максимальная продолжительность плавания до истощения запасов воды составляла всего около двух недель. Так как капитаны корсарских судов постоянно зависели от погодных условий, они не всегда могли добраться до безопасных гаваней для того, чтобы пополнить запасы. Например, в 1404 году сильные штормы помешали флоту кастильского корсара дона Перо Ниньо, состоявшему из нескольких хорошо укомплектованных оружием и людьми галер, вернуться в Испанию: флот прибило к пустынному острову близ Варварийского берега. Сумев растянуть запасы воды на двадцать дней (что само по себе поразительно), Перо Ниньо убедил свою отчаявшуюся и изнывавшую от жажды команду попытаться пополнить припасы на враждебном Варварийском берегу, хотя там их могли подкараулить в засаде и уничтожить. Но в тот день удача сопутствовала Перо Ниньо: когда приблизилось ополчение мусульман, корсары уже успели наполнить бочки{63}. Галерам удалось отплыть, никто из экипажа не был схвачен или ранен, но они находились на волосок от гибели. Этот случай показывает, насколько опасной была жизнь пирата или корсара — даже до того, как им удавалось обнаружить добычу.

Завладеть добычей

Пираты из голливудских фильмов обычно запрыгивают на палубу атакуемого корабля, чтобы затеять отчаянную схватку на рапирах, саблях, кинжалах, пистолетах и мушкетах. Но реальные пираты по большей части надеялись избежать кровопролитной стычки и делали ставку на «шок и трепет», как сказали бы мы сегодня, стараясь подчинить жертву без единого выстрела. Как пишет историк Питер Эрл, «важна была ценность добычи, а не слава»{64}. При этом, конечно, не все пираты стремились уклониться от схватки. Викинги, например, считали себя воинами и мечтали погибнуть, сражаясь. Насколько можно судить по скудным источникам, то же самое можно сказать и об оранг-лаутах, и о пиратах вокоу. Описаны даже случаи, когда пираты решались на самоубийственную атаку, вызывая огонь неприятеля на себя{65}, что скорее отвечает представлениям о регулярных вооруженных силах. Но это были исключения: большинство «обычных» пиратов надеялись добиться своего, просто подняв пиратский флаг.

Часто они приближались к ничего не подозревающему судну под флагом законопослушного торгового корабля, а затем внезапно меняли его на печально известное черное знамя с черепом и скрещенными костями либо на какой-то местный эквивалент — это был самый надежный способ привлечь внимание другого корабля. Испуганная команда, как правило, сдавалась без боя, в надежде выжить после этой встречи, даже если она означала утрату их имущества и корабля. Простое сравнение численности экипажей показывает, что любая попытка противостоять пиратам была безнадежной. В то время как людей на торговое судно набирали экономно и обычно не больше пары дюжин рук, команда пиратского корабли почти всегда была намного больше и состояла из хорошо обученных и закаленных в боях моряков-воинов. Уже сам вид пиратов, теснящихся за фальшбортом и размахивающих смертоносным оружием, включая кортики и сабли, их крики и угрозы, должно быть, становились тяжелым испытанием для команды торгового судна. Чувство абсолютного ужаса и понимание, что разбойники проявят милосердие лишь в том случае, если им не будут препятствовать, приводили к тому, что экипажи отказывались вступать в бой, несмотря на приказ капитанов. Иными словами, пираты побеждали в психологической битве, не рискуя собственными жизнями, — именно на это они и рассчитывали. Долгий методичный грабеж, следовавший за захватом корабля, обычно был продолжением этого эффекта шока и трепета. Успешно взяв судно на абордаж, пираты, как правило, демонстрировали настоящую жестокость, подкрепляя своим поведением идею бесполезности сопротивления.

Однако избежать сражения удавалось не всегда. Если нападение на корабль встречало серьезное сопротивление, столкновение перерастало в кровавый ближний бой. Как раз такой бой между небольшим отрядом викингов и огромным мусульманским судном произошел в начале 1150-х годов в Средиземном море. Ярл[12] Рёгнвальд Кали Кольссон совершал паломничество в Рим и Святую землю в сопровождении епископа по имени Вильям. Несмотря на благочестивую цель путешествия, ярл не усматривал ничего плохого в том, чтобы ограбить встретившихся на пути «безбожных» мусульман — совесть свою он успокоил клятвой отдать половину добычи бедным. Мусульманское судно, встреченное его флотом из девяти ладей где-то у берегов Сардинии, выглядело устрашающе — викинги, приняв его поначалу за гряду облаков, идентифицировали затем как дромон[13] — крупную галеру. Грозный неприятель имел мощную оборону, и епископ предупредил ярла: «Думаю, сложно будет встать рядом с ним борт о борт. ‹…› В лучшем случае зацепишься за его планширь топором, и тогда они обольют тебя серой и кипящей смолой с ног до головы»{66}. Епископ, скорее всего, имел в виду разновидность знаменитого греческого огня — горючей жидкости наподобие современного напалма, которую метали во вражеское судно при помощи сифонов, работавших от нагнетательных насосов. Чтобы одолеть мощного врага, викинги воспользовались многочисленностью своего флота. Пока одни ладьи пускали ливни стрел по дромону, отвлекая его команду, другие быстро приближались к судну — важно было выиграть время, так как сифоны нельзя было наклонить настолько, чтобы поразить цель в непосредственной близости. Затем последовал жестокий ближний бой: «Люди на дромоне, сарацины… среди них изрядная доля чернокожих… оказали серьезное сопротивление» — настолько ожесточенное, что в итоге викинг Эрлинг заработал свое прозвище. «Запрыгивая на борт дромона, Эрлинг получил ужасную рану в шею ближе к плечу, и впоследствии она зажила так неудачно, что до конца жизни викинг ходил, склонив голову набок, отчего стал зваться Эрлинг Кривошеий». В конце концов викинги одержали победу, убив почти всех, кто был на борту дромона, за исключением одного высокого воина, которого посчитали предводителем сарацин, и нескольких других, взятых в плен. Ограбив дромон, викинги подожгли его, а ярл Рёгнвальд восславил успешную битву и храбрость Эрлинга поэмой, в которой похвалы удостоились и противники: «Доблестный Эрлинг, метатель копья, с жаром победным бросился он на корабль со стягом кровавым: воинов черных и храбрых мужей мы либо пленили, либо убили, наши клинки обагрив»{67}.

Даже отважному кастильскому корсару дону Перо Ниньо не всегда удавалось уклониться от сражения. В 1404 году его галеры провели несколько дней в засаде у одного острова близ Туниса в надежде подстеречь какое-нибудь мусульманское судно. Однако мимо так и не прошел ни один корабль. Потеряв терпение, Перо Ниньо решил, наконец, направиться прямиком к самому Тунису — поступок весьма дерзкий, если принять во внимание защитные сооружения порта. Тем не менее в Тунисе людям Перо Ниньо удалось застать врасплох одну галеру и убить или пленить всех, кого они на ней обнаружили. Затем корсар и его команда напали на огромное тунисское торговое судно. Здесь Перо Ниньо совершил оплошность: хотя тунисский корабль отступил в узкий пролив, он не прекратил преследование, а продолжил. Едва нос его галеры столкнулся с кормой торгового судна, Перо Ниньо немедленно запрыгнул на борт, вероятно решив, что он первый из большого абордажного отряда. Однако при столкновении с массивным галеасом[14] его собственное небольшое судно отбросило назад, так что команда корсара не сумела подняться на борт. Верный адъютант и биограф Перо Ниньо Гутьерре Диас де Гамес утверждает, что оказавшийся на палубе вражеского корабля корсар бился, как лев, пока его корабль не вернулся в прежнее положение и товарищи не поспешили ему на помощь. Впрочем, спасение храброго, но опрометчивого капитана, пострадавшего от собственной поспешности, было не единственной проблемой: из-за узости пролива вдоль бортов обоих судов со стороны берега образовалась толпа тунисских моряков и солдат. То, что обещало стать победоносным набегом, превратилось в отчаянную борьбу за выживание: «Столь велика была толпа, что стрела не могла упасть промеж них, не найдя жертву, как и каждый ружейный выстрел не мог миновать цель»{68}. В конце концов серьезно раненный Перо Ниньо сумел вскарабкаться на свое судно, которое взяла на буксир галера его кузена и вывела из пролива. Несмотря на некоторые художественные вольности, Диас де Гамес точно описывает особый характер абордажа хорошо подготовленного к самообороне вражеского судна: кровопролитие, хаос, бедлам, а в данном случае немалую роль сыграли жители порта.

В северных водах в этот период не было специализированных военных кораблей вроде галер. И купцы, и пираты плавали на неуклюжих коггах, снабженных боевыми платформами; экипажи их были вооружены кинжалами, мечами, топорами, пиками, луками и арбалетами, а в некоторых случаях и новинкой того времени — аркебузами, довольно тяжелыми, громоздкими и ненадежными (к тому же очень дорогими) фитильными ружьями, которые заряжались с дула{69}. В известном смысле такие огнестрельные орудия часто уравнивали шансы в обычном одностороннем столкновении между бдительным ганзейским торговым судном и пиратским кораблем: преступникам не всегда удавалось достичь своей цели. В 1391 году несколько кораблей виталийских братьев напали на огромный когг из Штральзунда, предполагая, вероятно, что самого их вида будет достаточно для того, чтобы заставить купцов покориться. Но, к удивлению пиратов, многочисленная и хорошо оснащенная команда штральзундского когга вступила в ожесточенную схватку. Штральзундцы не только храбро отразили попытки пиратов взять их на абордаж, но даже перенесли бой на палубы пиратских кораблей. Хотя масштабная рукопашная схватка должна была стать весьма кровопролитной, штральзундцы вышли из нее победителями и захватили более сотни пиратов{70}. Так как у них не было при себе достаточного количества цепей и кандалов, мстительные победители попросту засунули своих пленников в большие бочки, так что из сделанных в них отверстий только головы торчали. Дальше эти бочки с человеческим грузом везли, как обычные, — с полнейшим пренебрежением к сохранности того, что внутри{71}. Плененных виталийских братьев достали из бочек, когда корабль в целости вернулся в Штральзунд, — лишь затем, чтобы спустя несколько часов обезглавить их{72}.

Набеги на побережье

Пираты нападали не только в море — существовало также привилегированное пиратство в виде настоящих флотов, больших и малых, способных проводить широкомасштабные десантные операции и на суше. Во времена Аббасидского и Фатимидского халифатов (750–1258) сарацинские пираты регулярно устраивали организованные набеги на средиземноморские берега христианского мира — от греческих островов до Франции и Испании. В 838 году, например, флот пиратов-сарацин напал на Марсель, разграбил город и предал его огню. Также сарацины разорили церкви и монастыри, а священников, монахинь и мирян захватили в плен, чтобы получить за них выкуп или продать на невольничьих рынках{73}. Во время другого нападения, случившегося четыре года спустя, в октябре 842 года, сарацины проплыли 30 км вверх по устью реки Роны до Арля, сея разрушения и не встречая сколь-нибудь организованного сопротивления{74}. То был не первый и не последний набег на Арль: сарацины продолжали возвращаться сюда до 973 года, когда войска графа Арльского Вильгельма I вступили с ними в бой и разбили. Но сарацинам было недостаточно французских берегов: 27 августа 846 года крупный пиратский флот напал на Рим. И пусть пираты не смогли проникнуть за мощные стены самого города, для них нашлось достаточно добычи в богатых и незащищенных виллах на окраинах и в базилике Святого Петра{75}. Впрочем, захватчики не успели насладиться своим новоприобретенным богатством: по пути домой их суда предположительно затонули в «ужасном шторме», так как сарацины «поносили своими скверными устами Бога, Господа нашего Иисуса Христа и его апостолов», как благочестиво записано в Бертинских анналах{76}. Говорили даже, что часть сокровищ, похищенных из базилики, впоследствии вынесло волнами к берегам Тирренского моря, где их и обнаружили — вместе с трупами все еще цеплявшихся за них пиратов, — а впоследствии триумфально доставили в Рим. Но, вероятно, это все же скорее благочестивое принятие желаемого за действительное, чем изложение фактов.

Прошло не так уж много лет, когда сарацины и христиане вновь сошлись в схватке. В сентябре 869 года сарацинский флот, напавший на Камарг, сумел застать врасплох и пленить почтенного архиепископа — Роланда Арльского. По иронии судьбы священника схватили как раз в тот момент, когда он занимался проверкой антипиратских мер защиты побережья. Как обычно в случаях захвата знатных пленников, за него запросили и получили выкуп. К несчастью, престарелый Роланд умер прежде, чем его успели вызволить. Сарацины, верные своему слову, передали христианам труп архиепископа, усадив его в кресло в полном облачении.

Но не только средиземноморское побережье христианского мира страдало от крупномасштабных разрушительных рейдов. На севере тем же самым занимались викинги. Поначалу нападения происходили в ходе небольших экспедиций через Северное море к британским, ирландским и франкским берегам — в основном с целью разведки прибрежных зон и пригодных для прохода кораблей речных систем. Обычно в таких походах участвовало всего десять — двенадцать кораблей с командой общей численностью до пятисот человек{77}, по существу это были грабительские налеты{78}. Первый такой набег, как сообщается, произошел против Портленда на побережье Дорсета в 787 году:


Тогда король Беорхтрик взял в жены дочь короля Оффы. И в его дни впервые приплыли три корабля, и герефа [должностное лицо короля] поскакал к ним и хотел отвести корабельщиков в королевский город, поскольку он не знал, кто они такие; и его убили. Так впервые корабли данов приплыли в землю англов{79}.


Ошибку не заподозрившего опасности магистрата — королевского герефы Беадухерда, который принял пиратов за честных торговцев, можно понять, так как в ту эпоху «купцов не всегда можно было отличить от разбойников»: довольно часто это были одни и те же люди, которые решали, заниматься им торговлей или грабежом, в зависимости от обстоятельств{80}. Но ошибка оказалась смертельной. Первоначальное замешательство по поводу мотивов «гостей» уступило место настоящему потрясению, когда в 793 году викинги разграбили знаменитый монастырь Линдисфарн.



1. Драккар (ладья викингов). Корабли этого типа использовались в пиратских набегах, таких как нападение на Линдисфарн



То нападение было словно гром среди ясного неба: в тот день с утра ни у кого из монахов не было ни малейшего предчувствия беды. Так как никто не ждал опасности с моря, дозорных на посту не было, и некому было предупредить о грядущем. Вероятно, стремительно приближавшиеся ладьи вызвали любопытство, а потом страх — но к тому времени уже поздно было что-то делать, кроме как бежать. Английский хронист и монах Симеон Даремский сообщает:


…в церкви Линдисфарна, проникнутой духом тоски и запустения, царили кровь и разруха, не осталось камня на камне. [Они] попрали святыни своими нечистыми ногами, распотрошили жертвенники и похитили все сокровища церкви. Кого-то из братии они умертвили, кого-то забрали с собой в цепях, а большую часть раздели догола, надругались и изгнали из врат, иных же утопили в море{81}.


Ужасающее нападение на Линдисфарн стало переломным моментом истории, после которого мир, казалось, стал другим, — это было начало «эпохи викингов».

Неудивительно, что нападение на церковь воспринималось как проявление религиозной ненависти, «жажды христианской крови», по образному выражению исландского писателя Магнуса Магнуссона{82}. Но сами викинги рассматривали церкви и монастыри как места, где рассчитывали найти немало добра, которое можно унести, и это делало их набеги прибыльными и выгодными{83}. В религиозных центрах вроде Линдисфарна происходили не только церковные службы, там находились производственные мастерские и проживали высококлассные ремесленники, в том числе золотых и серебряных дел мастера. Они создавали изящные художественные произведения для украшения алтарей, реликвариев и молитвенников; на фоне средневекового ландшафта — с крестьянскими дворами, маленькими деревушками и относительно небольшими городами — монастыри были самым подходящим местом для хранения всего, что имело экономическое или культурное значение{84}. И наконец по иронии судьбы, поскольку монастыри строили на островах или вдоль береговой линии, чтобы обезопасить святые места от постоянных войн на суше, они оказывались не только богатой, но и легкой добычей для морских разбойников. Так что не вера (религия), а жадность (мародерство) заставляла викингов нападать на беззащитных монахов и священников.

Непрерывные династические распри и сопутствующие им гражданские войны во Франции и Германии были на руку викингам, создавая условия для все более дерзких нападений в самом центре континента без опасений встретить скоординированную оборону. Ученый монах Эрментарий Нуармутьеский в 860 году описывал ужасающую картину: «Число кораблей растет; бесконечный поток викингов не прекращается. Повсюду христиане становятся жертвами резни, пожаров и грабежей. Викинги покоряют все на своем пути, не встречая сопротивления»{85}. В 885 году крупные силы порядка 30 000 человек на 700 кораблях под предводительством Сигфреда, вождя данов, взяли в осаду сам Париж. Это был третий раз, когда викинги отважились на подобное предприятие, впрочем в данном случае не добившись привычного успеха. Немногочисленные, но решительные защитники под умелым руководством графа Эда Парижского — двести профессиональных бойцов и городское ополчение — смогли вопреки всем ожиданиям отбить нападение грозных воинов.

Пираты восточных морей тоже устраивали грабительские налеты в духе викингов, правда в более поздний период. Когда в XV веке японские разбойники высадились на китайском побережье, «Хроники империи Мин» свидетельствовали: «Японцы коварны от природы. Они часто перевозят на своих кораблях японские товары и оружие. Они снуют вдоль побережья, то появляясь, то исчезая. При первой возможности они достают оружие и предаются безудержному грабежу. В ином же случае они предлагают купить у них товары в знак уважения»{86}. Опять же отличить торговцев от разбойников было трудно, потому что часто это были одни и те же люди. Как и в случае с викингами, поначалу довольно спонтанные налеты вскоре переросли в крупномасштабные прибрежные рейды с участием десятков или даже сотен кораблей. Кроме того, пираты заходили в судоходные реки, чтобы грабить города, расположенные на удалении от морского берега и не предпринимавшие антипиратских мер. Если набеги не встречали решительного отпора, они быстро превращались в сухопутные войны, которые даже давали начало империям. К примеру, у буддийского монаха Сюй Хая было больше общего с вождем викингов, чем с обычным пиратским капитаном: весной 1556 года он отправил в порты и селения на обеих сторонах реки Янцзы два отряда вокоу численностью в несколько тысяч человек, которые безжалостно разоряли, насиловали и убивали местных жителей. Сопротивление им оказывалось слабое и сводилось оно к неэффективным действиям местных ополченцев. К несчастью для жертв, хорошо обученные регулярные войска правительства были заняты боевыми действиями с грозными монголами на севере Китайской империи{87}. После налетов, однако, пираты постоянно ссорились друг с другом из-за дележа добычи{88}. Это их и погубило. После года успехов пираты были истреблены вернувшимися регулярными правительственными силами под умелым командованием генералов Ху Цунсяня и Юань О. Чтобы сократить число пиратов прежде чем вступить с ними в бой, генералы прибегли к хитроумной тактике:


Ху, сочтя, что в данных обстоятельствах брать нужно хитростью, а не силой, заманил разбойников на лодку, груженную более чем сотней кувшинов с отравленным вином, на борту которой под видом поставщиков провианта находились два надежных солдата. Едва завидев неприятельский авангард, те бежали. Разбойники же, захватив отравленное вино, сделали привал и устроили попойку. Некоторые умерли{89}.


И все же, когда дело доходило до тактики сражения, викинги и вокоу имели перед оборонявшимися преимущество, поскольку могли выбирать, куда нанести удар. Они проводили прибрежные разведывательные операции, высаживали десант для защиты плацдарма, а затем продвигались вглубь территории и в ходе флангового маневра нейтрализовали обороняющиеся силы. Там, где это было возможно, налетчики использовали системы судоходных рек. Викинги часто плыли вверх по Рейну, Сене, Луаре и Гвадалквивиру, чтобы попасть в населенные пункты вроде Кёльна, Трира, Парижа, Шартра и Кордовы. Подобным образом и флот вокоу проникал вглубь Китая, используя крупные речные системы и сети каналов для нападения на внутренние районы. Очевидец тех событий Сю Цзе вспоминал, что поначалу «пираты только похищали людей и вынуждали их родственников платить за них выкуп. Затем они заняли наши внутренние районы и остались там, где были, убили наших военачальников, напали на наши города и лишили нас всякой надежды»{90}. Похождения викингов и вокоу, безусловно, разительно отличались от тех морских стычек, которые обычно ассоциируются с пиратством. Невольно задаешься вопросом: когда пираты перестают быть пиратами и становятся чем-то иным, строителями империй например? Тем не менее, если под пиратством понимать грабеж, похищения, насилие в море или с моря без законных на то оснований, очевидно, что викинги и вокоу в период Средних веков и раннего Нового времени были не кем иным, как пиратами.

Пиратское насилие

Насилие, применяемое пиратами, прежде всего предопределялось их «бизнес-моделью»: если экипаж и пассажиров брали в плен ради выкупа, как это делали, например, средиземноморские корсары, малайские оранг-лауты и японские вокоу, то с пленниками обращались достаточно хорошо — это были «ходячие деньги». С другой стороны, если главной целью был грабеж, то жизням пленников угрожала серьезная опасность, особенно если они давали пиратам отпор и тем самым вызывали их гнев. Женщин к тому же могли изнасиловать. Несмотря на то что среди пиратов были те, кто прибегал к насилию ради удовольствия, большинство все же применяло его как способ решения конкретной задачи: пытка, например, использовалась для того, чтобы получить сведения о спрятанных сокровищах.

Проявления жестокости имели своей целью не только получить как можно больше добычи, но и донести важный сигнал, адресованный, во-первых, самим пиратам, во-вторых — всем, кто плавает по пиратским водам или живет в регионах, которые они часто навещают, в-третьих — врагам, их флотам, ополчениям, судебным и полицейским чиновникам. В первом случае акты насилия помогали «тимбилдингу»: в них участвовала бóльшая часть пиратов, что делало их соучастниками преступления и усложняло дезертирство. Во втором случае пытки оказывали психологический эффект, наводя людей на мысль «на их месте мог быть я», особенно когда новости об истязаниях, зачастую искаженные и раздутые, достигали гаваней и портов. Сигнал воспринимался однозначно: лучше не оказывать никакого сопротивления и не прятать никаких ценностей, так как последствия этих действий окажутся невообразимо ужасными. С помощью реальных или вымышленных изуверств пираты создавали образ «кровожадных, безжалостных головорезов», которым нельзя противостоять{91}. В третьем случае жестокость пиратов заранее отвращала от всяких попыток дать им отпор. В частности, правительственные чиновники в удаленных местностях, которые не могли рассчитывать на поддержку регулярных армий или военных кораблей, дважды подумали бы, прежде чем помыслить о каких-либо мерах против пиратов, действующих в их порту или провинции: риск самым страшным образом расстаться с жизнью был слишком велик. Ополчения, которые собирались из местного населения, тоже, как правило, не желали вступать в схватку с закаленными в боях пиратами. Они наверняка согласились бы с известной поговоркой: «Кто бежал с поля битвы, доживет до следующей». В любом случае всем, кто мог оказать сопротивление, пираты стремились внушить мысль: если ты нам враг, берегись.

Борьба с пиратством на суше

Для искоренения пиратства применялись самые разные стратегии. Разбойников преследовали на море и на суше, подкупали деньгами и амнистиями, склоняли к сотрудничеству в борьбе с пиратством, а иногда насильственно переселяли в районы, расположенные вдали от моря. Одним из, на первый взгляд, эффективных решений было сокращение морской торговли, от которой пираты зависели напрямую. Нет торговли — нет пиратства. По крайней мере, так считали два императора минской эпохи. В 1368 году первый император империи Мин, Чжу Юаньчжан (известный также как император Хунъу), издал ряд «морских запретов» (хайцзинь), а в начале XV века император Чжу Гаочи (известный также как Хунси) продолжил его дело. К идее подобных запретов Чжу Гаочи вернулся после смерти отца, императора Чжу Ди (Юнлэ), снарядившего семь крупных экспедиций в Индийский океан. Империя даже уничтожила свой грозный океанский флот — оставила суда гнить в портах, уволила работавших на них моряков, а затем запретила использовать корабли, грузоподъемность которых превышала определенный тоннаж. Решение императора подкреплялось конфуцианским представлением, что ничего хорошего от моря ждать не приходится и Китай может найти все необходимое в пределах своей обширной территории либо на колоссальных просторах азиатской суши. Однако эти меры привели не к сокращению морской преступности, а к ее росту: лишенные выбора китайские купцы обратились к браконьерству и пиратству. Их ряды пополнили тысячи безработных моряков расформированного океанского флота и существенное количество чиновников береговой охраны и мелкопоместной знати, которые либо смотрели на набеги сквозь пальцы, либо активно участвовали в них. Задуманная с лучшими намерениями антипиратская политика минской империи возымела обратный эффект и привела не к ликвидации пиратства, а, наоборот, к его усилению. Для того чтобы продемонстрировать хотя бы видимость сопротивления, пришлось спешно формировать местные ополчения. Вокоу были окончательно разгромлены лишь в 1567 году в результате одновременных крупномасштабных военных операций и отмены «морских запретов»{92}.

Запрет всей морской торговли ради борьбы с пиратством имел достаточно катастрофические последствия для минского Китая — экономически самостоятельной империи. Однако для тех обществ, которые полностью зависели от подобной формы торговли, такая радикальная мера была просто невозможна. Тем не менее в других регионах тоже предпринимались попытки борьбы с пиратами на суше, хотя и не столь решительные. Еще в Античности в прибрежных районах Средиземноморья осуществлялись оборонительные мероприятия не только потому, что это предписывали законы Римской империи, а затем Константинополя, но и просто для того, чтобы защитить свой образ жизни, особенно в кризисные времена, когда моря не патрулировали крупные имперские флоты. Жители, периодически страдавшие от пиратских набегов, покидали деревни, которые, как им казалось, невозможно защитить, и перебирались в более отдаленные и до некоторой степени более безопасные поселения, при этом достаточно близкие к морю, чтобы продолжать заниматься привычной рыбной ловлей и мелкомасштабной морской торговлей. Оставшиеся на побережье устраивали простые оборонительные сооружения вроде сторожевых башен и дозорных постов на холмах. С той же целью использовались близлежащие фортификации — сюда бежало местное население при появлении пиратских кораблей. Хороший пример — остров Кипр, который после падения Константинополя в 1453 году стал очень уязвимым. Для обороны своих берегов киприоты поставили сеть дозорных башен, откуда можно было следить за приближением пиратских и каперских флотов:


Через каждые полмили два крестьянина с запасом дров наблюдали за приближающимися к острову кораблями; если они их видели, то должны были развести как можно больше огня. После захода солнца каждый часовой при появлении любого объекта был обязан развести костер и поддерживать его столько, сколько нужно, чтобы шестикратно прочесть «Отче наш»{93}.


Были также небольшие крепости, известные как башни Мартелло. Их начали строить корсиканцы в XV веке, а затем, на пике своего могущества — между 1530 и 1620 годами, сооружали генуэзцы для защиты портов и прибрежных деревень от частых набегов берберских корсаров и пиратов. Эти простые сооружения представляли собой хорошо укрепленные башни шириной в 12–15 м, часто с тяжелыми орудиями на плоской крыше. Позднее их стали строить британцы, а потом и по всему миру{94}. Сходные меры, включая оборонительные сооружения в портах, городах и деревнях, предпринимались для защиты прибрежного населения от очередных волн пиратов вокоу в Китае и Корее{95}. Укрепленные порты, города и деревни защищали жителей приморских районов Каролингской империи от викингов в Северном море.

A furore Normannorum libera nos, Domine — «Избави нас, Господи, от ярости норманнов»{96}. Этот средневековый антифон[15] показывает, как подверженные набегам викингов люди уповали на молитву перед лицом неумолимого продвижения скандинавов вглубь континентальной Европы. Нельзя сказать, что Каролинги ничего не предпринимали и не пытались выстроить мощные прибрежные укрепления для защиты от викингов. В действительности сам Карл Великий (император Запада с 800 года) осознавал серьезность этой угрозы и во второй половине своего долгого правления (768–814) периодически посещал побережье. Оборонительные меры включали создание флота для защиты устьев рек, впадающих в Северное море и Атлантический океан, а также строительство сети наблюдательных башен наряду с береговыми укреплениями{97}. Как свидетельствуют «Анналы королевства франков», в 800 году, «приблизительно в середине марта, когда вновь пришла весенняя оттепель, король, уйдя из Аахена, осмотрел берега Галльского океана. И в том самом море, которое тогда тревожилось норманнскими пиратами, он построил флот»{98}. Сын Карла, Людовик Благочестивый (годы правления: 813–840), также следил за тем, чтобы флот и береговые укрепления поддерживались в должном состоянии. Но как только внимание императоров переключилось на более насущные проблемы, их сложная система защиты побережья развалилась: местные феодалы сочли, что поддерживать ее без помощи империи слишком дорого и обременительно, тем более что они часто были втянуты в собственные междоусобицы, которые не позволяли им следить за морем. Неудивительно, что викинги могли появляться и исчезать, когда им заблагорассудится, грабить, разорять и сжигать любые крупные города, даже далеко отстоящие от моря, вроде Кёльна и Трира. Между 834 и 837 годами викинги регулярно нападали на важный фризский порт и центр торговли Дорестад в северной дельте Рейна — набеги эти были столь предсказуемы, что на четвертый год в «Бертинских анналах» встречается довольно язвительная запись о том, что норманны, как всегда, неожиданно напали на Фризию{99}.

Почему их никто не останавливал? Набегам в принципе трудно помешать: пираты сами выбирают время и место нападения и предсказать их передвижения сложно. Но повторяющееся из года в год разграбление важнейшего порта так просто не объяснить. Анналы намекают на эту проблему, излагая подробности расследования, начатого императором Людовиком после четвертого набега:


Император же, собрав общий сейм, после того как публично объявил розыск тех, кого некогда отправил в качестве начальников того самого поста. В результате того расследования стало ясно, что они, отчасти из-за невозможности, отчасти из-за их неверности не могли сопротивляться его врагам{100}.


В отсутствие твердой руки на побережье, отчасти по причине затяжных гражданских войн между Людовиком Благочестивым и его сыновьями Пипином I Аквитанским, Людовиком II Немецким и Лотарем I, викинги могли не сдерживать свою агрессию. Многократное разграбление Дорестада показывает также, что каролингский флот, созданный во времена Карла Великого, перестал быть эффективной боевой силой, если вообще когда-либо был ею. Император Людовик Благочестивый приказал подготовить новый флот, «чтобы безотлагательно преследовать их везде, где понадобится»{101}, но, если иметь в виду постоянные сообщения о набегах датских пиратов на Фризию, едва ли он оказался в этом успешнее своего отца.

После смерти Людовика в 840 году Каролингская империя распалась, и потенциальные преемники начали бороться за наследство. Затяжная гражданская война позволила викингам еще глубже проникнуть внутрь империи, не встретив организованного сопротивления. Лишь 860-е и 870-е годы дали измученным горожанам и селянам некоторую передышку. Установив прочный контроль над своей частью Каролингской империи, король Карл II Лысый перешел в отношении скандинавов к политике «кнута и пряника»: он откупался, когда силы противника были слишком велики для того, чтобы от них защититься, и вступал во временные союзы с отдельными вождями, чтобы перессорить их друг с другом. Вместе с тем он построил вдоль Сены и Луары сеть крепостей и укрепленных мостов, чтобы препятствовать судам викингов{102}. Однако после его смерти в 877 году новая гражданская война ослабила оборону империи. В 881 году флотилии викингов вернулись, некоторые из них прошли вверх по Рейну и напали, среди прочих городов, на Аахен, Кёльн и Трир{103}, другие же разгромили внутренние районы Франции столь основательно, что к 884 году «масштаб разрушений напоминал сцены театра военных действий современности»{104}. Если сравнить эти набеги викингов с тем, что они устраивали в Испании, сразу становится ясно, как велика роль целенаправленного и организованного сопротивления: в 844 году викингам удалось разграбить Лиссабон и Кадис, но хорошо подготовленная армия мусульман Кордовского эмирата решительно отбросила их от Севильи. Викинги вернулись в Средиземное море в 859–860 годах и не встретили серьезного отпора у французских и итальянских берегов, но вновь потерпели поражение от мусульманских ополчений на побережье Испании. Эта череда набегов была «самым отважным и масштабным предприятием викингов в Средиземноморье, но не завоевательной кампанией. Викинги были грабителями и мародерами, и в достижении своих целей полагались на скорость и неожиданность. Сталкиваясь с реальным сопротивлением, они быстро отступали в поиске более легких целей»{105}.

Из этих примеров видно, что чисто оборонительные и наземные меры борьбы с пиратами были обречены на поражение. Те, кому грозили набеги, оказывались в тупике: если первые разведывательные экспедиции оставались незамеченными, то беспорядочные разбойные нападения пиратов могли перерасти в крупномасштабные рейды, способные привести к гибели существующих государств. И все же защитить всю береговую линию от каждой атаки было невозможно: викинги и вокоу сами решали, когда и где нападать. Подобно викингам, вокоу могли без труда прорвать непрочные прибрежные укрепления и подняться дальше по главным рекам вроде Янцзы, Хуанхэ и по Великому каналу, соединяющему эти реки. Планировать долговременные меры против таких атак было сложно. После первого нападения обычно возникал порыв укрепить оборону и атмосфера повышенной бдительности и боеготовности. Но затем возвращалась рутина и постепенно все сходило на нет. В конце концов польза от наблюдательных вышек была, только если на них находились люди, а от военных кораблей — только если их поддерживали в хорошем состоянии, — и то и другое имело свою цену. Междоусобные войны и политические распри тоже никак не способствовали обороне, как можно видеть на примере удручающе неэффективной реакции разобщенных франков в сравнении с согласованными ответными действиями Кордовского эмирата.

Борьба с пиратством на море

На море против пиратов применялись разные оборонительные тактики. Если мореходам предстояло опасное путешествие, они старались выбирать крупные и хорошо вооруженные корабли. Подходящая иллюстрация — дромон, захваченный флотом ярла Рёгнвальда: он не только обладал внушительными размерами, но вдобавок имел многочисленный экипаж и к тому же был вооружен сифонами с греческим огнем, по эффективности не уступавшими современным огнеметам. Такие плавучие крепости были не беззащитной добычей, а серьезным противником, способным оказать сопротивление чуть ли не самым отъявленным головорезам{106}, — это объясняет, почему до появления бортовой артиллерии мореплаватели, желавшие избежать пиратских атак, предпочитали крупные корабли. В XV веке, например, чтобы обезопасить рискованные, но чрезвычайно прибыльные плавания в Александрию и Бейрут, венецианский Арсенал построил огромный трехпалубный корабль с внушительными башнями на корме и носу, укомплектовал его командой из 100–150 хорошо вооруженных солдат и снабдил их четырьмя бомбардами с дальностью стрельбы в 600 шагов{107}. Подобные «плавучие крепости» ходили и в восточных морях. В этих водах мореходы предпочитали крупные джонки, которые часто тоже оснащались чем-то вроде огнеметов. В северных морях Ганзейский союз для своих торговых маршрутов использовал в качестве плавучих крепостей сопоставимые по размеру когги, экипаж которых обычно вдвое превышал необходимый для плавания.

Другим способом защититься было действовать сообща, и корабли нередко шли караванами: дромоны, галеасы или когги, плывущие вместе, обычно отпугивали пиратов, и в эпоху господства в Средиземном море итальянских великих морских держав — Венеции, Пизы и Генуи — такая практика стала нормой{108}. Были и нерегулярные торговые плавания — те, что сегодня именуются трамповыми рейсами, но суда, перевозившие ценные грузы, находились в ведении организованной системы конвоев, или «муда» (muda). Именно так шли корабли через все Средиземноморье в Левант или по Атлантике во Фландрию и Антверпен. Караваном командовал адмирал или капитан (capitano), в подчинении которого для дополнительной охраны обычно было несколько боевых кораблей{109}. В северных водах Ганзейский союз формировал конвои из купеческих судов для защиты своего судоходства от виталийских братьев и ликеделеров. На востоке, согласно «Хроникам империи Мин», происходили пиратские нападения на китайские караваны, то есть и здесь существовали организованные конвои, вероятно, сопровождаемые боевыми кораблями. Однако более подробных сведений об этом в доступных источниках нет.

Уберечься от пиратов позволяло и одиночное плавание на быстроходном и маневренном судне. Капитаны таких кораблей знали, что присоединение к конвою стоит немалых усилий. Во-первых, полагалось дожидаться, пока соберутся все суда перед отправлением; многие капитаны «яростно возражали против того, чтобы ждать» в месте сбора{110}. Во-вторых, скорость движения конвоя равнялась скорости самого медленного из его судов. Искушение отплыть в одиночку, несмотря на правила и нормы, наверняка было немалым, особенно если учесть, что конвой, везущий ценный груз, привлекал внимание всех пиратов региона независимо от того, сопровождали его военные корабли или нет. Наконец, высока была вероятность, что конвой в любом случае будет рассеян враждебными ветрами и течениями, а отбившиеся и оставшиеся без защиты суда станут добычей пиратов. Если же капитанам быстроходных кораблей удавалось отплыть в одиночку, воспользовавшись своей маневренностью, а море оказывалось свободным от пиратов, плавание получалось легким. Но не следует забывать, что пираты представляли собой лишь одну из угроз, с которыми сталкивались мореплаватели, — внезапные шквалы, штормы, не отмеченные на картах рифы и отмели, скорее всего, наносили больший урон кораблям на протяжении столетий, чем пиратские нападения.

Охота на пиратов

Использование военных кораблей в качестве эскортов было ответной мерой на действия пиратов. Более эффективный способ состоял в отправке на охоту за ними боевых кораблей — поодиночке или эскадрами. Успешность подобной стратегии зависела от численности: от количества заведомо действующих пиратских судов в море и числа имеющихся в распоряжении боевых кораблей. Пиратских, за редким исключением, всегда было больше. Тому было несколько причин. Во-первых, не каждый боевой корабль подходил для охоты на пиратов — многие из них строились для сражений с другими военными судами, соответственно, они были большими и неповоротливыми, а их глубокая осадка не позволяла им заходить на мелководье. К примеру, такие корабли, как тяжелые галеасы в Средиземном море или когги на севере, можно было использовать против пиратов только в сопровождении нескольких более мелких и быстрых судов. К организации смешанных антипиратских флотилий, обладающих одновременно высокой огневой мощью и большой скоростью, прибегали и Венеция в Средиземноморье, и Ганзейский союз в Северном и Балтийском морях. Во-вторых, концентрация ресурсов и отправка множества кораблей в места предполагаемого скопления пиратов означали, что другие области оставались без патрулей, и разбойники могли чувствовать себя там вольготно. Наконец, морские державы с обширными торговыми связями патрулировали огромные водные пространства и нуждались в защите своих берегов от регулярных боевых кораблей враждебных государств. Потому даже в лучшие времена кораблей для охоты на пиратов не хватало.

Охота на пиратов зависела также от удачи, от осведомленности о возможных укрытиях и таких местных условиях, как рифы и отмели, течения, погода и ветры. Она требовала также изрядного терпения, как можно видеть на примере первой крупной антипиратской экспедиции дона Перо Ниньо, которую он провел в 1404 году по приказу своего короля для того, чтобы разгромить могущественных кастильских пиратов, беспрепятственно нападавших на торговые суда между Испанией и Левантом. Бросив якорь в Картахене, Перо Ниньо узнал, что два известных кастильских пирата, дон Гонсалес де Моранса и второй, по имени Арнаймар, только что напали на купеческий корабль у берегов Арагона{111}. Он выслеживал их на протяжении нескольких недель, но, не сумев захватить их вместе с кораблями, обнаружил обоих в Марселе, где проживал антипапа Бенедикт XIII. Оказалось, что эти кастильские пираты находились у антипапы на жалованье; тот дал им лицензию, сделав каперами. Последовало напряженное противостояние, и, пока Бенедикт отвлекал Перо Ниньо и его команду, два кастильских пирата сумели бежать, направившись в сторону Корсики и Сардинии. Перо Ниньо преследовал их до Сардинии, но затем потерял след. Зато в арагонском порту Альгеро он обнаружил трех других подозреваемых в пиратстве. Хотя их корабли были хорошо вооружены и защищены волноломами, Перо Ниньо дерзко предложил им сдаться. И опять переговоры помешали ему атаковать разбойников: власти Альгеро попросили оставить пиратов в покое, «говоря, что не смогут без них прожить, ибо только они охраняли гавань и привозили им пропитание»{112}. Команда Перо Ниньо тоже не особенно рвалась в бой, так как все понимали, что едва ли смогут победить пиратов, если на их стороне крепостные орудия и городское ополчение. Весьма разочарованный, Перо Ниньо принял разумное решение совершить плавание вдоль Варварийского берега: корабли, которые он там встречал, были врагами Кастилии, так что законность добычи сомнений вызвать не могла.

На пиратов охотились и в северных водах — главным образом этим занимался Ганзейский союз, который зависел от морской торговли, а следовательно, от безопасности своих водных путей. Каперские лицензии, которые Мекленбург предоставлял всем желающим, серьезно усугубили пиратскую угрозу. Пираты быстро научились действовать крупными флотами, чтобы атаковать прежде недоступные цели. К примеру, летом 1394 года флот виталийских братьев не менее чем из 300 кораблей вторгся в воды Балтийского моря и среди прочего захватил английский караван из пяти судов{113}. Даже после заключения в 1395 году мирного договора в Фальстербу угроза сохранялась, поэтому торговые пути Ганзы на Русь через Балтику были очень опасны. Интересно, что не все ганзейские города желали избавиться от пиратов: в то время как некоторые, вроде Данцига и Любека, страдали от грабежей виталийских братьев, другие, например Висмар и Росток, пользовались этим. По этой причине антипиратские операции изначально были делом тех городов, которые полагались на свои силы и могли что-то выиграть. Например, Дорпат (современный Тарту в Эстонии) благоразумно держал несколько своих Friedeschiffe, или «мирных кораблей», в порту, так как надеяться на то, что город сможет самостоятельно справиться с многократно превосходящими их по численности пиратскими кораблями, было нельзя{114}. Но Штральзунд, более крупный и могущественный, чем Дорпат, направил некоторое количество военных кораблей, и те захватили пару сотен пиратов, большинству из которых отрубили головы. Больше всех усилий приложил Любек, снарядив двадцать кораблей для охоты на пиратов. Но даже этот небольшой флот не мог добиться многого в борьбе против более крупных флотов пиратов, которые обычно состояли из нескольких десятков хорошо вооруженных кораблей с многочисленными экипажами{115}. Попытки Тевтонского ордена организовать в 1397 году Seewehr («морскую оборону») тоже ни к чему не привели, так как многие из предполагаемых ее участников смотрели на пиратство сквозь пальцы.

То обстоятельство, что Ганзейский союз и пираты использовали суда одного и того же типа, временами приводило к путанице. В июле 1396 года ганзейская флотилия только что миновала мыс Хобург на юго-западной оконечности Готланда, когда ее дозорные заметили, как с наветренной стороны быстро приближаются два больших когга неизвестного происхождения. Пираты! Все члены экипажа, кроме тех, кто управлял кораблем, заняли позиции и нервно ждали начала сражения, стиснув в руках мечи, пики и крюки; арбалеты на марсовых площадках были готовы к бою. В последний момент два незнакомых когга совершили маневр, наводящий на мысль, что они собираются избежать боя и скрыться бегством. В сторону коггов, которые, казалось, шли против ветра слишком быстро для того, чтобы ганзейцы могли их догнать, полетели насмешки и проклятия. Но затем, весьма неожиданно, оба корабля замедлили ход, позволив ганзейским судам настичь их и соприкоснуться бортами. Незнакомцы не признали себя пиратами и сообщили, что плывут из Кальмара, одного из важнейших городов Швеции в то время. Капитан ганзейского флота колебался: может, они и правда ни в чем не повинные купцы? Но его приказ подождать запоздал: некоторые рвавшиеся в бой моряки уже приступили к абордажу подозреваемых в пиратстве кораблей. Ганзейцы быстро победили в схватке. Тех, за кого, судя по внешнему виду, могли уплатить выкуп, взяли в плен, а остальных выбросили за борт. Захваченные когги оказались старыми, изъеденными червями и бесполезными, их сожгли. Еще одна великая победа грозного ганзейского флота над пиратами? К сожалению, нет: позднее выяснилось, что те два когга действительно шли из Кальмара и, что интересно, это были шведские охотники на пиратов{116}.

В восточных водах регулярные военно-морские силы разных китайских династий также время от времени устраивали охоту на пиратов вдоль своих берегов и в прилегающих акваториях. Подобные операции были особенно масштабными и эффективными при императоре минской эпохи Юнлэ (годы правления 1402–1424). Хороший пример — пленение в 1407 году известного китайского пирата Чэнь Цзуи первым флотом «кораблей сокровищниц», отправленным для исследования Индийского океана под командованием адмирала Чжэн Хэ. Чэнь Цзуи, происходивший из китайской провинции Гуандун, основал морское королевство пиратов с центром в портовом городе Палембанге в Малаккском проливе (некогда столице империи Шривиджая). Впервые Чэнь Цзуи попал в поле зрения бюрократов минского Китая в 1400 году, когда его флот, состоявший примерно из десятка судов, атаковал китайский караван. С тех пор его корабли регулярно нападали на купеческие суда в Малаккском проливе и совершали набеги на прибрежные поселения. Прежде чем вывести свой флот, адмирал Чжэн Хэ тщательно взвесил силы пиратов и изучил их излюбленную боевую тактику; хотя они не представляли серьезной угрозы для китайского флота, насчитывавшего более 300 кораблей разных размеров и 27 000 моряков и солдат, «мореходы Палембанга имели репутацию грозных воинов. Если китайский флот в морском бою предпочитал идти на таран, то малайцы пытались бросить на абордаж вражеского судна группы вооруженных солдат»{117}. Предусмотрительность адмирала оправдала себя: китайская хроника «Тайцзун шилу» сообщает, что в начале 1407 года Чжэн Хэ обнаружил пиратов, скрывшихся в порту Пенанг, и приказал им сдаться. После бесплодных переговоров пиратский флот поднял паруса в попытке уйти в открытое море. То была рискованная стратегия ввиду превосходства имперского флота, но разбойники, вероятно, не видели иного выхода, а хроника не сообщает, предложил ли им адмирал помилование. В последовавшей битве погибло более 5000 пиратов. Сам Чэнь Цзуи и два других вожака были схвачены живыми, доставлены в цепях в Китай и казнены в октябре 1407 года{118}.

Нападения на пиратские базы

Охота на пиратов в море было непростой задачей: по численности они всегда превосходили охотников. С другой стороны, существовало лишь ограниченное количество пиратских баз — мест, где разбойники могли «прожигать жизнь», сбывать награбленное, пополнять запасы провианта, оружия и боеприпасов, а также восстанавливать свои корабли. Поэтому вместо того, чтобы охотиться на отдельные корабли, логичнее было атаковать разбойничьи базы — при условии, что охотники были достаточно сильны, а угроза — достаточно серьезна, чтобы оправдать столь затратную экспедицию. Во многих случаях, например когда пиратская база находилась на вражеской территории, успешное нападение означало необходимость объединения усилий с другими странами.

Римская и ранневизантийская империи имели все козыри: они могли контролировать все побережье Средиземного моря. Ситуация изменилась после появления во второй половине VII века мусульманских империй — теперь политический контроль над морем постоянно оспаривался. Это означало, что захватить пиратское логово или тем более безопасную гавань было непросто: подобные действия могли потребовать масштабных военных усилий, обычно подразумевающих привлечение сотен кораблей и десятков тысяч воинов. В 1249 году, например, во время Седьмого крестового похода, парусно-гребной флот христиан захватил египетский город Дамьетту[16] — родной порт сарацинских пиратов. Флотилия, направленная на разведку сил противника, тут же встретила отпор, разгорелся жестокий бой. Хронист Матвей Парижский вспоминал:


Тогда мы стали стрелять в них огненными стрелами и камнями из морских баллист [катапульт]. ‹…› …и мы бросали во врагов маленькие бутылки с негашеной известью. Наши стрелы пронзали тела пиратов, камни сокрушали их, а известь разлеталась из разбитых бутылок и ослепляла их{119}.


Потонуло много вражеских кораблей, сотни сарацин были убиты. Сам город был взят быстро, но ненадолго: год спустя его пришлось сдать египетским мамлюкам в счет выкупа за французского короля Людовика IX, попавшего в плен после разгрома в битве при Эль-Мансуре в 1250 году, где погибла вся его армия. Стоит ли говорить, что Дамьетта немедленно возобновила свой промысел, выступая в качестве главной базы для пиратов и корсаров?

Османская империя тоже на собственном горьком опыте убедилась в том, как сложно захватить логово корсаров или пиратов. Камнем преткновения был Родос — остров у побережья Анатолии, формально находившийся под контролем Византийской империи, но с 15 августа 1309 года оказавшийся в руках ордена госпитальеров — непримиримых врагов ислама, изгнанных за пару десятилетий до того из Святой земли{120}. При поддержке родосцев, которые «снабдили своих новых правителей прекрасными кораблями и моряками», госпитальеры перенесли Крестовый поход в море и вскоре сами стали грозными корсарами{121}. Морские походы, или «караваны» госпитальеров, не сулили ничего хорошего мусульманскому судоходству; мало того, их постоянные нападения расценивались как угроза хрупкому миру между христианскими державами и турками{122}. После того как обещания изгнать корсаров и пиратов с Родоса, данные великим магистром ордена в 1437 и 1454 годах, ни к чему не привели, Османская империя решила, что пора наконец удалить это «бельмо на глазу»{123}.

Первая попытка захватить остров-крепость была предпринята между 23 мая и 17 августа 1480 года. Хотя османские силы, насчитывавшие примерно 70 000 человек и 160 кораблей, намного превосходили госпитальеров в численности (300 рыцарей, 300 сержантов и 3000–4000 солдат), захватчики вскоре были разбиты и вынуждены отступить. В то время как хорошо укрепившиеся защитники потеряли всего пару десятков человек, османы понесли потери в 9000 солдат убитыми и 15 000 ранеными. Сорок с лишним лет спустя, 24 июня 1522 года, османы вернулись — на этот раз с куда большими силами в 200 000 человек. И все же серьезно уступавшие им числом рыцари и их сторонники сдались лишь после шестимесячной осады. В награду за доблестное поведение во время жестокой осады султан Сулейман позволил выжившим госпитальерам и пяти сотням местных жителей беспрепятственно уйти. Это был великодушный жест, ведь войска султана вновь понесли тяжелые потери{124}. На этом история госпитальеров не закончилась: в 1530 году император Священной Римской империи Карл V пожаловал им во влад ение Мальту. Благодаря своему превосходному географическому положению Мальта стала еще более грозной пиратской базой, чем Родос{125}.



2. Деревянная модель галеры госпитальеров



В северных водах мирный договор в Фальстербу 1395 года положил конец войне на Балтике, но не угрозам судоходству: виталийские братья продолжали охоту на морских просторах. Уже не каперы, а просто пираты, они все еще могли пользоваться определенной поддержкой в некоторых районах Балтийского моря; политическая раздробленность и постоянная вражда между различными королевствами, герцогствами и портовыми городами предполагали наличие безопасных гаваней. Что еще хуже, незадолго до конца войны виталийские братья захватили остров Готланд, в том числе город Висбю, и превратили его в свою крепость{126}. В начале 1398 года после безуспешных переговоров с Ганзейским союзом Тевтонский орден решил действовать. Конрад фон Юнгинген, великий магистр Тевтонского ордена, собрал крупный флот из 84 кораблей с 5000 солдатами, 50 тевтонскими рыцарями и 400 лошадьми. Эти силы успешно высадились на Готланде 21 марта. Разрушив замки пиратов, тевтонцы осадили Висбю, защитники которого вскоре сдались{127}. Хотя капитуляция острова в качестве пиратской базы не означала, что с виталийскими братьями покончено, они оказались серьезно ослаблены. Тевтонская дипломатия при поддержке посольских миссий из Любека постепенно развернула ситуацию на 180 градусов: порт за портом, государство за государством, монарх за монархом переходили на сторону ордена. Последние из виталийских братьев, некогда столь могущественных, а теперь насчитывавших лишь 400 человек, предприняли отчаянную попытку найти покровителя, который помог бы им перегруппироваться, но когда один такой потенциальный союзник, герцог Померании Барним VI, проявил интерес, ганзейская лига быстро собрала флот и блокировала Штеттин (ныне Щецин), центр Померании, — на этом история закончилась. После утраты всех своих баз на Балтике виталийские братья были вынуждены отступить в Северное море. Поначалу их охотно поддерживали фризские вожди, но после нескольких ганзейских экспедиций в 1400 году и это прекратилось; вскоре виталийские братья, или ликеделеры, как они называли себя сами, растворились в истории.

В восточных водах «бельмом на глазу» у прибрежных государств, зависевших от судоходства, были свои подобные пиратские базы, пользовавшиеся недоброй славой. Наиболее грозную силу представлял остров Цусима, расположенный в Корейском проливе (шириной 120 морских миль), отделяющем Корейский полуостров от Японских островов и связывающем Японское море с Восточно-Китайским. Тот, кто контролировал Цусиму, держал мертвой хваткой судоходство в проливе и вдоль его берегов. В XIV веке, например, японские пираты использовали Цусиму для безжалостных набегов на прибрежные поселения Кореи. В 1389 году корейский ван[17] Тхэджо отправил большой боевой флот, чтобы нанести по острову ответный удар: были сожжены 300 кораблей вокоу и сотни жилищ, спасены десять корейских пленников{128}. Пираты на время затаились, но возобновили атаки, как только корейский двор отвлекся от морских проблем. Теперь, когда делами цусимских пиратов заправлял японский клан Со, они снова стали настолько серьезной угрозой, что 19 июня 1419 года корейский ван Седжон Великий отправил флот из 200 кораблей и 17 000 солдат, чтобы раз и навсегда разрушить знаменитую пиратскую базу на Цусиме и занять остров{129}.

Операция, известная в корейской истории как Восточная экспедиция Гихэ, а в японских текстах — как Шейское вторжение, поначалу шла успешно. Бóльшая часть пиратских кораблей находилась в море, и корейцы сумели с легкостью оккупировать остров. В последующие дни были убиты или схвачены 135 пиратов, сожжены 129 кораблей и разрушены 2000 домов. Более того, 131 пленник и 21 раб получили свободу. Однако примерно через четыре недели, когда казалось, что кампания закончена, корейские силы попали в засаду, устроенную японским ополчением под предводительством фактического правителя острова, пиратского барона даймё[18] Со Садамори. Эти события вошли в местную историю как битва при Нукадакэ. Потеряв в короткой ожесточенной схватке 150 человек, корейцы, опасаясь дальнейших жертв, договорились с пиратами о перемирии. Они эвакуировались с острова 3 июля 1419 года, возможно поверив хитрому заявлению Со Садамори о приближении крупного тайфуна{130}. И опять после временного затишья пиратские атаки возобновились. В конце концов с пиратством в здешних водах покончили не военные, а дипломаты. В 1443 году корейский двор предоставил клану Со существенные торговые привилегии, «понимая, что его представители будут стремиться пресечь пиратство и помешать японским кораблям, торгующим в корейских портах, использовать поддельные документы и фальшивые печати»{131}. Решение позволить клану Со богатеть на законной торговле и одновременно поручить навести порядок в водах между Кореей и Японией, чтобы покончить как с пиратством, так и с контрабандой, принесло долговременные результаты.

Как видите, в пиратстве не так уж много романтики и приключений, им движут, скорее, жажда наживы, обида и до некоторой степени убеждения и религия. В сущности, стать пиратом человек решал в результате рационального выбора с учетом таких факторов, как жизненные условия, ожидаемая выгода и вероятность выйти сухим из воды. Разумеется, свою роль играли и социальное одобрение или благоприятная среда в виде коррумпированных чиновников, лояльных портов и потворствующих им правительств. Религия тоже была убедительным оправданием такого выбора для человека или целой группы: если того желает сам Бог (или Аллах), то выйти в море в качестве крестоносца или гази не преступление, а священный долг. Соответственно, предполагаемая нажива расценивалась как вознаграждение Господне за демонстрацию благочестия с оружием в руках, хороший пример тому — непримиримые враги с исламом, рыцари-госпитальеры. Такие рассуждения поддерживали корсарство на плаву на протяжении веков, хотя истинное религиозное рвение — в отличие от показного — в тот период, по-видимому, то возрастало, то убывало.

К тому же мы видим, что пиратство — это не просто боевое столкновение двух кораблей, как это часто преподносится в романах и фильмах. Примеры викингов и вокоу показывают, что в крупномасштабных набегах могли участвовать десятки кораблей и сотни или тысячи пиратов, которые обрушивались на прибрежные деревни и города. Это были самые жестокие и безжалостные атаки, настоящие оргии грабежа и насилия, «разгул убийств и мародерства»{132}: селения разграбляли и предавали огню, многих жителей хладнокровно убивали, а выживших уводили в рабство. Прекращение подобных рейдов зависело от ресурсов и решительности атакуемого государства, а и того и другого очень часто не хватало по самым разным причинам. Одной из них были гражданские войны; другой — раздробленность на ряд мелких княжеств, которые могли бы оказать серьезное сопротивление, если бы действовали сообща. В силу отсутствия флота оборонительные меры по большей части носили скорее пассивный, нежели активный характер. Когда государство могло собрать необходимые военно-морские силы и вдобавок обладало политической волей, чтобы уничтожить пиратские базы, такие операции обычно заканчивались бомбардировкой берегов и высадкой десанта для захвата крепостей. Зачастую это приводило к полному разрушению прибрежных деревень, независимо от того, содействовали их жители разбойникам или нет, — и сопровождалось все это точно таким же «разгулом убийств и мародерства», олицетворением которого были сами пираты.

Наконец, интересно, что в силу общих коренных причин, таких как тяжелые условия жизни, крайняя нищета и междоусобицы, пиратство проявлялось очень похоже в трех морских регионах, рассмотренных выше, — Средиземном, северных и восточных морях, несмотря на то что в тот период эти три горячие точки пиратства были достаточно изолированы друг от друга. Тут следует сделать оговорку: некоторые корсары, к примеру дон Перо Ниньо, время от времени совершали набеги в Северном море, приплыв из основного района боевых действий в Средиземноморье, в то время как флоты викингов иногда спускались в Средиземноморье с Севера. Тем не менее все возможные формы пиратства возникали в этих водах независимо друг от друга, будь то пираты «по совместительству», которые обычно занимались рыбной ловлей, но время от времени нападали на менее мощные суда, или организованные флоты сарацинов в Средиземноморье, викингов на севере и вокоу на востоке. Таким образом, хотя о пиратстве того времени можно говорить как о глобальном явлении, истоки его были локальные. Это следует иметь в виду при анализе следующего периода, с 1500 по 1914 год. Как мы увидим, именно в эти столетия пиратство, особенно западное, стало глобальным.

Часть II

Расцвет европейских морских держав, 1500–1914 годы





В поисках веселой и недолгой жизни

Напомним, что пиратство или каперство было опасным занятием и вероятность погибнуть была для пирата намного выше, чем шансы разбогатеть. Какую-то роль играли, наверное, и романтика, и любовь к приключениям, но обычно на решение человека влияли гораздо более будничные факторы — толкающие и притягивающие. Так происходило в 700–1500 годах, и то же самое можно сказать о четырех последующих столетиях, о которых пойдет речь в этой части книги.

Фактор притяжения объяснить легко: это надежда разбогатеть, невзирая на риск безвременно погибнуть. Большинство тех, кто выбирал этот путь, вероятно, согласилось бы с пиратским капитаном Черным Бартом (Бартоломью Робертсом). Он родился 17 мая 1682 года в Касневид-Бах[19], что в Уэльсе, а погиб, не дожив до сорока, в кораблекрушении близ мыса Лопес в Габоне 10 февраля 1722 года и говорил, что его девиз: «Жить весело и недолго»{133}. Факторы «толкающие» более разнообразны, но обычно их можно свести к «суровым условиям жизни», когда убожество отдельных граждан, порожденное крайней бедностью, эксплуатацией, унижением и безработицей, а также повсеместными войнами, приводит к страданиям целых обществ. Например, в Средиземноморье в конце XV и первой половине XVI века наблюдался бурный рост торговли. Этот период расцвета привел к стремительному развитию различных кустарных промыслов, что, в свою очередь, стало причиной появления высоко мобильной рабочей силы — бродячих ремесленников, которые странствовали по всей Европе в поисках прибыльных занятий. Однако во второй половине XVI века казавшийся неиссякаемым поток золота и серебра из испанских владений в Новом Свете («открытом» Христофором Колумбом в 1492 году) привел к инфляции и постепенному, но катастрофическому ослаблению экономики, сопровождавшемуся непомерным ростом цен. Результатом стало резкое обнищание населения{134}. Отчаянные времена требуют отчаянных решений — и по мере ухудшения экономических условий в Средиземноморье опять стали развиваться бандитизм на суше и пиратство на море.

В XVII веке английский крестьянин жил не лучше средиземноморского, пусть и по несколько другим причинам: при феодальной системе с работниками обращались как со скотом или даже хуже, их жизнь полностью зависела от милости господина и его деспотичного толкования правосудия; поэтому мужчин (а иногда и женщин) не мог не мучить вопрос: неужели нет ничего лучше этой доли? Зачем тянуть лямку за один фунт в год, если добыча пирата может составить сногсшибательную сумму — от 1500 до 4000 фунтов?{135} По законам того времени можно было отправиться на виселицу за кражу одного фунта. Так почему бы не украсть сразу целое состояние?{136} Английские — равно как нидерландские, французские, фламандские и немецкие — крестьяне обычно были наслышаны о несметных сокровищах, для обладания которыми требовалось всего лишь немного смелости и удачи. Они узнавали об этом от бродячих рассказчиков, а начиная с XVI века — из памфлетов и баллад: те, кто умел читать, покупали их у коробейников. Эти приукрашенные истории повествовали о сказочных богатствах, захваченных храбрыми сорвиголовами на испанских, португальских и индийских кораблях сокровищ — кораблях, груженных сундуками, полными золота и серебра, и мешками, набитыми алмазами, рубинами, изумрудами и жемчугами{137}. А жители побережья могли даже слушать и самих мореходов. Так зачем же изнурять себя тяжелым трудом за сущие гроши, если где-то за горизонтом при некоторой отваге и попутном ветре можно завоевать сказочные богатства?

На другом конце света жизнь безземельных крестьян во времена империи Цин (1644–1911) также изобилует безрадостными примерами. Таких крестьян, работавших на землях могущественных феодалов, постоянно преследовали призраки безработицы, мизерной оплаты труда, растущей стоимости жизни и, вследствие стремительного роста населения, жесткая конкуренция за рабочие места, а в результате — падение уровня доходов{138}. Учитывая ежедневную борьбу за выживание, неудивительно, что постоянно возникал соблазн заняться преступной деятельностью, а для жителей прибрежных районов это подразумевало пиратский промысел — либо «по совместительству», до и после сезона рыбной ловли, либо на постоянной основе. Пиратство давало надежду раз и навсегда избавиться от бедности. Богатые купцы, с важным видом разгуливающие по пристани, дорогие товары, которые то загружают на корабли, то сгружают с них — подобное зрелище не могло не наводить на мысль, что есть масса возможностей завладеть чужим имуществом. Жизнь китайской королевы пиратов Чжэн И-сао[20] (1775–1844) — пример восхождения из грязи в князи, о котором мечтали многие из этих работающих бедняков. Бывшая проститутка из Гуанчжоу в 1801 году вышла замуж за пиратского вожака Чжэн И (1765–1807) и создала вместе с ним мощную конфедерацию из 40 000–60 000 пиратов, плававших на 400 джонках{139}. Ее современник, пиратский барон У Ши Эр (1765–1810), до того как присоединиться к банде пиратов, был мелким воришкой. Когда в 1810 году его наконец схватили, он командовал флотом из более чем ста кораблей{140}.

История Чжэн И-сао показывает, что иногда на путь пиратства человек вставал в силу стечения обстоятельств, а не из-за алчности или недовольства судьбой. Еще один такой пример — жизнь Энн Бонни (1698–1782). Энн Кормак родилась в 1698 году в ирландском графстве Корк; затем ее семья переехала на Карибы, где Энн вышла замуж за некоего Джеймса Бонни, моряка, время от времени промышлявшего пиратством, хотя и без особого успеха; его описывают как «молодого парня, который принадлежал морю и гроша не имел за душой; это настолько выводило отца [Энн] из себя, что он выставил ее за дверь»{141}. Однако этот весьма несчастливый брак оказал решающее влияние на будущую жизнь Энн. Супруги перебрались в порт Нассау на Багамах, где Энн встретила куда более успешного пирата — капитана Джона Рэкхема (1682–1720), известного также как Калико Джек. Рэкхем попал под амнистию, пожалованную всем пиратам королем Георгом I, и они вместе скрылись. Но когда Калико Джек заскучал по прошлой жизни, Энн Бонни отправилась вместе с ним в море и стала пиратом. Ее современница Мэри Рид (ок. 1690–1721) сделала авантюрную карьеру моряка на военном судне и солдата во Фландрии (она всегда носила мужское платье), после чего села на корабль, отплывающий в Вест-Индию, где ей вздумалось попытать счастья. Когда судно, на котором плыла Рид, захватили английские пираты, она без колебаний присоединилась к ним. Волею случая в конце концов Мэри оказалась на одном корабле с Энн Бонни и Калико Джеком{142}.

Цепь совпадений сыграла роль и в судьбе Мартина Винтергерста — пекаря из Южной Германии. Человек явно неугомонный, Винтергерст в 1689 году оказался в Венеции, куда явился как бродячий ремесленник. Хотя он сразу же нашел работу в пекарне, принадлежавшей одному немцу, занятие это ему не нравилось, и он пристроился в таверну другого немца из Нюрнберга, где вскоре начал бегло разговаривать на итальянском. Так случилось, что здесь на него обратил внимание нидерландский капер и убедил Винтергерста стать переводчиком на его судне с 46 орудиями и 180 людьми. Так началась яркая карьера Винтергерста-моряка на каперских, пиратских, военных и торговых кораблях — длилась она не менее двадцати лет, за которые он исплавал под разными флагами вдоль и поперек все Средиземное море, совершая вылазки в Северное море, после чего наконец добрался на кораблях Голландской Ост-Индской компании до Южно-Китайского моря. Каким-то образом, вопреки всем ожиданиям, если брать в расчет все опасности его жизни, он вернулся в родной город, где провел свои последние годы за сочинением мемуаров (Винтергерст был одним из немногих простолюдинов, оставивших воспоминания, ведь обычно их писали сильные мира сего — либо сами, либо кто-то от их лица){143}.

Пример испанского корсара Алонсо де Контрераса (1582–1641) — еще одна иллюстрация удивительных совпадений на пиратской стезе. Если бы Алонсо следовал совету матери, то стал бы серебряных дел мастером в Мадриде. Но нет, в ответ на оскорбление от своего ровесника мальчик нанес ему смертельный удар ножом и, скрывшись от правосудия, в нежном возрасте четырнадцати или пятнадцати лет вступил в испанскую пехоту, а немногим позднее оказался в Палермо в качестве пажа при капитане каталонской пехоты. Когда его отряд участвовал в десантной операции, на борту флагманского судна сицилийской эскадры Контрерас узнал, что такое морской бой: «Здесь я впервые услышал, как пушечные ядра со свистом проносятся мимо моих ушей, когда я стоял перед моим капитаном, держа щит и его золоченое копье»{144}. На следующий год он участвовал уже как солдат в двух плаваниях вдоль берегов Леванта на борту галеры рыцарей-госпитальеров, где осваивал искусство навигации, наблюдая за работой штурманов и задавая им бесчисленное множество вопросов{145}. Постепенно Контрерас стал профессиональным моряком, пройдя путь от солдата до одного из самых успешных корсаров своего времени.

Похожая история бегства от проблем на родине в нежном возрасте привела в профессию мореплавателя и французского буканьера[21] Луи Ле Голифа (ок. 1640-?). Известный как Borgnefesse, или Ползадницы (из-за пулевого ранения он потерял одну ягодицу), Ле Голиф, как и Контрерас, был скромного происхождения. Родители заставили его пойти в семинарию, но из-за чрезмерного сексуального аппетита Луи очень скоро нажил себе неприятности и понял, что карьера священника не для него. Так в юные годы он покинул и семью (которую более никогда не видел), и Францию, сев на корабль, который держал курс на Тортугу в Вест-Индию, чтобы там в течение трех лет отрабатывать свой долг за плавание по кабальному договору с Французской Вест-Индской компанией. После того как его выкупил плантатор, оказавшийся «невероятно жестоким и алчным человеком»{146}, Ле Голиф провел восемь месяцев на Тортуге практически на положении раба, прежде чем бежал и стал буканьером{147}.

Александр Эксквемелин (ок. 1645–1707) также подался в буканьеры, пройдя опыт неволи. Он живо описывает свое богатое событиями плавание на Тортугу в 1666 году на борту 28-пушечного французского корабля St. Jean и рабский труд на местных плантациях{148}. К счастью для Эксквемелина, его жестокий первый хозяин перепродал его корабельному врачу, который хорошо обращался с ним и дал вольную уже через год. Свой следующий шаг, предпринятый в 1669 году, Эксквемелин описывал в таких выражениях: «Будучи теперь на свободе, но подобен Адаму, когда он был создан Богом, то есть наг и лишен всего необходимого человеку, не зная, как добыть средства к существованию, я решил присоединиться к порочному ордену пиратов, или морских разбойников»{149}. Проще говоря, он стал буканьером. До 1672 года Эксквемелин оставался в их рядах, а потом написал свое знаменитое сочинение «Буканьеры Америки» — одно из самых авторитетных свидетельств пиратской жизни. Все эти истории мужчин и женщин, ставших пиратами, показывают, что, когда им выдался шанс, они ухватились за него, — другие на их месте, вероятно, выбрали бы другой путь.

Матросы, джентльмены и торговцы

Идея пойти в пираты привлекала порой даже сухопутных крыс, что уж говорить о морских волках. В Англии конца XVI века опытный матрос мог рассчитывать на 1 фунт и 10 шиллингов за трехмесячную службу на военном корабле королевского флота, а капер мог заработать огромную сумму — свыше 15 фунтов{150}. Неудивительно, что именно опытные моряки, которые на суше оказывались на задворках «уважаемого» общества, образуя маргинализированный низший класс, составляли основную массу новобранцев на кораблях пиратов и приватиров. Пример тому — карьера английского пирата и корсара XVII века Джона Уорда (ок. 1552–1622). Выходец из бедной семьи, он был рыбаком прибрежного лова в Кенте, а потом подался в каперы. С течением времени он дослужился до звания капитана. Когда в 1603 году английский король Яков I отозвал все каперские лицензии, у Джона Уорда не оставалось иного выхода, кроме как поступить в королевский флот простым палубным матросом. Лучшие его годы остались позади (к тому времени Уорду было около 50 лет), и, непривычный к суровой флотской дисциплине, Уорд при первой же возможности стал пиратом, собрав вокруг себя небольшую группу матросов-единомышленников, чтобы угнать оставленный без экипажа, но готовый к плаванию баркас, стоявший на якоре в гавани Портсмута{151}.

Как и в столетия, предшествовавшие 1500 году, не только «отверженные» решали заняться пиратством, чтобы избавиться от (относительной) бедности. Многие «джентльмены-авантюристы» королевы Елизаветы I пускались в пиратские приключения, чтобы обеспечить себе расточительную и крайне дорогую придворную жизнь. Некоторые из них, такие как сэр Уолтер Рэли (ок. 1552–1618), не вылезали из долгов, в то время как другие балансировали на грани банкротства и позора в зависимости от финансового успеха или неудачи их экспедиций. Хороший пример — современник Рэли, сэр Мартин Фробишер (ок. 1535–1594){152}. Нелестный портрет, составленный одним биографом, уничтожает Фробишера единственной едкой фразой: «Несмотря на свое хорошее происхождение, он был неотесан и лишь едва обучен грамоте, а жизненный путь его, который он начал неумелым, низкооплачиваемым пиратом… должен был закончиться на виселице»{153}. Тем не менее могущественные друзья и придворные покровители Фробишера пристроили его командовать небольшой эскадрой, перед которой была поставлена задача преследовать пиратов в Ирландском море, — неудачная попытка превратить пирата в охотника за пиратами (подробнее об этом ниже) — а позднее ему поручили найти Северо-Западный проход. Предприняв в 1576–1578 годах три плавания, Фробишер не смог найти проход, а привезенная им из экспедиций якобы золотоносная руда оказалась никчемным железным колчеданом, зато он исследовал берега Баффиновой Земли (один залив на северо-западе этого острова позднее был назван в его честь заливом Фробишера). Каким-то образом эти исследования, а также доблесть в борьбе против испанской Непобедимой армады в 1588 году (за что он был посвящен в рыцари) помогли Фробишеру сгладить как финансовый, так и изыскательский неуспех его экспедиций, а также мутную историю с негодной железной рудой. Противоположный пример — сэр Фрэнсис Дрейк (ок. 1540–1596). Несколько успешных экспедиций сделали его вторым из двух самых богатых пиратов в истории: его личное состояние оценивается примерно в 90 млн фунтов стерлингов (115 млн долларов) в пересчете на современные деньги{154}. К тому же удачные плавания Дрейка обеспечили ему стремительный взлет из самых низов феодального общества, которому была не слишком свойственна социальная мобильность. Девиз Дрейка — Sic parvis magna («Великое начинается с малого») — явно отражал это феерическое восхождение.

Но не только английская знать подвизалась в пиратстве — не чужды этому занятию были и купцы. Границы между законной торговлей и запрещенными контрабандой и пиратством были весьма размыты: при случае купеческий корабль мог легко превратиться в пиратский. К примеру, в 1592 году некий капитан Томас Уайт, возвращаясь домой после совершенно законного торгового плавания из Лондона к Варварийскому берегу, попутно, без лишних раздумий, захватил два встреченных им крупных испанских судна, несмотря на ожесточенное сопротивление их команд. Награбленное: ртуть, вина, молитвенники в золоченых обложках и даже несколько папских булл — оценивается примерно в 20 000 фунтов, или 2,6 млн фунтов (3,4 млн долларов) на современные деньги{155}. Не считая подобных счастливых встреч, некоторые наиболее предприимчивые купцы порой поддавались соблазну снарядить собственную экспедицию. Можно даже сказать, что в эпоху Елизаветы I купцы представляли наиболее важную социальную группу среди заинтересованных в каперстве и даже пиратстве, особенно когда речь шла о финансировании подобных предприятий{156}. Примерно в то же время на другом конце света чиновник империи Мин с горечью констатировал, что купцами и пиратами являются, в сущности, одни и те же люди: «Когда торговля разрешена, пираты становятся купцами. Когда торговля запрещена, купцы превращаются в пиратов»{157}.

Некоторых джентльменов склонял к пиратству скорее дух приключений, нежели жадность или недовольство жизнью. Таким был Стид Боннет (ок. 1688–1718). Хорошо образованный, книголюб, он был богатым землевладельцем на Барбадосе и майором местного ополчения и вел вполне мирную и благопристойную жизнь, пока в 1717 году не вздумал стать пиратом, вероятно со скуки. Действовал Боннет с размахом: купил подходящий корабль, назвал его Revenge («Месть») и нанял опытную команду, которой хорошо платил. К несчастью для Боннета, ему не хватало одного качества, необходимого успешному пиратскому капитану: он не был лидером по своей природе, и экипаж вскоре покинул его, присоединившись к пирату Эдварду Тичу, более известному как Черная Борода. Тич, «узнав, что Боннет несведущ в морской жизни, с согласия его собственных людей поставил командовать шлюпом Боннета другого капитана, некоего Ричардса, а майора взял на свой корабль»{158}. Боннету, оказавшемуся теперь на положении гостя, с которым обращались более или менее любезно, хватило ума принять помилование и отойти от пиратства в начале 1718 года. Затем он внезапно передумал и опять взялся за старое под псевдонимом Капитан Томас{159}. Это решение оказалось ошибкой: в августе 1718 года охотник на пиратов полковник Уильям Ретт после стремительной ожесточенной битвы захватил его корабль. Боннет выжил в бою, но его пытали и вскоре повесили.

Другим искателям приключений повезло больше, в том числе Уильяму Дампиру (1651–1715), который прославился скорее своим вкладом в науку, чем пиратством. Дампир, известный сегодня как исследователь (он первым совершил трехкратное кругосветное путешествие) и натуралист, посетивший Галапагосские острова примерно за 150 лет до Чарльза Дарвина, начинал свой путь надсмотрщиком на ямайской сахарной плантации, а затем стал буканьером и участвовал во множестве пиратских плаваний вдоль берегов Испанского Мэйна (то бишь колониальных владений Испании в Центральной и Южной Америке). Хотя впоследствии Дампир и заявлял, что «был с ними, но не одним из них»{160}, трудно поверить, что он занимался «невключенным наблюдением», как это называют в социальных науках. Скорее всего, карьера Дампира как исследователя, гидрографа и натуралиста была неразрывно связана с пиратством; подобно своим менее склонным к наукам современникам, он не возражал против того, чтобы поучаствовать в грабеже и разбое, если подворачивалась такая возможность. В декабре 1709 года, когда на закате своей карьеры мореплавателя Дампир служил штурманом и кормчим в экспедиции капитана Вудса Роджера в Южные моря, он даже обнаружил корабль-сокровищницу своей мечты в виде испанского галеона Nuestra Señora de la Encarnación y Desengaño, плывшего из Манилы в Акапулько и полного богатств на колоссальную сумму в 150 000 фунтов, или около 20 млн фунтов (26 млн долларов) на сегодняшние деньги. Слова «Великое начинается с малого» вполне могли быть девизом и для Дампира, хотя с Дрейком у него было гораздо меньше общего, чем с Дарвином или Куком: оба случая командования кораблями британских ВМС — сначала Roebuck в 1699–1701 годах, а потом St. George в 1703–1704 годах — закончились «полным провалом» из-за неумелого руководства{161}; как и Стед Боннет, Дампир отнюдь не был прирожденным лидером.

Пиратство — не позор

Точно так же, как не считались позором пиратские вылазки у викингов, никому не пришло бы в голову срамить малайских пиратов XVIII и XIX веков — напротив, их считали весьма уважаемыми членами общества, а самых успешных даже почитали как местных героев за храбрость, уподобляя воинам. Это отношение точно сформулировал султан Хусейн-шах, правивший в Джохоре и Сингапуре в начале XIX века (1819–1824): «Пиратство не позор»{162}. Очень похожее представление выразил капитан королевского флота Великобритании Чарльз Хантер, отзываясь о высокоуважаемом пирате середины XIX века из народности иранунов{163} Дату-Лауте (Морском Господине) так:


В собственных глазах преступником он не был; его предки из поколения в поколение занимались тем же делом. На самом деле [ирануны] считали пиратство самой почетной профессией, единственно подходящей для благородных людей и вождей, и они были бы глубоко оскорблены, если бы им сказали, что они всего лишь грабители более крупного калибра. ‹…› Несмотря на свое ремесло, Лаут был джентльменом{164}.


Считать ли этих туземных разбойников «кровожадными пиратами» или действительно «почетными местными героями», воюющими от лица законного правителя, во многом зависит от угла зрения. Для западного наблюдателя, конечно, они были пиратами: они заполонили воды, которые теперь принадлежали различным европейским колониальным империям — Британии, Нидерландам, Испании. Для местных жителей, однако, пиратами были именно европейцы: да, поначалу они предстали в качестве исследователей и торговцев, но вскоре перевоплотились в захватчиков, которые грабили и разоряли все на своем пути, безжалостно уничтожая местные культуры и вытесняя их собственными{165}.

Что же касается «добродетельного поведения», тут важным мотиватором выступала религия. В Средние века христианско-мусульманское противостояние «мы — они» было мощным доводом в пользу корсарства или любых других актов морского грабежа повсюду, где пересекались зоны мусульманского и христианского влияния. И позднее, в условиях растущего влияния и гегемонии Европы, эта дихотомия все еще сохранялась; новым же было противопоставление «мы-они» уже внутри самого христианства после зарождения Реформации. Например, в елизаветинские времена морской разбой быстро начал ассоциироваться с «патриотическим» протестантизмом{166} просто потому, что враги — испанцы — придерживались католичества и были «папистами». Ненависть Фрэнсиса Дрейка к испанцам (в глазах которых он сам был пиратом, а англичане — «лютеранскими еретиками»), разумеется, была искренней{167}. Благодаря очевидной доблести Дрейка на море в сочетании с его ярой ненавистью ко всему испанскому и католическому он мог служить образцом протестантского героя, сражающегося за отважную маленькую Англию против испанского Голиафа{168}, — таким его и изобразил в 1681 году первый биограф Дрейка Сэмюэль Джонсон. Несомненно, что, став пиратом, человек мог даже улучшить свою репутацию благочестивого и набожного члена общества.

Существовали, впрочем, и другие примеры: в богобоязненном обществе вроде Англии XVII века отказ от своей религии и, если уж на то пошло, от своей страны, чтобы заниматься пиратством для «других», категорически расценивался как поступок недобродетельный — так было в случае с английскими корсарами, которые охотились на торговые суда (включая английские) в Средиземном море на службе у мусульманских правителей Алжира, Триполи и Туниса. И аморальным считалось не столько то, что они делали, сколько то, для кого они это делали, — в конце концов, по представлениям того времени, они сражались за мусульманские державы, которые были заклятыми врагами христианства (неважно, католического или протестантского), а нередко еще и ненавистниками Англии. Для этих «пиратов-вероотступников» смягчающих обстоятельств не существовало, как не было зачастую и прощения в том случае, если они решались помыслить о возвращении в родные страны{169}. Обращение корсара-ренегата Джона Уорда в ислам в 1608 году закрепило за ним репутацию «архипирата» и стало причиной, по которой король Яков I отказал ему в помиловании, притом что Уорд был даже готов заплатить за эту честь щедрую сумму.

Несмотря на существование истинного религиозного рвения, сводить вышеупомянутые конфликты к вопросам веры было бы чрезмерным упрощением. Не менее важную роль играли мощные экономические мотивы, а что касается политических альянсов, надо сказать, что при необходимости они виртуозно преодолевали эту мнимую религиозную пропасть. Подобный гибкий подход к религии, как и к национальности, был типичен для мусульманских княжеств Варварийского берега — Алжира, Триполи и Туниса. Наряду с христианскими и еврейскими вероотступниками со всех уголков обширной Османской империи эти страны регулярно нанимали в капитаны своим корсарам чужеземцев, независимо от того, были они обращены в ислам или нет. С учетом того, что корсарство Варварийского берега обычно преподносилось как морской эквивалент джихада, который правоверные мусульмане вели против безбожников-христиан, обычай перепоручать его именно этим неверным особенно поражает. И Джон Уорд был далеко не исключением: из двадцати двух корсаров, которые служили Алжиру в 1660 году, шестнадцать были христианскими отступниками{170}. Пиратство в Средиземноморье «наглядно демонстрирует один из самых необычных случаев смешанной идентичности: корсары из таких далеких земель, как Шотландия и Англия, принимали, по крайней мере для вида, ислам и охотились за торговыми судами тех стран, откуда прибыли сами»{171}. При всей внешней набожности даже корсарами Средиземного моря двигала главным образом алчность. Тем не менее толкование корсарских предприятий в религиозном духе, преподносящее политические и экономические интересы как трансцендентальную схватку «добра со злом», давало правителям отличную возможность выступать с позиций морали, защищая свои действия и порицая противника.

С наступлением колониализма и империализма добавился еще один фактор: чувство культурного превосходства христианских колонизаторов, считавших себя «современными» и «цивилизованными» в противовес «отсталым» и «нецивилизованным» туземцам, которых вскоре предстояло подчинить. Соответственно при изучении западных источников того времени следует проявлять осторожность: в них религия часто используется и всячески подчеркивается как фактор в процессе «отчуждения» и как обоснование права западных колонизаторов на завоевание и власть, — такой нарратив вписывается в тему «мы» (честные европейские торговцы) и «они» (кровожадные и дикие малайские пираты). В качестве иллюстрации можно привести роман Джозефа Конрада «На отмелях»{172}: «В процессе своего не слишком завуалированного отрицания Конрад преувеличенно подчеркивает религиозный пыл и фанатизм мусульман, делая \"иланунов\" еще опаснее, — ведь воинствующий ислам служил продлению и взращиванию взаимной вражды перед лицом западного прогресса»{173}. Изображая иланунов таким образом, было проще представить их как пиратов, тем самым отрицая легитимность, которой они могли обладать, когда действовали от лица правителя, — как на самом деле и поступали многие так называемые малайские пираты. В определении пиратства, которое сохранялось в Оксфордском словаре английского языка до 1970-х годов, тенденция к противопоставлению «мы / цивилизованные — они / нецивилизованные» совершенно очевидна: пиратство в нем определялось как «[грабеж] и разбой на море или судоходных реках или при набеге с моря на берег лицами, не имеющими на то лицензии от цивилизованного государства»{174}. Такое толкование объясняет, почему западные мореходы на службе у незападных государств вроде тунисского корсара английского происхождения Джона Уорда, а также незападные морские деятели вроде индийского адмирала Канходжи Ангре (см. ниже) считались пиратами и преступниками, в то время как по местным понятиям они были равнозначны каперам или военно-морским офицерам.

Жажда легкой наживы

Для того чтобы пиратство превратилось в доходный бизнес, привлекающий даже торговцев и представителей знати, общественного одобрения было недостаточно. Требовалось заручиться хотя бы неформальной поддержкой коррумпированных чиновников, если не государства вообще, как в случае с пиратами Средневековья. Нынешнюю ситуацию отличала быстрая экспансия колониальных империй Испании, Португалии, Англии, Нидерландов и Франции, которая способствовала еще большему официальному (или полуофициальному) попустительству. Причиной тому были главным образом два фактора: во-первых, действительно крупная добыча, которую можно было получить, захватив испанский или португальский корабль, по самые борта груженный золотом, серебром, драгоценностями, шелком и специями, или такое же судно из Индии, совершавшее хадж (паломничество) к Красному морю и обратно, или китайскую джонку в Восточно- или Южно-Китайском море; во-вторых, огромные расстояния между центрами и колониальной периферией империй. Богатства, которые можно было добыть в отдаленных водах, никак не напоминали добычу, традиционную для северных вод: повседневные товары вроде рыбы, соленой свинины, вина, сахара и тому подобного. Даже Елизавета I, как мы увидим, поддалась соблазну легкой наживы — неудивительно, что так поступали и чиновники не самого высокого ранга. Впрочем, этим отличалась не только английская бюрократия — нидерландские и французские чиновники тоже знали, как поживиться за чужой счет, да и многие испанские и португальские возвращались домой изрядно разбогатевшими. Для чиновников низового уровня это была игра с высокими ставками, исход которой зависел от покровителя, который мог прекратить поддержку в любой момент по самым разным причинам, например в случае утраты благосклонности короны. Должностным же лицам высокого ранга, особенно губернаторам, разбогатеть, отхватив кусок пиратской добычи, было детской забавой. На них работали огромные расстояния и слабая связь между центрами власти и периферийными колониями: правительства в далеких столицах — Лондоне, Париже, Мадриде, Лиссабоне или Гааге — провозглашали одно, а на местах делали другое.

Личные предпочтения и убеждения представителей местных властей имели огромное значение для морских разбойников: если таковые относились к пиратству благосклонно, все шло как по маслу. Причины, по которым губернаторы решались играть в столь сомнительные игры, могли быть разными, их нельзя свести только к человеческой жадности. Конечно, бывали нерадивые лентяи, которых не волновало, что происходит в зоне их ответственности, тогда как многие боялись вполне реальной опасности, которую представляли пираты, куда больше, чем гнева далекого правительства. Имевшихся в их распоряжении военных ресурсов — регулярных солдат, ополченцев и военных кораблей — чаще всего оказывалось недостаточно (если они вообще существовали), и не всегда они были сопоставимы с пиратскими. Для таких чиновников вопрос сводился во многом к формуле plata o plomo: либо ты берешь наше серебро (plata), либо получаешь от нас свинец (plomo, то есть пулю). Кроме того, многие губернаторы отдаленных колоний и сами в прошлом были пиратами, например сэр Генри Морган, завершивший во второй половине XVII века выдающуюся и яркую карьеру буканьера вице-губернатором Ямайки{175}. Такие бывшие пираты, а ныне охотники на пиратов обычно без лишних вопросов выдавали лицензии своим старым товарищам, покуда те платили сборы; губернатор французского владения Пти-Гоав на Эспаньоле (ныне остров Гаити) имел обыкновение раздавать своим капитанам незаполненные лицензии, чтобы те «вручали их кому пожелают»{176}, а губернатор одного вест-индского острова, принадлежавшего тогда Дании, тем временем выпускал впечатляющие «каперские лицензии», которые на деле оказывались всего лишь разрешениями охотиться на коз и свиней на Эспаньоле{177}.

Даже в Северном море, намного ближе к европейским столицам, губернаторы или феодальные правители небольших прибрежных княжеств наживались на выдаче бумаг сомнительной ценности. Например, по утверждению Вирджинии Лансфорд-По, ирландский герцог Ормонд предоставил в 1649 году такой документ нидерландскому каперу Яну Корнелисзону Кноле. Законная лицензия, полученная Кноле на родине, разрешала атаковать и захватывать только корабли врагов Нидерландов. Лицензия же герцога Ормонда позволяла охотиться на суда у берегов нидерландской Зеландии{178}, что он и не замедлил сделать, захватив корабль из Роттердама. Кноле был не единственным капером, который мухлевал с лицензиями, пользуясь услугами удобной и не слишком любопытной стороны: чем больше разных лицензий было у капера, тем больше самых разных кораблей он имел право атаковать. Даже если бы пираты были склонны серьезно относиться к законодательным тонкостям, в большинстве своем они были неграмотны и, вероятно, не могли прочитать условия и ограничения, упомянутые в лицензиях. Это объясняет, почему датский губернатор сумел организовать такую бойкую торговлю не имевшими никакой ценности бумагами на острове, который даже не находился в его власти: неграмотные покупатели принимали эти внушительные с виду документы за каперские лицензии{179}.

На фоне вездесущей коррупции неудивительно, что некоторые чиновники, которые не имели возможности просто выдавать ложные лицензии, выбирали другие, более откровенные способы получать прибыль с пиратов. Обычно они прибегали к пособничеству и подстрекательству, как это назвали бы сегодня в терминах уголовного права. В XVII веке мировой судья с говорящим именем Томас Крук[22], начальник ирландского порта Балтимор, открыто снабжал пиратские корабли продовольствием и всем необходимым и даже развлекал их команды в своем доме. Это предсказуемо позволило другим местным жителям полагать, что и они имеют право вволю обстряпывать свои делишки с пиратами{180}. Очевидно, что в данном случае, как и во многих других, пираты и их пособники на суше пользовались тем, что общество воспринимало пиратство как совершенно нормальное, честное занятие — и, вероятно, более предпочтительное, чем служение монарху или правительству, в которых видели угрозу нежелательного вмешательства в местные дела. Сэр Генри Мэйнуоринг, сам бывший успешным пиратом до того, как превратился в охотника на пиратов на службе у Якова I, даже называл Ирландию «питомником и кладовой пиратов»{181}, а его современник лорд Фолкленд, королевский наместник в Ирландии в 1622–1629 годах, считал, что пираты любили берега Ирландии, поскольку там «намного дешевле припасы, легче пристать и отчалить, а также меньше препятствий вроде приливов, отливов и проток»{182}.

Пиратские порты

Многие порты в других регионах играли сходные роли. По существу, в Средиземноморье пиратство и каперство не только обогащали жителей расположенных на Варварийском побережье княжеств Алжира, Триполи и Туниса, но и помогали им сохранять независимость. Английские пираты, нападавшие на испанские и португальские суда в Атлантическом океане, использовали полунезависимые марокканские порты Ла-Мамора (совр. Мехдия) и Сале, где можно было и продать добычу, и пополнить запасы, и починить корабли. На другой стороне Атлантики, в американских портах Чарльстона, Филадельфии и Нью-Йорка, находили безопасные гавани, оперативные базы и рынки сбыта добычи самые настоящие пираты Карибского моря, например капитан Кидд.

Самый известный в истории пиратский порт, локация, где происходит действие множества пиратских историй, фильмов и компьютерных игр, — это Порт-Ройал на Ямайке. С самого основания в 1655 году[23] и вплоть до гибели в разрушительном землетрясении менее чем через четыре десятилетия, в 1692 году, порт пользовался заслуженной репутацией Содома и Гоморры, «самого порочного города в мире»{183} (набожные современники утверждали, что его разрушение стало карой Господней за все грехи, совершенные здесь). Благодаря близости к испанским поселениям на Карибах и в Центральной Америке, равно как и к торговым путям, по которым испанские суда перевозили сокровища, Порт-Ройал идеально подходил для пиратских и каперских авантюр. Готовность, с которой местные губернаторы без лишних вопросов выдавали лицензии всем, кто мог уплатить за них сбор, еще более усиливала приток в порт флибустьеров всех видов — с лицензией и без{184}. Неудивительно, что многие каперы превратили Порт-Ройал в свою базу: к примеру, в 1670 году отсюда совершали свои вылазки двадцать приватиров с общим экипажем примерно в 20 000 человек{185}, а множество пиратских кораблей без лицензий постоянно сновали то в порт, то оттуда, проворачивая еще более сомнительные сделки. Активная и прибыльная деятельность, связанная с разбоем и грабежом, привела к тому, что большинство жителей порта добывали средства к существованию, главным образом обслуживая пиратские потребности. Здесь проживали торговцы оружием и оружейных дел мастера, готовые пополнить пиратские арсеналы, поставщики продовольствия, заполнявшие корабельные трюмы, опытные корабелы и рабочие других специальностей, которые могли быстро реанимировать разбитый корабль перед новым плаванием. Более того, поскольку все эти услуги, как правило, стоили непомерно дорого, множество здешних торговцев специализировалось на превращении пиратской добычи в деньги, бóльшая часть которых незамедлительно пополняла казну многочисленных постоялых дворов, таверн, игорных притонов и борделей.

Дружественные порты можно было обнаружить и в других пораженных пиратством регионах. Выживание многих поселений вдоль китайского и японского побережий в XVI и XVII веках, особенно во времена, когда морская торговля находилась под официальным запретом, целиком зависело от взаимоотношений с пиратами. Например, прибрежные деревни китайских провинций Фуцзянь и Чжэцзян поддерживали местных пиратов, предоставляя им все необходимое, и даже активно помогали, производя ядра, порох, орудия, пушки и доспехи{186}. Многие городки и деревни Гуандуна, особенно расположенные вдоль эстуария Жемчужной реки, тоже впускали пиратов в свободные гавани, несмотря даже на то, что эта территория, служившая воротами к важному порту Гуанчжоу (европейцы называли его Кантон), была хорошо укреплена и в ней были расквартированы императорские войска{187}. Многие крестьяне и сами, пусть нечасто — при удобном случае или когда не могли прокормить себя одной рыбной ловлей, занимались пиратством. В Японии сходную ситуацию можно было наблюдать на острове Кюсю, где местные феодалы не только активно привечали пиратов{188}, но и использовали их в качестве вооруженной охраны для защиты собственной торговли. Порты Внутреннего Японского моря между Кюсю и Хонсю служили базами как для японских, так и для китайских пиратских сообществ и получали огромные прибыли от контрабанды, в основном экспортируя серу и импортируя селитру. Последняя была важнейшим товаром для феодалов и их армий, так как требовалась для производства высококачественного пороха{189}.

В Южно-Китайском море славу самого известного логова пиратов имел остров Холо[24] (часть архипелага Сулу, ныне Филиппины): будучи главным портом и столицей султаната Сулу, он служил чем-то вроде клиринговой палаты для продажи и покупки запрещенных товаров, а также оружия и боеприпасов. Кроме того, портовые чиновники снабжали пиратов бесценной информацией о передвижении судов в целом и о периодических антипиратских патрулях испанских, нидерландских и британских колониальных властей, которые обосновались в регионе со второй половины XVI века. На Холо располагался крупнейший в регионе рынок рабов, где продавали или освобождали за выкуп пленников, захваченных в разных местах вдоль побережья Южно-Китайского моря от Филиппин до Сиама (совр. Таиланд). Западнее подобную функцию выполняли Сингапур и расположенный неподалеку архипелаг Риау. Свидетельства британских наблюдателей, а также по меньшей мере одного малайского купца, которого держали в плену на острове Галанг (Пулау-Галанг){190} архипелага Риау в 1836 году, не оставляют сомнений в природе здешних «товаров»: в основном это были оружие и боеприпасы, рабы и награбленное. Примечательное отсутствие любых признаков земледелия и сельского хозяйства навело британских наблюдателей на мысль о том, что вся мужская часть четырехтысячного населения острова занималась пиратством на постоянной основе{191}. Пиратам, базировавшимся в Сингапуре и на архипелаге Риау, крайне помогало то обстоятельство, что они орудовали на спорной территории, на которую пытались претендовать как Британия, так и Нидерланды. В свою очередь, те, кто действовал на острове Холо, находились в зоне интересов испанской, нидерландской и британской колониальных империй. В некотором смысле пираты появлялись благодаря трещинам в международной колониальной системе, созданным взаимным недоверием и сложностью организации многонациональных патрулей.

Впрочем, среди всех этих восточных пиратских логовищ лишь одно могло сравниться с Порт-Ройалом в отношении размеров и дурной репутации, и это был порт Макао. Полуостров Макао, расположенный в эстуарии Жемчужной реки (она же Чжуцзян) близ Гонконга, был занят португальцами в 1557 году и служил важной базой в торговой войне, которую Португалия вела одновременно с Китаем и Японией. Стать столь важным пиратским пристанищем порту позволила его особая юрисдикция: хотя эта территория подчинялась португальской администрации, сам Макао и его жители-китайцы жили по китайским законам, так как португальцы не завоевали Макао, а лишь арендовали — сначала у империи Мин, а затем — у Цин. Более того, португальцы составляли здесь ничтожное меньшинство: к примеру, в 1640 году в Макао их насчитывалось 1200 человек из общего населения в 26 000{192}. Разбойников в этот порт привлекало еще и то, что местные чиновники интересовались в основном собственной частной торговлей, а к борьбе с повальной преступностью в порту прикладывали чисто символические усилия. Такая уникальная разделенная юрисдикция в сочетании с правовой беспомощностью португальцев и то обстоятельство, что преступники могли ускользнуть от системы уголовного правосудия, просто перебравшись на континент или на соседние острова вроде Лантау, в сущности, гарантировали Макао положение восточного Порт-Ройала. Как и его карибский двойник, Макао изобиловал постоялыми дворами, тавернами, борделями, игорными домами, а вдобавок — опиумными притонами (в Порт-Ройале их было не найти, там пираты предпочитали ром и грог{193}) и, конечно, рынками, где можно было без лишних вопросов сбыть запрещенные товары, купить оружие и боеприпасы, получить сведения о передвижении судов и набрать в команду новых моряков{194}. Более того, Макао был одним из мест, где крупные пиратские объединения вроде федерации Чжэн И-сао открыто использовали свои «налоговые конторы»{195} для сбора платы за защиту мореплавателей, вынужденных плавать по «их» водам, и вымогали деньги у родственников богатых людей, имевших несчастье быть похищенными{196}.

Пиратская королева и ее придворные

Было бы большим упрощением винить мелких чиновников, состоявших на службе у различных империй, или отдаленные порты тех империй в том, что они попустительствовали пиратству, игнорируя его или наживаясь на нем. Как и в период, которому посвящена первая часть книги, само государство часто закрывало глаза на пиратство, когда это было выгодно, — вот почему даже представители высшей знати чувствовали, что их подталкивают к участию в пиратстве и каперстве. Тут стоит вспомнить, как поступила английская королева Елизавета I с сэром Фрэнсисом Дрейком после его кругосветного путешествия (1577–1580), во время которого он захватил несколько испанских кораблей с сокровищами. Принимая во внимание количество трофеев, которые ей достанутся, — «сопоставимое или даже превышающее годовой доход от налогов и земель короны»{197} — королева радостно объявила Дрейка «своим пиратом», тем самым задним числом санкционировав деятельность, на которую у него не было лицензии. Годы спустя, комментируя эту порочную практику, венецианский посол в Англии язвительно заметил:


…считается, что ничто так не обогатило англичан и не позволило многим людям сколотить те огромные состояния, которыми они, как известно, обладают, как войны с испанцами во времена королевы Елизаветы. Всем разрешалось каперствовать, и они грабили не только испанцев, но и всех остальных без разбора, обогащаясь за счет постоянного притока добычи{198}.


Эти взгляды разделяют некоторые историки, которые утверждают, что при Елизавете Англия превратилась из нации пиратов в пиратское государство, или даже «пиратократию», возглавляемую «пиратской королевой» — Елизаветой{199}.

Нельзя сказать, что у королевы был выбор, встать или не встать на сторону успешных пиратов: когда 17 ноября 1558 года она взошла на престол, государственная казна была пуста из-за расточительства ее прославленных предшественников — Генриха VIII, Эдуарда VI и Марии I. Стоит подчеркнуть, однако, что в судьбе «джентльменов-авантюристов» Елизаветы огромную роль играли чистая удача и талант оказаться в нужное время в нужном месте. Пока «санкционированный государством» пират находился в море, политическая ситуация дома могла измениться не в его пользу, а потому возвращение с добычей, даже очень богатой, но сомнительной с точки зрения закона, несло риски: одних ждала королевская милость, других — эшафот. Дрейк всегда действовал наверняка и благоразумно появлялся при дворе, предварительно выяснив, в какую сторону дует политический ветер. Его современник сэр Уолтер Рэли, напротив, принадлежал к числу тех, кто, выбрав не лучшее время, стали козлами отпущения после политических перемен или дворцовых кризисов и в конце концов были повешены или обезглавлены. В отличие от Дрейка, Рэли не был ни прирожденным политиком, ни успешным предпринимателем (он постоянно находился на грани банкротства), ни очаровательным собеседником, и, соответственно, он не был ничьим фаворитом при дворе{200}. Неудивительно, что он был заключен в Тауэр сначала Елизаветой (пусть всего на два месяца, в июне — августе 1592 года, за то, что женился на одной из фрейлин без ее дозволения), а потом ее преемником Яковом I, заточившим Рэли в темницу на целых тринадцать лет — между 1603 и 1616 годами. Причиной был заговор против короля — преступление, за которое обычно приговаривали к смерти. Интересно, что в конце концов 29 октября 1618 года Рэли был обезглавлен по требованию испанского посла в Лондоне графа Гондомара за нападения на испанские поселения, в том числе на город Санто-Томе в Гайане (ныне Сьюдад-Боливар, Венесуэла). Все это происходило в 1617–1618 годах, во время второй экспедиции, снаряженной Рэли в поисках золота легендарного Эльдорадо, — ожидаемые огромные прибыли были главной причиной, по которой его выпустили из Тауэра{201}. К несчастью для Рэли, он не нашел ни Эльдорадо, ни золота, так что — в отличие от Дрейка, который без нужных разрешений нападал на испанские поселения и корабли с сокровищами, но все-таки возвращался с большим количеством награбленного, — смягчающих его вину обстоятельств не было.

Постоянный приток ценных трофеев объясняет, почему власти повсеместно не вдавались в подробности их захвата, — такая практика начиналась на уровне начальников гаваней и городских чиновников и, за редкими похвальными исключениями, поддерживалась всеми вплоть до монарха. Необходимость придать нечестно полученной, но богатой добыче законный статус требовала юридической изворотливости, что способствовало размыванию границы между каперством и пиратством, добавляя еще один оттенок серого в картину «санкционированного задним числом» пиратства. Потребность в постоянных барышах объясняла ту легкость, с которой правительство Республики Соединенных провинций не замечало, если это сулило выгоду, юридических различий между каперством и пиратством и рассматривало их как «явления одного порядка»{202}, а не полные противоположности. Аналогичным образом и, в сущности, с той же аргументацией елизаветинская Англия без всяких колебаний использовала «безнравственный инструмент внешней политики, капера»{203}, когда это соответствовало национальным интересам, как бы их ни определяли в контексте постоянно меняющихся альянсов. Всегда можно было снять с себя ответственность за действия пиратов или просто отрицать, что они каким-либо образом связаны с официальной политикой, — принцип этот до сих пор используется в международной политике и известен как «правдоподобное отрицание».

Безнравственные инструменты внешней политики

Издержки, причиняемые противнику каперами и пиратами, которых использовали в качестве правдоподобно отрицаемых инструментов внешней политики, могли быть колоссальными. Например, с 1568 по 1648 год — в годы Нидерландской революции и, если брать шире, Восьмидесятилетней войны — Нидерландская республика чрезвычайно страдала от нападений испанцев, португальцев и в особенности пиратов и каперов, базировавшихся в Дюнкерке. До 1646 года Дюнкерк еще принадлежал Испанским Нидерландам и служил передовой оперативной базой, откуда испанцы постоянно угрожали нидерландским торговым и рыболовным судам, отчего Дюнкерк называли «Алжиром и Тунисом Севера», уподобляя опасности, исходящие от него, ужасам берберского пиратства. Между 1629 и 1638 годами в результате операций, проведенных из Дюнкерка регулярным военно-морским флотом и каперами, было захвачено около 1880 преимущественно нидерландских кораблей с общим тоннажем в 209 448 тонн, а между 1625 и 1637 годами было потоплено 533 нидерландских рыболовных судна{204}. Однако не только каперы из Дюнкерка беспокоили голландцев: на протяжении трех англо-голландских войн (1652–1654, 1665–1667 и 1781–1784 годов) они несли чувствительные потери кораблей из-за деятельности английских каперов. Числа говорят за себя сами: во время первой войны на голландские суда охотилось 1000–1700 английских каперских кораблей, в годы второй — 522, в третью — около 500{205}. В ходе второй войны английские каперы даже захватили на время принадлежавшие Нидерландам острова Саба, Синт-Эстатиус и Тобаго в Карибском море. Каперы представляли настоящую угрозу, а не просто досадную неприятность.

В военное время в море открыто велись экономические войны на истощение с участием не только хорошо организованных регулярных флотов, но и каперов и пиратов. В мирное время, однако, военно-морские силы официально не фигурировали. Практика выдачи лицензий, разрешающих атаковать бывшего врага, редко расценивалась как достаточный повод для возобновления конфликта, так что хроническое каперство часто игнорировалось, и в результате даже в мирные годы боевые действия шли в виде «партизанских войн на море»{206}. Постоянные броски каперов и пиратов, обрушивавшиеся на прежнего противника, представляли собой, если перефразировать Клаузевица, «продолжение войны другими средствами»[25]. Когда Елизавета I поручала Дрейку, Рэли и им подобным миссии против Испанского Мэйна (миссии, которые с самого начала были лишь слабо замаскированными пиратскими рейдами), она могла быть уверена, что испанцы не объявят Англии войну, а ограничатся вооруженным сопротивлением на местах в выбранных регионах, обычно сопровождавшимся дипломатическими демаршами в Лондоне:


Солдаты удачи вроде Дрейка или Рэли были идеальным оружием. Прежде всего, с ними можно было не церемониться. Если они привозили домой сокровища, это пополняло казну Елизаветы и уменьшало испанскую военную. Если же они терпели неудачу или провоцировали конфликт, их объявляли обычными преступниками, не имеющими никаких полномочий. А их враждебность можно было «включать и выключать», как кран, в зависимости от отношений Англии и Испании{207}.


Аналогичные партизанские войны велись в водах Южно- и Восточно-Китайского морей. Постоянные дрязги между европейскими колониальными державами на фоне вечного вмешательства европейцев в региональные дела стали одной из главных причин ответного явления — крупномасштабного пиратства. Алчность европейских колониальных держав, торговавших в Южно-Китайском море, превратила иранунов чуть ли не в самых грозных пиратов в истории:


С незапамятных времен внешняя торговля с архипелагом находилась в руках китайцев. ‹…› Затем пришли португальцы, а после них — голландцы, которые, стремясь обезопасить торговлю только для себя, создали систему монополий и по договорам с малайскими правителями сумели контролировать объемы производства в своих интересах, продавая товар дешевле, чем китайцы, [так что] со временем джонки не смогли с ними конкурировать и больше не появлялись{208}.


Вмешательство чужаков в региональную политику было определенно главным фактором, обусловившим появление крупномасштабного пиратства. В Южно-Китайском море и его микрокосме султанатов и вождеств, например, для того чтобы нарушить местный баланс сил и спровоцировать новую волну морского разбоя, достаточно оказалось прибытия предприимчивых европейских шкиперов-авантюристов с партией современного европейского оружия, которое они продавали тому, кто больше заплатит{209}.

Такое вмешательство в региональные дела усугублялось обыкновением некоторых местных властей того времени брать на службу европейских авантюристов — главным образом солдат и особенно артиллеристов, но также и министров, губернаторов и портовых чиновников. Например, в Сиаме (совр. Таиланд) король Нарай (годы правления: 1656–1688) назначил около 1675 года своим первым канцлером греческого авантюриста и бывшего служащего Ост-Индской компании Константина Геракиса[26]. Геракис, постоянно искавший союзников, преимущественно европейских, пристроил нескольких своих старых друзей по Ост-Индской компании на высокие посты. Англичанин Сэмюэль Уайт был назначен начальником порта Мергуи (совр. Мьей в Мьянме, а в то время — главный сиамский центр торговли с Индией), его младший брат Джордж Уайт стал адмиралом сиамского флота, а Ричард Бернаби — губернатором Мергуи{210}. При этом Сэмюэль и Ричард не только выжимали из своих доходных должностей все что могли, но вдобавок организовывали пиратские рейды под видом каперов от имени короля, хотя едва ли Нарай знал об этом. Не догадывался король и о том, что действия англичан чуть не спровоцировали войну между Сиамом и могущественной Ост-Индской компанией (укрепленная штаб-квартира которой, форт Сент-Джордж, находилась по другую сторону Бенгальского залива, в Мадрасе), — казусом белли послужил тот факт, что бóльшая часть груза, захваченного хорошо вооруженным фрегатом Сэмюэля Уайта Resolution, на самом деле принадлежала компании. В июне 1687 года президент Ост-Индской компании в Мадрасе, Элайху Йель, отправил в Мергуи фрегат и корвет с судебной повесткой и ультиматумом: Сэмюэлю Уайту было приказано прибыть для объяснений в Мадрас, а Нараю (который ничего не знал о развитии кризиса в этой отдаленной части своего королевства и в глаза не видел ультиматума) дали 60 дней на то, чтобы заплатить за похищенный груз. Вместо того чтобы выполнить приказ, Уайт несколько недель поил, кормил и развлекал командира флотилии Ост-Индской компании, капитана Энтони Уэлтдена. Однако еще до истечения срока ультиматума представители сиамской знати, опасаясь, что англичане попытаются захватить порт, совершили упреждающий удар. В результате этой внезапной атаки 24 июля, впоследствии получившей известность как резня в Мергуи, погибло более 60 членов английских экипажей, включая Ричарда Бёрнаби, а Уэлтден был серьезно ранен. Выжившие бежали на корабли и в спешке скрылись. Самому Уайту удалось целым и невредимым отплыть на борту Resolution; бóльшую часть своего богатства он забрал в Англию, где скончался через два года, в январе 1689 года{211}.

В том случае войны удалось избежать, но вмешательство в региональные дела как колониальных чиновников, так и западных авантюристов не прекращалось и лишь набирало обороты, что мы увидим на примере Малайского архипелага.

Найти подходящее судно

Большинство пиратов начинали свой путь, просто записываясь в уже сложившиеся команды. Как правило, для этого нужно было всего лишь поговорить с правильными людьми в правильном месте — обыкновенно в портовой таверне. Но как насчет пиратов-«стартаперов», которые решали сколотить собственную банду и которым поэтому требовалось тем или иным способом заполучить свой первый корабль? Один из вероятных ответов: украсть его. Такая практика была, судя по всему, общепринятой среди английских и ирландских пиратов: многие суда стояли в гавани либо совсем без обслуживающего персонала, но готовые к отплытию, либо с небольшой командой, которая далеко не всегда проявляла бдительность. Таким образом, кража корабля была удивительно легким способом начать действовать{212} — сэр Генри Мэйнуоринг, пират, ставший охотником на пиратов, отмечал в 1618 году «небрежность собственников таких небольших кораблей, которые, не в силах защитить их, плохо за ними смотрят и оставляют паруса на борту»{213}. В случае если украсть судно не получалось, можно было, прежде чем захватывать его силой, проникнуть туда под чужой личиной, иными словами, методом маскировки и хитрости. Джон Уорд в начале своей карьеры использовал обе тактики. Свой первый корабль он вместе со своими коллегами-единомышленниками захватил, просто забравшись на борт полностью снаряженного, но оставленного без охраны барка, который стоял на якоре в гавани Портсмута. Уорд вывел судно в открытое море, и похищение заметили лишь на следующий день. Недалеко от побережья Корнуолла Уорд и его товарищи обнаружили себя в компании флибота под французским флагом, водоизмещением около 70 тонн и оснащенного шестью пушками для сдерживания потенциальных пиратов. Уорду и его товарищам для их целей такой корабль подходил еще больше, а потому стал желанной, хотя и нелегкой целью: французы превосходили их числом и вооружением. К тому же прежний опыт каперства подсказывал, что если они будут пойманы, то все окажутся на виселице. Уорд придумал хитрый план, воспользовавшись непритязательным видом своего небольшого судна и немногих компаньонов, бóльшая часть которых была вне поля зрения: все, что мог видеть французский капитан, были сам Уорд и четыре человека на такелаже{214}. Кроме того, Уорд заставил французов поверить, что не способен к навигации: он двигался зигзагами, как будто ему не удавалось выровнять курс корабля, одновременно развлекая французов нарочито шумными разговорами обо всем, что ему приходило в голову. Тем временем экипаж флибота не заметил, как крошечный барк Уорда подошел к их судну совсем близко. «Уорд, продекламировав до середины балладу о недавнем аресте великого английского мореплавателя сэра Уолтера Рэли, громко крикнул: \"Теперь, господа, дело за нами!\"» По этой команде люди Уорда выскочили из подпалубных помещений и устремились на борт французского корабля, команда которого оказалась захвачена врасплох: «Человек, всего двумя минутами ранее казавшийся неумелым дурнем, незаслуженно получившим свое место, показал, кто он такой на самом деле — капитан Джон Уорд на пороге своей недоброй славы»{215}.

Что касается подходящего корабля, Уорд как начинающий пират не имел особого выбора. Будь это иначе, его не устроил бы ни барк, ни флибот — он просто воспользовался лучшей из имевшихся возможностей. Однако вскоре он оценил прочность и практичность торговых кораблей типа флиботов, которые с их неглубокой осадкой, единственной палубой и тремя мачтами выглядели «не более воинственными, чем ведерко для угля», как сострил один военно-морской историк{216}. Именно это и привлекало Уорда и других пиратов, поскольку, как будет показано ниже, открытому бою они предпочитали внезапные нападения:


Если по морю идет военный корабль с выставленными орудиями и боевыми сетями наготове, намерения его распознать несложно. Если же, покачиваясь на волнах, плывет флибот, явно в поисках спутника, чтобы плыть в конвое, он вызывает намного меньше подозрений{217}.


Кроме того, выносливость флиботов позволяла пиратам оснащать их ошеломляющим количеством оружия — после некоторых успешных операций того же Уорда его флибот вез на борту тридцать два чугунных орудия и команду в сотню человек{218}. И еще оставалось много места для добычи.

Бывало и так, что пираты получали свой первый корабль в результате мятежа, как в случае Генри Эвери, по прозвищу Долговязый Бен, — одного из самых успешных пиратов в истории. Он был родом из Девоншира и начал ходить в море с малых лет, постепенно поднимаясь по карьерной лестнице. Начало 1694 года Эвери встретил первым помощником капитана на борту одного из двух тяжеловооруженных кораблей из Бристоля. Каждое судно имело около 30 орудий и 120 человек команды{219} — испанцы использовали их в качестве каперов для внезапных атак на французских пиратов, досаждавших испанским мореплавателям в Карибском море. Корабль Эвери, Charles II{220}, находился под командованием некоего капитана Гибсона, известного больше своим пьянством, чем лидерскими качествами{221}. Команда ненавидела Гибсона; ситуация усугублялась тем, что людям не удавалось добиться выплаты обещанного жалованья. Поэтому, когда Эвери предложил недовольным морякам вместо охоты на хорошо вооруженных французских пиратов самим во славу Испании стать пиратами, он нашел в них внимательных слушателей. Шанс подвернулся, когда судно стояло в Ла-Корунье (северо-запад Испании), ожидая испанских офицеров. После десяти вечера, когда мертвецки пьяный капитан находился в своей каюте, а не замешанные в заговоре члены экипажа спали в своих койках, Эвери снялся с якоря и отправился в плавание. Капитану Гибсону, разбуженному движением корабля, предложили выбирать: остаться на борту и присоединиться к команде либо покинуть корабль на шлюпке с остальными не пожелавшими стать пиратами. Очень хорошо понимая, как его ненавидят, Гибсон благоразумно избрал второй вариант. А Эвери, оказавшийся командиром внушительного судна, весьма похожего на «типичный» пиратский корабль, тоже вскоре стал притчей во языцех.

«Санкционированным» пиратам, то есть каперам и корсарам, приходилось преодолевать разные препятствия, самым значительным из которых было финансирование экспедиции или плавания. Прежде всего, построенные специально для каперов корабли, вроде галер и галеонов, были совсем не дешевы. Более того, будущий капитан должен был приобрести лицензию, тоже не бесплатную. Наем подходящей команды также мог существенно увеличить расходы: хотя многие матросы и солдаты соглашались работать по принципу «нет добычи — нет оплаты», этого нельзя сказать о французских или мальтийских корсарах, которые рассчитывали еще и на жалованье. Если планировалось снарядить не один корабль, а настоящий каперский флот, затраты предстояли огромные. В большинстве случаев они распределялись между множеством инвесторов, как публичных, например в лице самого государства, так и частных, вроде заинтересованных купцов, — и все они рассчитывали на свою долю после успешного окончания каперской миссии. Все это, конечно, усложняло задачу капитана-капера и требовало от него обеспечить успех предприятия, даже если под этим имелась в виду весьма вольная интерпретация условий договора о том, что считать разрешенной добычей, а что нет, — вот еще одно объяснение, почему некоторые из наших героев с легкостью перемещались по континууму капер-пират, часто поощряемые своей командой, а также (по крайней мере, негласно) своими инвесторами.

Выслеживание и захват добычи

После выхода из порта пираты и каперы действовали одинаково: жертву надо было обнаружить, перехватить и взять на абордаж. Что касается кораблей, которые выслеживали добычу, обыкновенно они устраивали засаду в удобном месте вдоль оживленных морских путей. Сопряженные с этой тактикой риски были те же, что и в предыдущие столетия, в частности внезапное появление более сильного противника. Именно такой инцидент описывает корсар Алонсо де Контрерас: пока его фрегат скрывался в бухте небольшого острова в Эгейском море, его застигли врасплох две стремительно приблизившиеся турецкие галеры. Спасло Контрераса то, что капитаны галер были изумлены не меньше его самого и бросились в бой без подготовки, не скоординировав действия. Опытный корсар, де Контрерас, высмеивая их «недисциплинированность», «неспособность к искусству мореплавания» и «дикий беспорядок», добавляет однако, что именно это и выручило их, когда они были «на волосок от гибели»{222}. Галерам понадобилось время, чтобы догнать его фрегат, когда они это сделали, удача была на их стороне: несколько метких выстрелов изрешетили такелаж фрегата и в результате обрушился грот-рей. Опять де Контрераса спасла находчивость. Подойдя к острову Самос, маленькие гавани которого часто использовали мальтийские галеры, хитрый корсар приказал матросу подняться на главную мачту с порохом и подать дымовые сигналы. Неверно истолковав эти сигналы как предупреждение о засаде мальтийских корсаров, турецкие галеры немедленно исчезли{223}.

Засада была лишь одной из множества тактик де Контрераса. Как и большинство других корсаров, он предпочитал активно преследовать жертву. Такой подход, впрочем, таил свои риски. К примеру, в 1720 году уэльский пират капитан Бартоломью Робертс и его команда на протяжении девяти недель плавали туда и обратно вдоль бразильского побережья, не заметив ни одного судна, а потом вдруг наткнулись на португальскую флотилию не менее чем из 42 кораблей с сокровищами{224}. Подобным образом в 1693 году французский корсар Рене Дюгэ-Труэн проплавал три месяца, ничего не добыв, после чего его судно чуть не утопил сорокапушечный военный корабль, приняв за пиратское{225}. Даже де Контрерас сообщает о ряде бесплодных экспедиций вдоль берегов Леванта и Северной Африки:


Я не нашел ничего на побережье, поэтому решил поплыть в Дамьетту, которая находилась в дельте Нила. Я поднялся по Нилу, чтобы посмотреть, что смогу найти, но никого не встретил. Я повернул назад и покрыл расстояние в 130 миль в направлении Сирии. Я заметил побережье Святой Земли, которое было всего в 35 милях от Иерусалима. Я поплыл дальше и зашел в гавань Яффы. Там было несколько барков, чьи команды сбежали на берег при моем приближении{226}.


3. Галера, плывущая по ветру



Не лучше обстояли дела и у его противников, корсаров Варварийского берега. В июле 1684 года английский генеральный консул в Триполи Томас Бейкер упоминает одного неудачника — раиса (капитана) Мустафу Кади, который совершил двенадцать плаваний, не добыв никаких трофеев. Как замечает Бейкер, этот корсар ухитрился даже из тринадцатого путешествия вернуться без «единой стоящей тряпки»{227}. Такие примеры безуспешных плаваний еще раз иллюстрируют, почему на протяжении столетий пираты и каперы совершали набеги на прибрежные поселения, когда были достаточно сильны для этого: в отличие от кораблей на море, такие поселения было легко найти.

Когда дело доходило до захвата судов, и особенно до рискованного абордажа, большинство пиратов и каперов, действовавших в этот период, предпочитали обойтись без крови, как и их предшественники (см. ранее). Чаще всего достаточно было просто поднять черный флаг (или его местный аналог), чтобы заставить команду облюбованного судна подчиниться. Например, в 1721 году одного лишь вида флага грозного пиратского капитана Бартоломью Робертса оказалось достаточно, чтобы в гавани Уиды (Бенин, Африка) ему сдались без единого выстрела не менее одиннадцати английских, французских и португальских кораблей, хотя «у французов было три крепких судна с 30 орудиями и свыше сотни человек в команде каждого»{228}. Оказавшись на борту только что сдавшегося корабля, пираты Робертса продолжали свою тактику шока и трепета, чтобы держать экипаж и пассажиров под строгим контролем и увеличить размер добычи, как делало большинство пиратов того времени по тем же самым причинам. Показателен случай лондонского судна Samuel, захваченного Робертсом в 1720 году:


Samuel был богатым кораблем и имел на борту нескольких пассажиров, с которыми обходились очень сурово, чтобы заставить их показать, где они прячут свои деньги, каждую минуту угрожая им смертью, если те не отдадут все, что у них есть. Пираты вскрыли люки и проникли в трюм, как стая фурий. Топорами и абордажными саблями они разрезали и разрубали все тюки, ящики и коробки, чтобы завладеть [их содержимым]; и, когда на палубу выносили какой-нибудь товар, который они не хотели везти на корабле, вместо того чтобы бросить его обратно в трюм, они выкидывали его за борт в море; все это сопровождалось непрестанной руганью и сквернословием, отчего [пираты] более походили на демонов, чем на людей{229}.


Психологическое воздействие на команду, чтобы внушить ей, что сопротивление бесполезно, требовалось очень мощное.

Если намеченная жертва размерами и экипажем превосходила пиратский корабль, выручала хитрость, особенно когда обычные меры казались бессмысленными, а поднятие пиратского флага могло вызвать разве что ироничный смех или пару бортовых залпов. Чаще всего практиковался подход «маскировки и хитрости», когда разбойники выдавали себя за безобидных торговцев, завоевывая тем самым доверие будущей жертвы, как было в случае «приобретения» Джоном Уордом французского флибота. Подобные акты обмана и коварства, или вероломства с точки зрения другой стороны, наблюдались в многочисленных враждебных столкновениях между испанскими, португальскими, английскими, французскими и голландскими судами в водах Карибского моря. Как минимум в одном случае намеченная жертва сумела переиграть противника. В мае 1589 года испанский военный корабль, перевозивший сокровища в Мексиканском заливе, обнаружил, что его преследует заметно уступающий ему по размерам английский галеон — 70-тонный приватир Dog. Целых три дня наглый налетчик не давал покоя кораблю, и наконец, не желая, очевидно, рисковать и вступать в бой (Dog уже захватил три других испанских судна в том регионе), испанцы призвали к перемирию и переговорам; англичане согласились. Сначала испанские офицеры поднялись на борт галеона для дружеской встречи, а затем с ответным визитом на испанское судно явилась английская сторона. Как только англичане оказались на борту, испанцы внезапно набросились на гостей и насмерть закололи лоцмана, Роджера Кингснода: «С остальными обошлись таким же образом; правда, капитан Уильям Мейс и другие, несмотря на все расставленные врагом ловушки, прыгнули за борт и целыми добрались до своего корабля»{230}. Чудом избежав приготовленной для них западни, выжившие решили отказаться от преследования испанцев и вернуться в Плимут{231}.

Если позволяли обстоятельства, пират или капер мог также попытаться незаметно проскользнуть на борт корабля. Подобную попытку, предпринятую в 1689 году, описал немецкий пекарь Мартин Винтергерст, сменивший свое ремесло на каперство. Едва став членом команды голландского каперского 46-пушечного судна с экипажем в 180 человек, он впервые в жизни принял участие в боевом столкновении, это случилось в Адриатическом море, когда голландцы заметили французское судно, идущее в венецианский порт Зару (современный Задар в Хорватии). Применив военную хитрость, корабль Винтергерста поднял флаг нейтрального Ливорно и тоже направился к порту. Как полагается, он сделал приветственный залп и спустил на воду шлюпку, чтобы провести дружественную беседу с портовыми властями. Благодаря языковым навыкам Винтергерста голландцы узнали, что французский корабль — совершенно новый и везет богатый груз. К несчастью, он бросил якорь под самыми стволами крепостных орудий, что исключало открытую атаку. Оставалась возможность проникнуть на корабль под покровом темноты и застать предположительно спящую команду врасплох, прежде чем она окажет сопротивление. По воспоминаниям Винтергерста, темной ночью две шлюпки тихо приблизились к французскому кораблю; одной командовал сам капитан, второй — его помощник. И все же, прежде чем каперам удалось взобраться на борт, французские часовые заметили их. Команда заняла боевые позиции, последовала ожесточенная схватка. Потеряв 14 соратников, включая капитана, оставшиеся 13 французов стали просить пощады. Шум потасовки услышали в крепости и, пока собиралось ополчение, приводили в готовность орудия. Чтобы избежать контратаки, голландцы отбуксировали захваченное французское судно на безопасное расстояние, а там уже стали рассматривать награбленное: 5000 дукатов, 1500 английских центнеров[27] серы, 4000 пушных шкурок, тюки верблюжьей шерсти и других тканей, а также примерно 200 пар турецких башмаков. Винтергерст и его товарищи были довольны, хотя и потеряли троих человек во время сражения{232}.

В других случаях подобная коварная стратагема работала лучше. Именно таким путем шел к своему триумфу буканьерский капитан Пьер Легран. В 1665 году, выйдя в море на крупной шлюпке (пирóге) около десяти метров длиной, Легран проплыл весь Багамский пролив, не заметив ни одного корабля. Ему упорно не везло. Между тем и провизия, и терпение экипажа из 28 человек почти иссякли. Однако неожиданно удача улыбнулась ему: пираты заметили огромный испанский галеон, плывший в одиночку. Казалось, нелепо нападать на столь мощный корабль, особенно в сравнении со шлюпкой Леграна, но момент требовал: «Победи или умри». Члены команды действовали сообща: они получили шанс и были полны решимости воспользоваться им. Желая подстегнуть их энтузиазм, Легран приказал судовому врачу просверлить в корпусе пироги отверстия, чтобы она начала медленно тонуть. Теперь пути назад не было, «и, не имея никакого оружия, кроме пистолета в одной руке и меча в другой, они немедленно взобрались на корабль и ворвались в большую каюту, где застигли капитана и нескольких его спутников, играющих в карты»{233}. В окружении беспощадных пиратов, едва различимых в тусклом свете лампы, потрясенные испанцы, не отрывая взглядов от направленных на них пистолетов, вопили: «Господи помилуй! Что за чертовщина?»{234} Тем временем остальная часть абордажной команды взяла под охрану арсенал и оружие, убивая каждого, кто осмеливался оказать сопротивление. Ничтожный размер пироги стал причиной бездействия членов экипажа испанского судна. Как оказалось, они заметили Леграна и его людей и верно определили, что это пираты, но капитан не увидел в них настоящей угрозы: «Это что же? Я должен бояться такого жалкого суденышка?»{235} Здесь стереотип (в основном ошибочный) о надменных испанцах и о небольшом отряде храбрецов, который обводит их вокруг пальца и побеждает, получив в награду за свою смелость огромное богатство, нашел подтверждение в истории из жизни. И в самом деле, добыча оказалась столь велика, что Легран направился прямиком во Францию, чтобы насладиться приобретенным состоянием и никогда больше не возвращаться в море. На руку Леграну сыграл небольшой размер его судна, позволивший ему приблизиться к галеону, не вызвав подозрений. Если бы он командовал более крупным кораблем, испанский капитан был бы осторожнее.

С такой проблемой столкнулся 1 марта 1579 года сэр Фрэнсис Дрейк, когда вознамерился захватить испанский галеон Nuestra Señora de la Concepción: как приблизиться к этому кораблю на его не менее внушительной Golden Hind, не вызвав подозрений? Плавая вдоль тихоокеанского побережья Южной Америки, Дрейк, исходя из разведданных, полученных им в различных портах, терпеливо выслеживал испанский корабль с сокровищами, шедший из Манилы в Панаму. Испанцы, не ожидавшие подвоха (до этого происшествия Тихий океан считался исключительно «испанским озером»), были безоружны — то ли в буквальном смысле слова, то есть не имели орудий на борту, то ли, по более правдоподобной версии, их пушки за ненадобностью были убраны с палубы, чтобы освободить место для драгоценного груза. А поскольку корабль Nuestra Señora de la Concepción был очень быстрым, его капитан Сан Хуан де Антон{236} вполне мог рассчитывать на то, что сможет уйти от любого достаточно крупного судна, способного представлять опасность. Чтобы не дать галеону просто поднять все паруса и скрыться в безопасном порту, Дрейк пустился на хитрость: он замаскировал настоящую скорость своего судна при помощи плавучего якоря, сделанного из канатов и тюфяков, и тем самым замедлил Golden Hind. В результате корабль Дрейка выглядел безобидным испанским торговым судном, не способным из-за своего тяжелого груза развить скорость, даже на полных парусах. Более того, готовясь к нападению, Дрейк привязал свой пинас (полубаркас) к борту Golden Hind так, чтобы он был вне зоны видимости испанцев, когда Дрейк поравняется с кораблем-сокровищницей. Едва cпустилась ночь, Дрейк начал атаку, тут же отрезав плавучий якорь и спустив на воду пинас. Поначалу испанский капитан отказывался сдаться, но после того, как залп с Golden Hind повалил бизань-мачту, а сам капитан был ранен мушкетным выстрелом, капитулировал. «Груз корабля многократно окупил предприятие Дрейка. Серебряных слитков было так много, что на Golden Hind их использовали вместо балласта, вдобавок там было четырнадцать сундуков серебряных и золотых монет»{237}. Неудивительно, что обрадованная королева Елизавета I впоследствии объявила Фрэнсиса Дрейка «своим» пиратом.



4. Golden Hind («Золотая лань») сэра Фрэнсиса Дрейка



В водах Восточной Азии пираты тоже прибегали к маскировке и хитрости, чтобы одержать верх над своими жертвами — хорошо вооруженными и защищенными морскими джонками. Но они шли дальше имитации беззащитных торговых кораблей в море: они атаковали корабли в портах или в крупных китайских речных системах и часто даже совершали набеги на ничего не подозревающие прибрежные города — в этих случаях они одевались и вели себя как представители государственной власти, ополченцы, паромщики или странствующие торговцы. Часто эта дерзкая уловка срабатывала безотказно, и захваченные врасплох речные суда или города разграблялись пиратами в мгновение ока и без малейшего сопротивления{238}. В Южно-Китайском море непревзойденными мастерами маскировки и хитрости, а также искусства прятаться у всех на виду считались пираты-ирануны с Минданао. Они делали это, копируя вид и поведение местных рыболовецких судов, пряча при этом оружие под матрасами и скрывая бóльшую часть бойцов до последнего момента{239}. Встречу с таким судном в 1857 году живо описывает очевидец — испанский колониальный офицер, подполковник Ибаньес-и-Гарсия:


Море было спокойным, не считая серебристой зыби от киля корабля, без усилий рассекавшего темно-синие воды близ острова Бохоль. Открывавшееся впереди огромное пространство было усеяно чайками, увлеченными своей ежедневной воздушной акробатикой, — тут и там они ныряли в океан за лакомой добычей. ‹…› И вот началось. Будто из ниоткуда появились две лодки и начали быстро приближаться. «Рыбаки караулят свой улов», — подумали мы. Но вскоре нашего благодушия как не бывало. Молниеносно через перила были перекинуты две большие деревянные доски… и тут же по ним проворно перебрались размахивающие мечами темнокожие люди. Я и мои товарищи оказались в ловушке. В это время кто-то поджег обшивку корабля{240}.


Таким образом подполковник и его соратники стали пленниками, и за них потребовали выкуп. Он был не первым и не последним: как мы увидим, спрятаться у всех на виду, выдав себя за рыбацкое судно, а потом внезапно нанести удар — подобная тактика и по сей день применяется современными пиратами в этих водах.

Отчаянные сражения на море

Маскировка и хитрость срабатывали не всегда; если намеченная жертва была во всеоружии, битва становилась неизбежной. Как и в период, рассмотренный в I части, сражения, как правило, были долгими и кровопролитными, а теперь, с появлением корабельной артиллерии, более чем когда-либо. Пираты использовали артиллерию не для того, чтобы топить выбранные корабли, а для того, чтобы парализовать их движение и в ходе подготовки к абордажу нанести тяжелые потери команде. Поэтому вместо крупнокалиберных пушек с ядрами весом до 60 фунтов (27,2 кг), пробивающими деревянную обшивку кораблей, отдавалось предпочтение легким орудиям вроде кулеврин[28], ручных кулеврин и фальконетов[29], которые обладали большей дальностью стрельбы и большей скоростью по сравнению с пушками, а их снаряды весом от 5 (2,2 кг) до 15 (6,8 кг) фунтов пробивали обшивку, уничтожая всех и вся на своем пути, но не приводили к затоплению корабля{241}. В силу того что огонь пиратов был в основном нескоординированным, в отличие от артиллерийских ударов регулярных военных кораблей, не всегда все получалось так, как было задумано. Пиратский капитан Роберт Каллифорд на собственной шкуре испытал, насколько неэффективными и бессмысленными бывали порой такие бои: в 1697 году его корабль Mocha Frigate несколько дней выслеживал судно Ост-Индской компании Dorrill и втянул его в череду перестрелок, которые продлились много часов, но не нанесли Dorrill серьезных повреждений и не позволили подойти достаточно близко, чтобы взять судно на абордаж.

Однако обычно, когда с помощью удачных залпов картечи и мушкетного огня удавалось обездвижить намеченную цель и уменьшить число защитников, начинался абордаж и отчаянный рукопашный бой. Нападающие обычно предпочитали оружие ближнего действия: пистолеты, абордажные сабли, кортики, топоры и тому подобное, — оно идеально подходило для рукопашного боя в ограниченном пространстве. Обороняющиеся, в свою очередь, успешно использовали (или, по крайней мере, пытались использовать в самом начале) древковое оружие вроде копий, пик или алебард. В конце концов, «с врагом, который только и ждет, чтобы перемахнуть через борт или даже взобраться на него, лучше иметь дело на расстоянии длиннее вытянутой руки»{242}. В помощь современному оружию — пистолетам (с XVI века), аркебузам (до конца XVII века) и мушкетам (с XVII века) — по-прежнему широко применялись старые виды вооружения вроде лука и стрел: они были точными и надежными и, в отличие от более современного огнестрельного оружия, не требовали (сухого) пороха и искры — двух условий, которые непросто обеспечить в открытом море{243}.

То, что морские сражения могут быть затяжными и кровавыми, вновь и вновь находило свои подтверждения. В апреле 1607 года Джон Уорд, командовавший двумя тунисскими корсарскими кораблями, ходившими вдоль турецкого побережья в поисках жертвы, обнаружил ее в виде огромного венецианского корабля Reniera e Soderina, 1500-тонного торгового судна{244}. Во времена, когда судно водоизмещением в 500 тонн уже считалось крупным, такие аргозии (название дано по городу Рагузе, где строили подобные корабли) представляли собой настоящие «плавучие крепости». Поскольку аргозия была намного больше двух судов самого Уорда, его маленькая флотилия обстреливала противника из орудий на протяжении трех часов в надежде, что он сдастся{245}. Но растерзанное венецианское судно не спускало флаг, более того, члены команды приготовились отразить любую попытку абордажа, собравшись на полубаке и квартердеке. Сразу после этого два корабля Уорда дали последний залп цепными ядрами{246}. Отчет венецианских властей так описывает произошедшее:


Их планы, рассчитанные на устрашение, прекрасно удались, потому что двое из тех, кто защищал квартердек, были сражены одним из их выстрелов, а когда они были ранены и даже разорваны на куски, все остальные бежали, бросив все свое оружие на квартердеке, и поспешили к своим вещам, даже когда два судна приближались к ним{247}.


Венецианскому капитану, не сумевшему прекратить панику и восстановить порядок, пришлось сдаться. Корабль был захвачен как трофей, а выжившие члены экипажа и пассажиры аргозии вскоре оказались на пути в Тунис, на невольничьи рынки. Что касается самого Уорда, этот случай еще более укрепил его репутацию архипирата.

Спустя несколько десятилетий о себе заявил Генри Эвери, известный как Долговязый Бен. Захватив корабль Charles II (теперь переименованный в Fancy), Эвери поплыл прямиком в Аравийское море, чтобы начать охоту на индийские суда, идущие по маршруту мусульманских паломников: от Сурата на западном побережье Индии до Джидды на Красном море через Аденский залив и обратно. Ходили слухи, что такие суда, перевозившие не только сотни паломников, но и купцов, торговавших шелком и специями, таили в своих трюмах настоящие сокровища:


Известно, что восточные люди путешествуют с величайшей роскошью, так что у них с собой все их рабы и слуги, богатые наряды и украшения, золотые и серебряные сосуды и большие суммы денег, чтобы покрыть расходы во время пребывания на суше; посему барыши от такой добычи подсчитать непросто{248}.


Когда Эвери прибыл на место, он обнаружил пять других пиратских кораблей, уже курсирующих в этой зоне с такими же точно намерениями (один из них, Amity, находился под командованием другого известного пирата — Томаса Тью). В июле 1695 года пиратская эскадра столкнулась с караваном паломников из двадцати пяти кораблей. Огромное судно, которое пираты выбрали своей первой жертвой, оказалось кораблем Fateh Mohammed, принадлежавшим одному из богатейших купцов Сурата, Абдулу Гаффару. Эвери держал Fancy на безопасном расстоянии и стрелял с большой дистанции, чтобы не дать членам команды могольского корабля поднять головы и заметить два приближающихся пиратских судна. Обнаружив себя в окружении наводивших ужас пиратов, капитан могольского корабля счел за лучшее спустить флаги. Золота и серебра на судне захватили на сумму около 50 000 фунтов, или около 6,5 млн фунтов (8,5 млн долларов) в современных деньгах, — неплохо для одного дня работы, даже притом что добычу пришлось разделить с пиратами других кораблей (впрочем, не с Томасом Тью, который погиб в бою). Но главное было впереди: ранним утром следующего дня Эвери, действуя теперь в одиночку (другие пираты не могли угнаться за Fancy), сумел настичь флагман всего каравана — могучий Ganj i-Sawai («Безмерное богатство» — подходящее название для корабля, принадлежавшего самому могольскому императору Аурангзебу).

Корабль Ganj i-Sawai с 50 орудиями и 400 вооруженными солдатами на борту для защиты сокровищ и высокопоставленных пассажиров, был нелегкой целью. Бой длился около двух или трех часов, прежде чем Эвери повезло: один из его бортовых залпов повалил главную мачту Ganj i-Sawai, которая упала вместе с парусами, веревками и такелажем, раздавив множество матросов и солдат. Неразбериху усугубил взрыв орудия, покалечив и убив стоявших рядом людей. Но только после того как капитан корабля Ибрагим-хан утратил присутствие духа и укрылся под палубой, мужество защитников наконец иссякло и пираты смогли пойти на абордаж{249}. Оказавшись на судне, люди Эвери методично обследовали трюмы огромного корабля, безжалостно пытая пассажиров и матросов, как для развлечения, так и для того, чтобы заставить их выдать спрятанные ценности, попутно они всей бандой насиловали женщин. Добыча была столь велика, что каждому пирату, потребовавшему свою долю сполна, досталось по 1000 фунтов — огромная сумма, равная по меньшей мере 130 000 фунтов (или 175 000 долларов) в нынешних деньгах{250}.



5. Испанский галеон



Следует отметить, что такая схема: «сначала обстрел, затем — абордаж и бойня, при необходимости — отступление и повтор» была не единственной. В качестве примера другой последовательности действий можно привести нападение английского капера капитана Томаса Кавендиша на испанское судно Santa Ana 4 ноября 1587 года в южной части Тихого океана. Корабль этот был не простой: 700-тонная Santa Ana представляла собой огромный «манильский галеон», построенный специально для перевозки прибылей, полученных в торговле с Китаем, через Филиппины в мексиканский город Акапулько. Манильские галеоны, как правило, выходили в море один раз в год и были до бортов нагружены золотом и серебром{251}. Эскадра Кавендиша, состоявшая из двух кораблей — 120-тонного Desire с 18 пушками и 60-тонного Content с 10 пушками, застала эту «плавучую крепость» врасплох, хотя всего десятью годами ранее имела место подобная внезапная атака Golden Hind сэра Фрэнсиса Дрейка на Nuestra Señora de la Concepcion. По-видимому, испанцев тот случай ничему не научил: в точности как тогда, с палубы испанского корабля были убраны орудия, чтобы освободить место для груза, и команда оказалась не готова к серьезному бою. Поскольку риска обстрела не было, Кавендиш решил взять Santa Ana на абордаж без артподготовки. И это была серьезная ошибка: испанский экипаж забаррикадировался на квартердеке и полубаке, они рубили и кололи пиратов, пытающихся пробиться через укрепления, копьями, алебардами и рапирами и одновременно с этим сбрасывали из своих хорошо защищенных убежищ тяжелые балластные камни на низкие английские галеоны. Два человека Кавендиша были убиты и четверо или пятеро ранены, что заставило его отказаться от попытки абордажа и отойти. Лишь после этого он решил преподнести экипажу Santa Ana, как он назвал это, «освежающую встречу с нашей великой артиллерией и ружейной дробью, которая косила их ряды, убивая и калеча многих их людей»{252}. В конце концов манильский галеон спустил флаги, но только после шести часов бомбардировки, оставившей разорванные на куски тела и превратившей некогда гордую «плавучую крепость» в решето.

Томас Кавендиш восхищался отважными защитниками испанского корабля с сокровищами — и в этом отношении, безусловно, был не одинок: многие англичане, свидетели подобных столкновений, отдавали должное храбрости противников — португальцев и испанцев, которые сражались благородно и доблестно. Английский буканьер (и писатель) Бэзил Рингроуз со всеми кровавыми подробностями описывает происходившую в апреле 1680 года битву между двумя буканьерскими пирóгами с командой из шестидесяти человек и тремя небольшими испанскими военными кораблями, после чего заключает: «И все же, надо отдать должное нашим врагам: никто в мире не сражался так храбро, как эти испанцы»{253}. Подобные свидетельства очевидцев опровергают клише о высокомерных и трусливых португальцах и испанцах, спускающих флаг либо сразу после абордажа, либо после пары вялых беспорядочных выстрелов ради спасения репутации. Как пишет историк Бенерсон Литтл, «это испанские военные корабли, но моряки на них — не буффонадные испанцы в кирасах и морионах[30] из современных сказочных фильмов и книг о пиратах. Буканьеры уже вели кровопролитные бои против храбрых испанских командиров и их многонациональных команд и знали, что их может ожидать»{254}. Однако у каждого правила есть исключения, как мы видели выше на примере неожиданного нападения Пьера Леграна на беспечных и, следует признать, высокомерных испанцев.

Высокотехнологичное пиратство

Еще одна популярная тактика состояла в следующем: «волчья стая» из нескольких пиратских судов нападала на более крупный и лучше вооруженный корабль. Ранние (в основном еще французские) буканьеры, действовавшие в Карибском море в XVII веке, применяли этот подход либо в связке с маскировкой и хитростью, либо в виде молниеносного нападения из засады. Используя каноэ-долбленки или более крупные пирóги, они успешно демонстрировали свою знаменитую меткость, окружив выбранное судно и отстреливая по одному членов команды, целясь в первую очередь в офицеров на палубе и в кормчих, чтобы разрушить вертикаль подчинения и сделать судно неуправляемым{255}. Подобные «роевые» атаки были предпочтительной тактикой и в восточных водах, где пиратские суда уступали в размерах и огневой мощи китайским и европейским кораблям, которым противостояли. Малайские племена мореходов вроде иранунов с Минданао, балангинги с архипелага Сулу и морских даяков с Борнео были известны тем, что если маскировка и хитрость не срабатывали, то они прибегали к «роевой» тактике и безжалостно атаковали почти все суда и никогда не щадили захваченных европейцев, независимо от того, оказывали те сопротивление или нет. «Почти все» означает, что пираты избегали крупных джонок и хорошо вооруженных ост-индских кораблей конца XVIII — начала XIX века, перевозивших опиум в Китай{256}. Это, вероятно, объясняет типичное для времен империализма предубеждение английского мореплавателя и писателя Джорджа Виндзора Эрла, столкнувшегося с малайскими пиратами поблизости от Сингапура во время своего плавания в Юго-Восточную Азию в 1832–1834 годах и заключившего, что они «столь же трусливы, сколь жестоки»{257}. Всем прочим кораблям, плывущим через эти воды, приходилось принимать меры предосторожности против пиратов, которые действовали флотами из 30–40 быстрых весельных судов, известных как проа, с командой из 100–150 хорошо вооруженных воинов и несколькими пушками и фальконетами на каждом{258}.



6. Типичная китайская джонка



Выбрав жертву, малайские пираты начинали приближаться к ней со всех сторон одновременно, при этом стреляя с десятков лодок, чтобы вывести противника из строя, например повредив руль или сбив такелаж{259}. Иногда, если ветер благоприятствовал, особо удачливое судно уходило от преследователей и спасалось бегством. Бывало, что на выручку приходил оказавшийся поблизости военный корабль; так, в мае 1838 года случайное появление шлюпа королевского флота Британии Wolf — и, что еще важнее, колесного парохода Ост-Индской компании Diana (одного из предвестников наступающей эры машин) — спасло китайскую джонку, которую преследовали и быстро настигали шесть больших проа малайцев, несмотря на то что китайцы активно отстреливались. Так как Diana не зависела от ветра, она сумела сделать обманный маневр и пустить всю пиратскую эскадру и многих членов ее экипажей ко дну{260}. Но такое везенье было редкостью, и чаще побеждали пираты. Ирануны начинали обстреливать палубу и такелаж обреченного судна метким мушкетным огнем, тем временем закидывая крючья для захвата, чтобы притянуть его к борту и не дать ему уйти. Высадившись на палубу, они убивали членов экипажа копьями и кампиланами (односторонними длинными мечами).


[Тут] они поднимали страшный гвалт, издавая истошные крики и пребывая в ужасном состоянии, подобном трансу. ‹…› Пронзительное завывание посреди схватки обычно наводило такой ужас на плохо дисциплинированных, малотренированных и низкооплачиваемых членов экипажа купеческих судов, что они не могли защитить ни себя, ни свой корабль{261}.


Иногда потенциальные жертвы, хорошо понимая, какая судьба их ждет, если они попадут в руки пиратов живыми, шли на отчаянные меры. Голландские владельцы торгового корабля, на который в 1806 году в проливе Банка налетел рой из сорока проа, поняли, что сопротивление бесполезно, а смерть неизбежна, и хладнокровно дождались, пока на их корабль заберется побольше головорезов, после чего взорвали его — вероятно, выстрелом в пороховой погреб{262}. Такие отчаянные самоубийственные действия были, похоже, не редки и не новы. Авторы персидского манускрипта XVII века «Корабль Сулеймана» откровенно превозносили европейцев, или, как они их называли, «франков», за то, что те предпочитали сгореть заживо на своем корабле, нежели сдаться пиратам, — впрочем, они ошибочно полагали, что у франков был на то твердый приказ короля{263}.

Что касается прибрежных рейдов, неотъемлемой частью высокотехнологичного пиратства были грабительские налеты вроде тех, что осуществляли викинги и вокоу. В Средиземном море христианские и мусульманские корсары продолжали совершать набеги на вражеские берега, как и в предыдущие столетия. Если христианские корсары, за редкими исключениями, не покидали средиземноморских вод, то некоторые наиболее предприимчивые корсары Варварийского берега выходили из Средиземноморья и нападали на берега Англии, Ирландии и даже далекой Исландии. Одним из таких корсаров был Мурат Реис Младший. Урожденный Ян Янсон появился на свет в Харлеме, в Голландии, около 1570 года и начал свой путь морехода голландским капером в 1600 году. Попав в плен к алжирским корсарам у острова Лансароте в 1618 году, он обратился в ислам (или «стал турком», как обычно называли этот акт на христианском Западе) и продолжил свою карьеру под новым именем Мурат Реис. Прекрасно зная воды Северного моря, он сделал их своими излюбленными охотничьими угодьями и целых пять лет, с 1627 по 1632 год, использовал остров Ланди в Бристольском заливе в качестве передовой оперативной базы. Самым известным нападением Мурата Реиса считается разграбление ирландского Балтимора 20 июня 1631 года. Бывшее пиратское логово с дурной репутацией (см. ранее), Балтимор к тому времени был обычной рыбацкой деревушкой, в которой жили английские поселенцы. Больше сотни несчастных жителей были увезены для продажи в рабство еще до того, как успели отчалить корабли Реиса — корсарам не помешало построенное специально для охоты на пиратов судно королевского флота Fifth Whelp, похоже, оказавшееся в тот решающий момент непригодным для плавания{264}.

К той же категории грабительских налетов принадлежат десантные операции ранних французских каперов, действовавших в Карибском море начиная с 1550-х годов, а также атаки буканьеров XVII века. Эффект их был ограниченным: хотя они были болезненными для прибрежных поселений и смертельно опасными для некоторых местных жителей, всего в паре миль оттуда продолжалась обычная жизнь. До соседей обычно доходили лишь страшные рассказы, как в случае с Линдисфарном (см. ранее). Александр Эксквемелин описывает несколько подобных буканьерских операций, включая ту, что была проведена в середине XVII века семью или восемью пирóгами под командованием капитана Джона Дэвиса. Безуспешно плавая туда и обратно вдоль северного побережья Кубы в надежде встретить неуловимый испанский серебряный флот, небольшая флотилия Дэвиса наконец обрушилась на городок Сан-Агустин на Атлантическом берегу северо-восточной Флориды. Его жители сумели укрыться в крепости, откуда вместе с жалким гарнизоном беспомощно наблюдали за тем, как грабят и сжигают их дома{265}. Эксквемелин не уточняет размеров награбленной добычи, но она не могла быть велика: подобные прибрежные городки были, как правило, весьма бедны. Вдобавок многие местные жители при виде приближающихся буканьеров успевали убежать к холмам или в джунгли, прихватив с собой имущество. Вот почему во время знаменитого разграбления Панамы в 1671 году сэру Генри Моргану, считавшемуся «непревзойденным буканьером»{266}, не удалось поживиться так, как он надеялся. Вынужденный отразить несколько отчаянных контратак испанских защитников, буканьер оказался под непрерывным огнем удачно размещенных артиллерийских батарей и стрелков; он терял «людей на каждом шагу», покуда орудия его подчиненных не «разорвали последних испанских артиллеристов в клочья»{267}. Однако затем Морган, к своему огорчению, узнал, что бóльшую часть золота и серебра, за которыми он явился, в спешке вывезли, пока он приближался к городу. Очень похожий рейд буканьеров Лоренса де Графа, Николаса ван Хорна и Мишеля де Граммона на Веракрус (современная Мексика) в мае 1683 года оказался намного успешнее. Так как около 1200 пиратов, высадившись с пяти крупных и восьми мелких судов, быстро преодолели оборонительные сооружения и разгромили наспех собранное ополчение, у жителей не было времени спрятать или вывезти свои ценности; добыча оказалась такой огромной, что каждый пират получил долю в 800 песо (около 21 000 фунтов, или 28 000 долларов на сегодняшние деньги). Неплохо для того времени, когда средний пират в Карибском море получал от 10 до 20 фунтов за успешную вылазку{268}.

Пиратская федерация госпожи Чжэн И-сао, действовавшая примерно столетие спустя в восточных водах, тоже регулярно нападала на города и деревни. Одну такую атаку осенью 1809 года во всех захватывающих дух подробностях описал очевидец, английский матрос с корабля Marquis of Ely Ричард Глэсспул, которого в устье Жемчужной реки похитили пираты. Глэсспул рассказывает, как однажды ночью пиратский флот встал на якорь неподалеку от выбранного для атаки города и наутро обрушился на него.


С громкими криками, размахивая саблями, пираты устремились в город. Его обитатели скрылись в близлежащих холмах. ‹…› Старых и больных, которые не могли убежать или оказать сопротивление, либо пленяли, либо самым бесчеловечным способом убивали! Между джонками и берегом, быстро сменяя друг друга, непрерывно сновали лодки, груженные добычей и окровавленными мужчинами! Двести пятьдесят женщин и несколько детей стали пленниками. ‹…› После того как все ценности были разграблены, город подожгли, и к утру от него остался лишь пепел{269}.


Похожие налеты на прибрежные поселения устраивали воины-пираты Южно-Китайского моря, такие как упомянутые ирануны, балангинги, морские даяки (см. ранее) и бугисы. Их современник сэр Джеймс Брук (1803–1868), раджа Саравака[31] на Борнео, отмечал, что район боевых действий пиратов включал не только все Южно-Китайское море, но и все пространство от Филиппин на севере до Папуа на юго-востоке, Малаккского пролива и Сиамского залива на западе{270}. Рассказывая о человеческих жертвах этих набегов в одном только Борнео, Брук писал, что «число борнейцев, уводимых каждый год в рабство, очень значительно, так как около острова Лабуан постоянно торчит флот из шести или восьми лодок, мешая торговле и захватывая в плен горожан»{271}. Жители этих берегов дали говорящее название восточному муссону, с которым пираты приплывали к их берегам: «пиратский ветер».

Блуд, пьянство и азартные игры

Существует немало правдоподобных свидетельств о склонности пиратов к насилию и даже хладнокровным убийствам спустя долгое время после того, как жар битвы остывал. Но очередной пересказ леденящих кровь историй мало способствует лучшему пониманию того, что делали пираты или почему они это делали: часто ради добычи и «веселой жизни», которой они все жаждали.

Что именно считать добычей, зависело от пиратской «бизнес-модели». Средиземноморские корсары, а также ирануны и балангинги Юго-Восточной Азии, к примеру, интересовались не только грузом кораблей, но и пассажирами и экипажем — чтобы получить за них выкуп или продать в рабство. Буканьерам был нужен только груз, и пленников они брали лишь в том случае, если это были благородные офицеры или пассажиры, судя по виду которых можно было ожидать, что семьи хорошо заплатят за их освобождение. Как правило, груз включал в себя сахар, соль, специи, вино, ром, тюки шелка и хлопка, свинину, сыр, рыбу, табак и другие товары, в зависимости от места, где совершалось нападение, и от характера «бизнеса» корабля. В водах Азии бóльшая часть добычи состояла из риса, в то время как у берегов Африки в трюмах можно было обнаружить партии рабов. К захваченным рабам пираты относились как к любому другому товару и продавали их в подходящих для этого портах. Если кого-то и приглашали вступить в команду, то очень немногих; в конце концов, пираты разделяли общие для тех времен предубеждения и определенно не были «морскими Робин Гудами», как их преподносили склонные к романтизму или ревизионизму писатели. В довершение всего, пираты обыкновенно снимали с захваченных судов все навигационные приборы, пушки, оружие, боеприпасы и порох, галсы и веревки, запасные паруса и деревянные планки — в общем, все, что им попадалось под руку и можно было унести; некоторые пиратские корабли на протяжении долгого времени действовали вдали от дружественных для них берегов или портов, а потому им приходилось пополнять запасы и проводить текущий ремонт при всякой возможности, особенно если судно получило серьезные повреждения в бою с оказавшим сопротивление врагом.

Обыденный характер многих грузов показывает также, что большинство пиратов, вопреки всем надеждам и ожиданиям, не очень-то могли разбогатеть, занимаясь своим ремеслом. Как уже упоминалось, среднестатистический пират, действовавший в Карибском море в XVII веке, зарабатывал от 10 до 20 фунтов за плавание{272}, в то время как опытный матрос королевского флота получал около 2 фунтов каждые три месяца. Следовательно, в зависимости от продолжительности плавания средний пират зарабатывал как минимум в пять раз больше, чем честный моряк. Неплохо, но едва ли достаточно для того, чтобы вести вожделенную «веселую жизнь», притом что цены в пиратских портах вроде Порт-Ройала, Тортуги или Макао были заоблачными. Такая жизнь была доступна лишь тем, кто оказался достаточно удачлив для того, чтобы сорвать джекпот и захватить корабль-сокровищницу с сундуками, полными золота и серебра, алмазов, изумрудов, рубинов и других драгоценностей. К числу таких случаев относится захват пиратами Эвери судна Ganj i-Sawai. Другой пример — события 18 августа 1720 года, когда английский пират Кристофер Кондент (1690-е — 1770), капитан корабля Fiery Dragon, одержал победу над идущим к Джидде роскошным кораблем сокровищ с золотыми монетами, драгоценными камнями, специями, снадобьями и изысканными товарами вроде тонкого фарфора, стекла и шелка стоимостью 150 000 фунтов (295 млн фунтов, или 375 млн долларов на сегодняшние деньги){273}. Для Кондента и его команды «веселая жизнь» в итоге наступила. А вот веселье буканьерского капитана Рока Бразильца и его экипажа, которые сорвали куш, захватив испанский корабль с сокровищами, длилось недолго. Вот что писал Эксквемелин:


Как водится, команда за несколько дней просадила в тавернах и борделях все, что получила. Предавшись кутежу с вином и проститутками, [они] потратили, пожалуй, две или три тысячи песо за одну ночь, не оставив себе денег даже на новую рубаху. ‹…› На моих глазах один из них дал обычной проститутке пятьсот песо, просто чтобы увидеть ее голой{274}.


Три тысячи песо примерно равны современным 80 000 фунтов (104 000 долларов) — невероятная сумма для одной ночи. То же можно сказать о 18 000 фунтов (23 500 долларов) за возможность увидеть голой проститутку. Эксквемелин продолжает: «Мой господин в подобных случаях покупал целую бочку вина и, поставив ее на улице, заставлял выпивать с ним каждого прохожего, угрожая пистолетом тем, кто отказывался. Иной раз он проделывал то же самое с бочонками эля или пива»{275}.

Местами пиратского отдыха и увеселения служили не только Порт-Ройал и другие карибские порты вроде Тортуги или Нассау на Багамских островах. Порты, обслуживавшие нужды пиратов и каперов, можно было встретить повсюду, а минимальным условием их прибыльности были морские пути и лояльные местные власти, не интересующиеся происхождением товаров, привозимых людьми с сомнительной репутацией. Такой подход «без лишних вопросов» был принят во многих портах Средиземноморья, часто посещаемых корсарами и пиратами. Здесь они тратили деньги так же безудержно, как ямайские пираты и каперы в своей гонке за веселой жизнью; корсар Алонсо де Контрерас с сожалением объяснял случившееся с его долей добычи: «Все ушло на мою кираку [любовницу]»{276}. Пираты, заходившие в XVIII веке в китайские порты, особенно в Макао (китайский аналог Порт-Ройала или Тортуги), «обычно все свободное время проводили, посещая опиумные курильни, игорные дома и бордели. [Пристрастившись к] дракам, блуду, играм, пьянству и курению опиума, они спускали деньги с той же скоростью, с какой они им доставались»{277}. У внезапно разбогатевших пиратов и здесь были стереотипные представления о веселой жизни — с местным бонусом в виде курения опиума.

Однако жизнь в этих портах имела и оборотную сторону. Пиратский порт, кишащий вспыльчивыми уголовниками, которые целыми днями, а то и неделями торчали в тавернах, борделях и игорных домах, мог быть опасным местом. Луи Ле Голиф рассказывает, как на Тортуге — любимой базе буканьеров и флибустьеров — он бывал свидетелем (и непосредственным участником) множества дуэлей, а также фатальных пьяных драк на ножах, вспыхивающих на ровном месте. Ле Голифу и самому пришлось вооружиться:


В те времена [1678/1679] немыслимо было выйти на прогулку иначе как при полном вооружении. Кроме меча, который всегда был при мне, я носил с собой саблю, несколько ножей и четыре заряженных пистолета. Следует отметить, что пребывание в таких краях не считалось удовольствием для человека доброй воли, каким я всегда старался быть{278}.


В этом Ле Голиф винит постепенную деградацию самих буканьеров и флибустьеров:


По всему можно было видеть, что флибустьеры уже не те, что прежде. Со всех концов света приехала и перемешалась с нами масса проходимцев как мужского, так и женского пола, в то время как многие храбрые и честные люди покинули Тортугу, чтобы обосноваться на континенте… а те, что остались на острове, были не из лучших{279}.


Впрочем, тот факт, что подобные «безопасные гавани» обладали определенной привлекательностью для нежеланных членов общества, не должен особенно удивлять нас — то же самое наблюдалось, к примеру, в Макао, где изобилие игорных домов и опиумных притонов также способствовало росту преступного элемента в ущерб законопослушным гражданам.

Типичный финал пиратской карьеры

Как долго длилась карьера пирата и чем она заканчивалась? Далеко не каждый морской разбойник встречал насильственную смерть — некоторые просто уходили из пиратства и возвращались к более или менее честной жизни. В течение столетий, о которых здесь идет речь, типичная карьера пирата могла быть весьма короткой. Захвативший Ganj i-Sawai Генри Эвери был пиратом два года (1694–1696), и такой временной отрезок не был исключительным: архипират Эдвард Тич, более известный как Черная Борода, тоже занимался разбоем около двух лет (1716–1718), прежде чем погиб; уэльский пират Бартоломью Робертс действовал три года (1719–1722), как и англичане Томас Тью (1692–1695), Эдвард Лоу (1721–1724), Джон Рэкхем, или Калико Джек, Энн Бонни и Мэри Рид (1717–1720), Бартоломеу Португальский (1666–1669). Черный Сэм Беллами, капитан корабля Whydah, пиратствовал лишь полтора года (начало 1716 — апрель 1717). Конечно, было много пиратов, которые скитались по морям и десять лет, и дольше. Королева китайских пиратов Чжэн И-сао, например, действовала на протяжении десяти лет (1801–1810), пиратский вождь Уши Эр тоже орудовал около десяти лет, пока не был пойман в 1810 году. Другими пиратами-рекордсменами были кубинец Диаболито (Маленький Дьявол), бесчинствовавший около десяти лет до 1823 года, и африканец Черный Цезарь (1700–1710-е годы). Но в целом сравнительно короткая карьера пиратов, по крайней мере западных, типа буканьеров, объясняет, почему их девизом была фраза «веселая и короткая жизнь», приписываемая Бартоломью Робертсу.

Причины относительной скоротечности карьеры западного пирата многообразны. Некоторые, например Эвери, быстро срывали куш и затем мудро отходили от пиратства, больше не искушая судьбу. Другие получали помилование и становились охотниками на пиратов, в частности сэр Генри Мэйнуоринг или сэр Генри Морган. Многие пираты удачно использовали общие амнистии. Хотя уровень рецидивизма был высок и немало пиратов, таких как Джон Рэкхем, Вудс Роджерс или Стид Боннет, возвращались в море, как только у них заканчивались деньги, значительное число морских разбойников не упускало счастливый шанс вернуться в отчий дом, успев понять, насколько жестокая реальность пиратского существования далека от той веселой жизни, о которой они мечтали. Пиратам, принявшим амнистию, обыкновенно разрешалось сохранить за собой награбленную добычу, и они могли открыто жить своей жизнью, не опасаясь карающей руки правосудия. Пример подобной амнистии за пределами Запада — соглашение, достигнутое в 1810 году между китайской королевой пиратов Чжэн И-сао, а также ее любовником Чжан Бао вместе с сотнями их сторонников и властями Цинской империи. Чжэн И-сао после капитуляции вела «мирную, насколько это возможно, жизнь владелицы скандально знаменитого игорного дома» и умерла в 1844 году в возрасте шестидесяти лет{280}. Ее пиратская карьера продлилась около десяти лет; за это время она превратилась из проститутки в жену пиратского вождя Чжэн И, успешно утвердившись после его смерти в 1807 году в роли его преемницы и став неоспоримым лидером федерации из 40 000–60 000 пиратов с флотом из 400 джонок{281}.

Буканьерский капитан Луи Ле Голиф — «санкционированный» пират с соответствующей лицензией — ушел на покой, воспользовавшись декларацией о мире, подписанной между 1678 и 1679 годами королем Франции Людовиком XIV и королем Испании Карлом II в Нимвегене (ныне Неймеген). Хотя многие его коллеги, буканьеры и флибустьеры, проигнорировали неожиданно наступивший мир, став за неимением действительных лицензий «настоящими» пиратами, Ле Голиф решил не следовать их примеру. Тем не менее частые конфликты на почве дележа добычи не прошли бесследно — это были не только дуэли, в которых Ле Голиф, что вполне ожидаемо, побеждал, но и попытки отравить его, из-за чего он в конце концов заболел. Как известно, в такие беспокойные времена мир не бывает устойчивым, и Ле Голифу предложили вернуться в море, чтобы нападать на испанские владения в южных морях в качестве лицензированного капера под командованием генерала Лоренса де Граффа. Однако Ле Голиф сомневался:


Во-первых, потому, что [де Графф] хотел остаться главным, а я не видел причины, по которой главным должен быть не я; во-вторых, потому, что в основе предприятия лежали соображения, которые казались мне в некоторых отношениях спорными и наводили на мысль о перспективе скатиться к пиратству; в-третьих, потому, что я был чрезвычайно богат и не хотел рисковать этими богатствами, — не говоря уже о моей жизни, — в надежде приобрести новые{282}.


Не чувствуя себя в безопасности на Тортуге, Ле Голиф вернулся во Францию, и его след в истории затерялся: последние страницы его автобиографии погибли при пожаре.

Многие пираты разделили судьбу несметного числа торговых мореплавателей и сгинули в кораблекрушениях. Так случилось с Черным Сэмом Беллами и его командой из 145 человек, которая почти в полном составе (лишь двое выжили) утонула у мыса Кейп из-за «нор-истера» — циклона, налетевшего с северо-востока 26 апреля 1717 года. Беллами, которому на момент смерти было всего двадцать восемь лет, посмертно заработал славу самого успешного и богатого пирата всех времен, так как за пятнадцать месяцев активных вылазок ему удалось захватить более пятидесяти судов и заработать 92 млн фунтов (120 млн долларов) на сегодняшние деньги{283}. Другие пираты выживали в кораблекрушениях лишь для того, чтобы быть схваченными и казненными, — именно это произошло с командой француза Франсуа Олоне около 1662 года, в самом начале его пиратской карьеры. Сев на мель близ Кампече в Мексиканском заливе, экипаж вышел на берег и тут же подвергся атаке испанских солдат. Все, кроме Олоне, были убиты — ему удалось спастись, притворившись мертвым{284}. Далее, бывали и такие, кто закончил жизнь на галерах, как капитан Кидд (1701), или был повешен, как Калико Джек Рэкхем (1720), кто был обезглавлен, как У-Ши Эр (1810), или кто погиб в бою, как Томас Тью (1695) и Черная Борода (1718). По иронии судьбы Тью, третий среди самых богатых пиратов в истории, чье состояние на момент смерти оценивалось в 78 млн фунтов (102 млн долларов) в современных деньгах{285}, погиб в том же боевом столкновении, которое принесло баснословные богатства Эвери и его команде. Артиллерийский выстрел с Fateh Mohammed угодил Тью в живот, и, несмотря на его отчаянные попытки не дать внутренностям вывалиться, вскоре он скончался от этого ужасного ранения. Да и Олоне в конце концов умер насильственной смертью, хотя и не в битве: в 1669 году, пережив очередное кораблекрушение на берегу Дарьена в Панаме, он был схвачен местным племенем, которое считало своими врагами как испанцев, так и буканьеров. Эксквемелин описывает кончину этого грозного буканьера: дикари «живьем разрывали его на куски, бросая их один за другим в огонь, а пепел развеивали по ветру, так чтобы ни следа, ни памяти не сохранилось о таком ужасном и бесчеловечном создании»{286}.

По сравнению с пиратами их «лицензированные» коллеги, корсары и каперы, имели более высокие шансы остаться в живых на протяжении своей карьеры. Конечно, они тоже рисковали погибнуть в бою или при кораблекрушении, но лицензия обычно защищала их от казни в случае пленения; к ним относились скорее как к военнопленным, сажали в тюрьму или (в Средиземноморье) приговаривали к работам в качестве гребцов на галерах, чтобы спустя какое-то время (порой проходило много лет) получить за них выкуп или обменять на своих пленников. Если каперы выживали на этом опасном пути, то могли уйти в почетную отставку и вести жизнь уважаемых членов общества. Испанский корсар Алонсо де Контрерас (1582–1641) мирно скончался в своей кровати, то же касается и французских корсаров Рене Дюгэ-Труэна (1637–1736) и Робера Сюркуфа (1773–1823). Сэр Фрэнсис Дрейк, самый успешный капер королевы Елизаветы I, умер от дизентерии в возрасте пятидесяти пяти лет, пока его корабль стоял на якоре у Портобело в Панаме; его карьера длилась 33 года — с 1563 года по 28 января 1596 года. Корсар и архипират Джон Уорд сумел уцелеть в морских приключениях и сохранить глубокую любовь к жизни на воде. Один английский моряк, посетивший Уорда в 1608 году, описывал, как тот мало говорил и «почти все время сквернословил. Пьян с утра до ночи. ‹…› Повадки законченного морского волка. Дурак и идиот во всем за рамками своего ремесла»{287}. Около 1612 года архипират удалился в свой новый дом в Тунисе, где в компании нескольких других старых капитанов, как и он, «ставших турками», жил безбедно до самой смерти от чумы в 1622 году.

Превратности кооптации бывших пиратов

Поскольку не только каперство, но в определенных обстоятельствах и пиратство считалось «безнравственным инструментом внешней политики», с помощью которого можно вести необъявленную войну на море, государства, получавшие прибыль от их деятельности, вопреки высокопарным заявлениям, не всегда были заинтересованы в его ограничении. Временами, впрочем, предпринимались энергичные попытки в этом направлении — либо потому, что этого желал новый монарх, например Яков I в Англии, либо потому, что пираты, доставлявшие прежде мало хлопот, становились вдруг серьезной угрозой государству, которое прежде наживалось на разбое. Подобное происходило после того, как в июле 1670 года между Англией и Испанией был подписан Мадридский договор, согласно которому у всех английских каперов отзывались лицензии в обмен на признание испанцами английских владений в Карибском море. Для борьбы с пиратством в те времена обычно практиковался метод кнута и пряника: с одной стороны, пиратов посредством щедрых амнистий и индивидуального помилования поощряли встать на путь исправления и вернуться в отчий дом, а с другой — в случае их поимки к ним применяли закон по всей строгости. Что касается «кнута», власти всегда превращали казнь известного морского разбойника в публичное представление — как это было принято делать в то время с любой казнью, — чтобы нагнать страху на население в целом и мореходов в частности и отвратить их от пиратства. В некотором смысле государственный террор был расплатой за террор криминальный{288}. Однако реализация государственных антипиратских мер предполагала поимку пиратов, а это была непростая задача.

Был и другой «пряник», доступный лишь немногим избранным и достаточно известным пиратским капитанам: им предлагали шанс стать охотниками на пиратов для защиты государственных берегов и водных рубежей, как в случае с сэром Генри Мэйнуорингом при Якове I. До его восхождения на трон английская корона не предпринимала сколько-нибудь серьезных усилий против пиратства. Как мы уже видели, чиновники, которым официально поручалось уничтожить пиратство, довольно часто смотрели на него сквозь пальцы в интересах личного обогащения, а у монаршей власти имелись и другие причины терпеть пиратов, особенно если те действовали в отдаленных водах и нападали на соперников Англии{289}. Правление Якова I постепенно положило конец такому попустительству. Прекрасно понимая, что его собственные адмиралы и губернаторы не заинтересованы в борьбе с морским разбоем, Яков I стал искать пирата, готового стать охотником на пиратов. Вскоре, в какой-то степени случайно, он нашел такого человека в лице сэра Генри Мэйнуоринга. Сэр Генри Мэйнуоринг был хорошо образован: прежде чем ступить на путь пирата в 1612 году в возрасте двадцати пяти лет, он посещал знаменитый Брейсноус-колледж в Оксфорде и изучал право в лондонском Иннер-Тэмпл{290}. От предшественников елизаветинской эпохи Мэйнуоринга отличали две важные особенности: во-первых, не в пример Дрейку и Рэли, он работал не на своего монарха как «пират с патентом от государства», а сам на себя; во-вторых, свои вылазки он совершал не из английских гаваней, а из Ла-Маморы, марокканского порта прямо у выхода из Гибралтарского пролива, где сновали голландские, французские, португальские и испанские суда. Мэйнуоринг никогда не нападал на английские корабли и в письме Якову I с просьбой о помиловании заявлял, что имел бы на 100 000 фунтов больше, если бы делал это{291}. То, что Мэйнуоринг щадил английские суда, облегчило для Якова I решение, так что 9 июня 1616 года пират был помилован.

Хотя королевское прощение не подразумевало, что Мэйнуоринг обязан охотиться на пиратов, благодарный бывший пират выбрал этот путь добровольно и в качестве признательности сразу же после помилования взялся «преследовать всех пиратов, оказавшихся у него на пути», включая одного «турка», корабль которого Мэйнуоринг обнаружил на якоре в Темзе «у самого Ли-он-Си»[32]{292}. Однако главный вклад «нового чада Его Величества» (так Мэйнуоринг подписал свое прошение о помиловании) в борьбу с пиратством состоял в другом: в начале 1618 года он вручил королю трактат «О началах, практиках и пресечении пиратства» (On the Beginnings, Practices, and Suppression of Pirates). Это сочинение возымело гораздо более важные последствия, чем активная охота на пиратов в течение 1616 года, открыв Мэйнуорингу множество дверей: он получил рыцарский титул, дослужился до звания вице-адмирала и, наконец, стал членом парламента.

Трактат, состоящий из пяти глав, описывает, как среднестатистический английский пират начинал карьеру (с кражи подходящего судна, как мы видели в главах «Найти корабль в море» и «Найти подходящее судно»), как он осваивал ремесло и какую роль играли условия. Хотя в трактате говорится в основном об Ирландии, Мэйнуоринг отмечает, что Англия играет даже бóльшую роль в пиратстве, так как «здесь больше портов и судов и настоящее изобилие моряков»{293}. Вторая глава показывает мировоззрение обычных пиратов: согласно Мэйнуорингу, они знали, что если их поймают, то, по обычаю, повесят не их, а капитана, им же грозит «недолгое и даже комфортное заключение, которое скорее станет бременем для Королевского Высочества, чем бедой для них самих, так как вся их жизнь в основном состоит из пребывания в движущейся тюрьме», то есть на корабле. По этой причине Мэйнуоринг рекомендует использовать арестованных пиратов летом как рабов на галерах, а зимой на работах по восстановлению крепостей и прибрежных укреплений{294}. Так наказывали в те времена в Средиземноморье. Кроме того, он давал совет, как обращаться с пиратами, утверждающими, что действовали по принуждению:


В этом случае, чтобы не наказать невиновного и не дать скрыться виновному, следует (по моему мнению) заключить всех таковых под стражу, пока доподлинно не выяснится… получали ли они долю или добычу сверх необходимого для удовлетворения самых насущных нужд и покупки платья; если получали, то они действовали по доброй воле и виновны так же, как и их командир{295}.


Короткая третья глава, посвященная тактике пиратов, предлагает лишь поверхностный обзор хорошо известных приемов вроде использования ложных флагов или плавучих якорей для сокрытия истинной скорости корабля при полном снаряжении. Создается впечатление, что бывший пират Мэйнуоринг старался не выдать лишней информации, которая впоследствии могла быть использована против него, если он решит вернуться в море. Четвертая глава длиннее, она насчитывает шестнадцать страниц и насыщена подробными сведениями о пиратских портах и гаванях от прибрежных городов вроде Туниса, Триполи, Алжира и марокканского Сале до удобных рек, заливов и тихих бухт вблизи необитаемых побережий Западного Средиземноморья и берегов Атлантического океана, включая Азорские и Канарские острова, Ньюфаундленд, Англию, Шотландию и Ирландию. В последней главе Мэйнуоринг излагает свои рекомендации по искоренению пиратства. «В попытке убрать за собой лестницу после собственного спасения»{296} он сам, удостоенный королевского помилования, резко возражает против подобного снисхождения к другим пиратам: «Далее, во избежание ненужных надежд и поблажек, Ваше Высочество должно принять твердое и нерушимое правило никогда и никому не давать помилования и всех, кто схвачен или будет схвачен, предавать смерти или делать из них рабов»{297}. К счастью, король Яков I не во всем последовал совету Мэйнуоринга и спас многих доверившихся ему пиратов от галерного рабства.

Еще один морской разбойник, ставшим охотником на прежних соратников, — сэр Генри Морган. Под финал своего буканьерства, в 1671 году, он на какое-то время был заключен в тюрьму — вслед за разграблением Панамы спустя шесть месяцев после подписания Мадридского договора. Но поскольку Морган сумел убедить суд в том, что якобы не слышал о мирном договоре, когда отплывал в Панаму, обвинение ему так и не предъявили. Вместо этого в январе 1674 года его назначили вице-губернатором Ямайки, а в ноябре того же года он получил рыцарское звание. Однако перевоспитание Моргана оказалось не столь успешным, как кооптация Мэйнуоринга. Хотя должностные обязанности вице-губернатора включали в себя борьбу с пиратством, Морган предпочитал игнорировать эти инструкции и выдавать каперские лицензии всем, кто мог за них заплатить, — весьма прибыльный бизнес. Интересно, что Морган даже пытался заткнуть рты своим многочисленным критикам, называвшим его коррумпированным и кровожадным пиратом, и возбудил дело против издателей очень популярной и широко известной в ту пору книги Эксквемелина о буканьерах Америки. В итоге Морган получил 200 фунтов компенсации и обещание опубликовать опровержение, впрочем оставшееся не выполненным. Как бы то ни было, в качестве охотника на пиратов он скорее имитировал деятельность: в конце концов, попустительствовать им было куда прибыльнее, чем убивать курицу, несущую золотые яйца.

Здесь мы переходим к очередной истории с привлечением пиратов к помощи в антипиратских операциях. Как мы уже видели, первую большую волну пиратства вдоль берегов Китая поднял флот пиратов-вокоу (см. главы «Смотреть сквозь пальцы», «Набеги на побережье»), действия которых привели к катастрофическим «морским запретам», принятым в империи Мин в XIV и XV веках (см. главу «Борьба с пиратством на суше»). Вторая крупная волна китайского пиратства имела место в середине XVII века, во время перехода власти от утратившей мощь империи Мин к маньчжурской империи Цин{298}. Как никогда отчаянные сухопутные сражения минских армий против неумолимого наступления маньчжуров привели к утрате контроля над прибрежной зоной Южного Китая, поэтому еще задолго до окончательного падения минской империи в 1662 году приходилось принимать жесткие меры для того, чтобы обеспечить здесь хотя бы видимость закона и порядка. Было решено кооптировать одного из самых успешных пиратских вождей, Чжэн Чжилуна (ок. 1600–1661), известного на Западе под именем Николас Гаспар Икуан, полученным им после крещения в Макао когда-то в молодости. Назначив Чжэна в 1628 году адмиралом, власти надеялись с помощью высокого звания и доступа к законным богатствам купить его преданность императору{299}. Поначалу казалось, что эта тактика себя оправдывает: вплоть до 1637 года Чжэн Чжилун при помощи своего пиратского флота, ставшего теперь частью Императорских военно-морских сил, успешно поддерживал мир на всем побережье Южного Китая, попутно увеличивая свое личное состояние и число сподвижников. С 1636 года, однако, Чжэн Чжилун начал вести себя все более независимо, и, когда около 1645 года он стал неформальным «королем Южного Китая», или «хозяином пролива», слабеющая правящая верхушка не смогла его свергнуть: теперь Чжэн превосходил ее в богатстве и влиянии. Минский двор понимал, что нуждается в Чжэн Чжилуне больше, чем тот нуждается в милостях двора. Осыпаемый дождем все более высоких рангов и титулов, Чжэн в течение некоторого времени, не жалея собственных средств, кораблей и людей, пытался продлить существование минской империи и, насколько мог, пользовался своим официальным положением, прежде чем около 1650 года наконец принял сторону явно побеждающих маньчжуров{300}.

Старший сын Чжэн Чжилуна, Чжэн Чэнгун (1624–1662), решил хранить верность минскому императору. В анналах пиратства он упоминается куда чаще своего отца, хотя и не под своим китайским именем, а как Коксинга (китайский титул Guóxìngyé, означающий «господин с императорской фамилией»). Вопрос о том, действительно ли Чжан Чэнгун верно служил минской империи, как утверждают некоторые источники, или просто был коварным политическим деятелем, остается открытым. Даже современники, кажется, не знали, как к нему относиться и как называть: «Маньчжуры и голландцы называли Коксингу пиратом, англичане и испанцы — королем. Китайские же соотечественники называли и так и этак, в зависимости от настроения»{301}. Не подвергается сомнению другое: сражаясь под знаменем минского лоялизма против цинских войск в районе Кантона в 1650–1651 годах, Коксинга завоевал поддержку большой части населения прибрежных районов Южного Китая и Тайваня, и этого было достаточно для того, чтобы основать там пиратскую империю. В некотором смысле цинские сановники помогли Коксинге, выпустив эдикт даже более строгий, чем минские «морские запреты»: запрещалось селиться ближе чем в тридцати милях (примерно 48, 3 км) от моря в (напрасной) надежде, что пустынная и враждебная «ничья земля» положит конец пиратству. Все, чего удалось добиться такими мерами, — это полное разрушение прибрежной инфраструктуры, обрекавшее здешнее население либо на массовую миграцию, либо на массовый голод.

Впрочем, у них оставался еще один путь, о котором новая цинская администрация не подумала: присоединиться к Коксинге, на чьих судах местные жители переправлялись через пролив на Тайвань. Конечно, у кораблей, которые он посылал, была и другая цель — грабеж и мародерство: «Его налетчики копались в оставленных вещах и забирали любую провизию и припасы, которые могли найти в покинутых деревнях, прежде чем туда прибудут специальные отряды маньчжуров для их полного уничтожения»{302}. Также Коксинга воевал с голландцами на Тайване и после почти года осады их главной крепости — форта Зеландия — в феврале 1662 года изгнал голландцев с острова. Эта решительная победа подняла Коксингу до уровня национального героя как Китайской Республики (Тайваня), так и Китайской Народной Республики (КНР); яркие пропагандистские плакаты Коммунистической партии Китая, к примеру, изображают победу над голландцами в обычном воинственном духе маоизма 1950-х годов{303}. В XVII веке, однако, война не имела отношения ни к раннему национализму, ни к коммунизму: по сути, это была жестокая торговая война. Голландцы, уже надежно закрепившиеся в портовых городах Малакки (в современной Малайзии) и Батавии (современная Джакарта в Индонезии), свой первый плацдарм на Тайване захватили в 1624 году при сопротивлении уже присутствовавших там испанцев и постепенно подчинили себе весь остров; последние испанские войска голландская экспедиция разгромила в 1642 году. Для голландцев Тайвань был промежуточной ступенью на пути в континентальный Китай, где они надеялись приобрести укрепленные фактории на побережье. Амбиции голландцев сделали их естественными врагами Коксинги, и тот объявил: «Такие места, как Батавия, Тайвань и Малакка, представляют собой единый неделимый рынок, и хозяин этой области я. Никогда не позволю [им] узурпировать мое положение»{304}. Однако недолго пришлось Коксинге радоваться своей победе над голландцами: спустя четыре месяца, в июне 1662 года, он умер от малярии. Вскоре его полководцы оказались втянуты в войну за наследство, в итоге созданное Коксингой пиратское королевство пережило крах еще до вторжения маньчжурских войск на остров в 1683 году. А ответ на вопрос, видеть ли в Коксинге пирата, короля или даже национального героя, зависит от позиции наблюдателя.

То, что Коксинга для одних был национальным героем, а для других — преступником, напоминает историю индийского пирата (или адмирала) Канходжи Ангре. В данном случае события разворачиваются на фоне войн, которые велись за превосходство на Индийском субконтиненте между Маратхской конфедерацией и империей Великих Моголов{305} с 1680 по 1707 год. Оба государства имели грозные сухопутные и незначительные морские силы в виде маленьких, слабо вооруженных кораблей. Флот маратхов состоял примерно из пятидесяти галливатов — похожих на галеры судов водоизмещением от 30 до 150 тонн — и дюжины двух- или трехмачтовых грабов (от арабского слова «ворон»), имеющих водоизмещение от 150 до 500 тонн и вооруженных малокалиберной бортовой артиллерией. Чтобы защищать собственную морскую торговлю и нападать на суда противника, каждая из сторон вступала в союзы с западными морскими державами, уже присутствовавшими на индийском побережье. При этом более могущественная империя Великих Моголов сформировала альянс с мощной Британской Ост-Индской компанией и Голландией, а Маратхская конфедерация — со слабеющими, но все еще грозными португальцами, базировавшимися на Гоа. В 1698 году маратхи заручились еще и поддержкой Канходжи Ангре (1669–1729) — местного морского предпринимателя, владельца флота, состоявшего из крупных и относительно хорошо вооруженных кораблей{306}. Ангре был по всем правилам произведен в чин адмирала (сархиля), назначен командиром маратхского флота и получал жалованье, соответствующее рангу. Тем не менее европейские державы, в том числе официальные союзники маратхов, португальцы, считали его обычным пиратом. Как и в случае с Коксингой, вопрос, действительно ли Ангре был верноподданным, или просто воспользовался возможностью устроить себе королевство на прибрежных долинах между Гоа и Бомбеем, пока сюзерены заняты сухопутными сражениями, остается спорным.

Поначалу Ост-Индская компания и голландцы, главные военно-морские союзники моголов, похоже, не обращали на Ангре особого внимания, пока в 1702 году его флот не захватил небольшое торговое судно Ост-Индской компании, следовавшее в Бомбей. Если учесть, что компания была союзником империи Великих Моголов, а значит, врагом маратхов, довольно странно, что действия Ангре против компании стали неожиданностью: «Неясно, что вызвало его гнев против англичан, но он [в 1702 году] отправил в Бомбей послание о том, что даст англичанам повод запомнить его имя — Канходжи Ангре, и свою угрозу осуществил сполна»{307}. Так или иначе, начиная с этого момента Ангре стал открытым врагом Ост-Индской компании. Несмотря на несколько военно-морских экспедиций против его крепостей, причем некоторые из них проводились при содействии португальцев, тоже нередко страдавших от пиратства Ангре, Ост-Индская компания не смогла победить его. Даже после смерти Ангре в 1729 году его сыновья успешно продолжали мешать судоходству вдоль берегов Западной Индии вплоть до февраля 1756 года, когда в результате объединенной операции военно-морских сил Ост-Индской компании и сухопутной армии Маратхской конфедерации пала их последняя крепость, Герия (современный Виджайдург). Старший сын Ангре, Туладжи, ставший, как и отец, адмиралом маратхского флота, вел себя слишком независимо, и к тому времени его считали пиратом даже прежние работодатели{308}.

Пример Ангре демонстрирует интересные параллели с фигурой Коксинги: для англичан, голландцев и даже его номинальных союзников, португальцев, Ангре, безусловно, был пиратом, но для маратхов он являлся адмиралом и героем флота. Некоторые современные индийские историки даже провозгласили его «поборником индийского сопротивления европейскому империализму»{309}. Если верить отчетам современника Ангре, военно-морского офицера Ост-Индской компании лейтенанта Клемента Даунинга, правда лежит где-то посередине. Ангре действовал, по крайней мере сначала, от имени и с санкции маратхов. Когда они отвлеклись на сухопутное противостояние моголам, Ангре, по-видимому, начал постепенно склоняться от каперства в сторону пиратства{310}. Эти две истории — Ангре и Коксинги — иллюстрируют то, что Каролингская империя усвоила еще во времена викингов: гражданские войны и последующая дезинтеграция провоцируют крупномасштабное рейдерство и в конечном итоге даже захват земель и строительство империй. При этом стратегия привлечения какого-нибудь грозного бывшего пирата для обеспечения правопорядка на море была оправдана только для тех монархов, чья власть была прочна, королевства сплочены. Для всех остальных это была палка о двух концах.

Охота на охотников

Независимо от того, кого нанимали для охоты на пиратов — бывших разбойников или нет, борьба с ними требовала значительных усилий: «голубые дали» были необъятны, а снующие по ней пираты — весьма мобильны. К тому же почти всегда наблюдался дисбаланс между относительно малочисленными военными кораблями, снаряженными для охоты на пиратов, и собственно пиратскими, которых было значительно больше. Пример такой диспропорции — английский королевский флот начала XVIII века. Большинство читателей, вероятно, знакомы с припевом популярной британской патриотической песни: «Правь, Британия, морями!» Однако так было не всегда. И уж точно это было не так, когда Королевский флот вместе с испанскими, голландскими и французскими кораблями противостоял буканьерам во все еще оспариваемых водах Карибского бассейна в период между 1650 и 1730 годами. О трудностях, связанных с антипиратскими операциями королевского флота, свидетельствует тот факт, что в десятилетие, начавшееся в 1716 году, общая численность личного состава флота составляла 13 000 человек, в то время как «в период между 1716 и 1718 годами моря бороздили от 1800 до 2400 англо-американских пиратов, между 1719 и 1722 — от 1500 до 2000 и между 1723 и 1726 годами — от 1000 до 1500»{311}. Из 13 000 моряков британского флота лишь небольшая часть могла заниматься охотой на пиратов, так как это была лишь одна из множества разных задач флота. Следовательно, пираты играли в кошки-мышки с теми немногими военными кораблями, которые изначально были посланы, чтобы избавиться от них. Более того, чаще всего эти корабли были слишком медленными для того, чтобы перехватывать быстроходные пиратские суда, и слишком крупными, чтобы преследовать их на мелководье.

От охотников на пиратов требовалось отлично знать местные условия: потенциальные укрытия, островки, рифы и отмели, течения, погодные условия и ветры. К примеру, испанское военно-морское формирование Armada de Barlovento состояло из небольшого числа кораблей с маленькими экипажами. Однако именно благодаря превосходному знанию зоны действий в период с середины XVI века до середины XVII века ему удалось захватить множество пиратов в Карибском море. В 1594 году испанская armadillo, или «маленькая флотилия», из трех кораблей с общим экипажем в 1300 матросов, артиллеристов и морских пехотинцев после грандиозной трехдневной битвы у берегов Перу ухитрилась взять в плен самого сэра Ричарда Хокинза (ок. 1562 — 17 апреля 1622), одного из самых знаменитых «джентльменов-авантюристов» Елизаветы I. К тому времени, когда Хокинз наткнулся на охотников, он находился в море уже около года — испытывал на прочность испанские оборонительные сооружения в Карибском море и вдоль побережий Атлантического и Тихого океанов Испанского Мэйна (северного побережья Южной Америки), пытаясь найти их слабые места, чтобы беспрепятственно грабить как торговые суда на море, так и портовые города и деревни на берегу. Оказавшийся перед многочисленным противником с командой из семидесяти человек Хокинс впоследствии писал, что «с обеих сторон бой был столь горяч, что артиллерия и мушкеты не умолкали ни на миг». В конце концов испанская флотилия одержала победу, в чем Хокинз честно признавался:


Наши паруса были порваны, все мачты повалены, насосы разодраны и прострелены, а уровень воды в трюме корабля, получившего четырнадцать ядер ниже ватерлинии, достигал семи или восьми футов; многие наши люди погибли, а большинство оставшихся в живых были тяжело ранены… лучшим выходом для нас было сдаться до того, как корабль затонет{312}.


Для таких упреждающих антипиратских операций испанцы могли привлекать к морскому делу местное население — жителей испанских островов Карибского моря и побережья Испанского Мэйна (областей вдоль Мексиканского залива, Центральной Америки и северных берегов Южной Америки).

Однажды к ним приложил руку и испанский корсар Алонсо де Контрерас, обычно действовавший в Средиземном море. Летом 1618 года король Филипп III назначил его командовать небольшой флотилией из двух галеонов и отправил в Пуэрто-Рико на помощь местному гарнизону, страдавшему от постоянных нападений французских, голландских и английских пиратов. Находясь там, де Контрерас узнал о приближении английского флота из пяти кораблей под командованием одного из самых знаменитых в те времена пиратов — сэра Уолтера Рэли, известного испанцам как Гуатерраль. Позднее де Контрерас утверждал, что в этот момент он и решил схватить Рэли. Но испанцы были плохо подготовлены к встрече с Гуатерралем: сам де Контрерас сопровождал два безоружных торговых судна, идущих из Пуэрто-Рико в Санто-Доминго, а его маленький флот находился в порту, где получил подкрепление в виде еще одного купеческого судна, которое как раз туда вошло. Несмотря на протесты капитанов находившихся под его защитой торговых судов{313}, де Контрерас решил вооружить их, чтобы устроить ловушку для Рэли:


Когда противник нас увидел, я повернул назад. Но мы уходили очень медленно, и вскоре неприятель нас настиг. Внезапно мы сменили курс и атаковали. Они ответили тем же, но, так как они управлялись со своими парусами лучше, чем мы со своими, они могли сокращать или увеличивать расстояние между нами по своему усмотрению. Я не мог диктовать им условия{314}.


Сам бой, похоже, был хаотичным: де Контрерас сообщает о стрельбе из мушкетов, но не бортовой артиллерии. В конце концов, после того как один из английских капитанов был сражен удачным мушкетным выстрелом, «они уплыли, поняв, что мы не торговые, а военные корабли, жаждущие их крови», и мечта де Контрераса о поимке Рэли так и не сбылась{315}.

В Карибском море и нынешней Латинской Америке испанцы могли, по крайней мере немного, увеличить численность антипиратских сил, вербуя лояльных местных жителей, но не всегда это было возможно в других частях их мировой империи или в других колониальных державах, пытавшихся очистить свои воды от пиратов. К примеру, на Филиппинах начиная с конца XVI века испанцы использовали Лусон, что на севере, как отправную точку для антипиратских вылазок против иранунов и балангинги, базировавшихся на Минданао и соседних южных островах, но эти операции никогда не доводились до конца из-за недостатка кораблей, моряков и солдат. По крайней мере, так обстояли дела до середины XIX века, пока в водах испанских Филиппин не появились первые корабли на паровой тяге. Как и колесный пароход Diana британской Ост-Индской компании десятилетием ранее, Magallanes, Elcano и Reina de Castilla быстро прогнали из филиппинских вод большинство действовавших там пиратов.

Португальцы, разбросанные по своей огромной морской империи, тоже пытались компенсировать недостаток людей высоким боевым духом и репутацией: при необходимости они действовали с крайней жестокостью. Голландцы, или, скорее, Голландская Ост-Индская компания (Verenigde Oost-Indische Compagnie, или VOC, основана в 1602 году), пытались применить на заре своей колониальной эпохи тот же подход и по той же причине. В Ост-Индии, однако, они вскоре обнаружили, что им удобнее опираться на навыки и знания местных жителей, которыми они теперь управляли, используя так называемый «подневольный труд» (corvée) («принудительное выражение лояльности»){316}, а также присваивая местные суда для охраны колониальных вод. Регулярные плавания таких судов по Южно-Китайскому морю, известные как «хонгитохтен» (hongitochten) — «экспедиции» (tochten) на «местных судах» (hongi), имели и другие цели: не только преследование тех, кого там не должно быть (то есть контрабандистов и пиратов), но и контроль своих отдаленных владений на архипелаге, в частности с точки зрения лояльности голландцам и потенциальной урожайности плантаций. В конце концов, в эти воды голландцев привели не экзотические пейзажи, а выращиваемые здесь специи, которые в то время высоко ценились и считались предметом роскоши. Главной целью этих экспедиций, впервые организованных в 1620-е годы генерал-губернатором Яном Петерсоном Коэном (1587–1629), было утвердить монополию VOC на специи, особенно на гвоздику, выращиваемую на Молуккских островах, что подразумевало безжалостную вырубку гвоздичных деревьев, даже если этот шаг обрекал местное население на голод и нищету. В сравнении с этой целью антипиратский аспект подобных миссий был не столь важен{317}.

В качестве охотников за пиратами временами использовались и каперы, хотя их главная роль состояла в том, чтобы вредить морской торговле врага, устраивая налеты на торговые суда (таких рейдеров называли guerre de course, отсюда и название средиземноморских каперов — корсары). Никто на борту каперских кораблей не желал охотиться на каперов; как мы видели, одной из причин, по которым Долговязый Бен (Генри Эвери) сумел поднять мятеж и занять место капитана Гибсона на хорошо вооруженном каперском судне Charles II, было то, что экипаж не воодушевила перспектива сражаться со столь же хорошо вооруженными французскими каперами в Карибском море в интересах Испании и без существенной личной выгоды. Кровопролитность сражений между каперами можно проиллюстрировать событиями 1601 года, когда у берегов Александрии произошло столкновение между мальтийским корсарским судном (на борту которого служил простым солдатом девятнадцатилетний Алонсо де Контрерас, это было одно из его первых плаваний) и огромным, хорошо вооруженным турецким корсарским кораблем. Приведя орудия в боевую готовность, мальтийский капитан поприветствовал турецкое судно, чтобы выяснить, друг это или враг. «\"Простой корабль, плывущий в открытом море\", — был ответ. По их надменности мы поняли, что они тоже приготовили свои орудия»{318}. После обмена бортовыми залпами, убившими и ранившими многих моряков с обеих сторон, мальтийский корсар подплыл к борту вражеского корабля, и де Контрерас с товарищами пошли на абордаж, хотя было уже за полночь. Яростный рукопашный бой продолжался с переменным успехом примерно час; за это время турецкая команда из 400 человек смогла совершить встречный абордаж и захватить бак мальтийцев, но затем была выбита оттуда. На рассвете битва возобновилась, на обоих судах в ход пошли кулаки, но, когда это опять ни к чему не привело, началась перестрелка, и опять было множество убитых и раненых. На рассвете второго дня мальтийский капитан в очередной раз приказал атаковать турецкий корабль. После трех долгих часов отчаянной схватки сопротивление турок было сломлено, и остатки экипажа попрыгали в воду и поплыли в сторону близлежащего берега. Понять, насколько кровавым был этот бой, можно по числу жертв среди турецких моряков: согласно де Контрерасу, мальтийцы «нашли на борту более двухсот пятидесяти трупов»{319}.

Схватка де Контрераса с турецкими корсарами могла быть случайностью — в своих воспоминаниях он не поясняет, входила ли в его задачи охота на пиратов. А вот миссия лейтенанта королевского флота Великобритании Роберта Мэйнарда в ноябре 1718 года подразумевала именно такую операцию: ему было приказано поймать конкретного пирата — Эдварда Тича, более известного как Черная Борода{320}. Это был один из самых грозных пиратов за всю историю — говорили, что ему даже не приходилось никого убивать на захваченном судне, так как никому не приходило в голову ему сопротивляться. Черная Борода — вероятно, слишком самонадеянно — не обратил внимания на предупреждения о предстоящей операции против него, и 17 ноября 1718 года Мэйнарду удалось преподнести пирату сюрприз, пока его корабль стоял в эстуарии у острова Окракоук близ берегов Северной Каролины{321}. Само сражение началось ранним утром следующего дня, когда два не оснащенных пушками шлюпа Мэйнарда, Jane и Ranger, подошли к пиратскому кораблю. Для случайного наблюдателя все должно было выглядеть как неравный бой: в то время как экипаж Мэйнарда обстреливал пиратов лишь из легкого оружия, Черная Борода посылал в ответ один бортовой залп за другим{322}. В какой-то момент показалось, что победа за пиратом: очередной залп угодил в цель, убив и ранив двенадцать человек Мэйнарда на Jane и прикончив девятерых членов экипажа Ranger, в том числе его командира, гардемарина Хайда{323}. Видя, что корабль Черной Бороды уже настигает их, и предположив, что перед абордажем он даст еще один разрушительный залп, Мэйнард приказал своим людям на Jane спуститься под палубу, «приготовить пистоли и сабли для ближнего боя и по команде подняться наверх»{324}. Решение оказалось мудрым: как только корабль Черной Бороды поравнялся с кораблем Мэйнарда, пираты бросили несколько примитивных гранат с «порохом и дробью, пулями и кусочками свинца или железа, с быстро горящим фитилем в горлышке»{325}. В нормальных условиях это оружие убило бы или вывело из строя бóльшую часть команды, но благодаря предусмотрительности Мэйнарда никто не пострадал. Как и в сражении, описанном де Контрерасом, последовал жестокий рукопашный бой между пятнадцатью пиратами и тринадцатью каперами, вооруженными пистолетами, мечами, саблями, топорами и кинжалами. К финалу схватки Черная Борода и восемь других пиратов были мертвы. Как пишет Дефо, «все остальные, израненные донельзя, прыгали за борт и молили о пощаде»{326}. Вернуться на собственное судно они не могли, так как его взял на абордаж оставшийся экипаж Ranger.

Не все пираты сражались так отчаянно, когда их настигали охотники. Некоторые были слишком пьяны даже для того, чтобы понять, что происходит, а другие были пойманы, когда их корабли стояли на мели для ремонта. Многие пираты, порой даже очень грозные, похоже, просто теряли храбрость. Калико Джек, или Джон Рэкхем, один из печально знаменитых пиратов своего времени, проявил необъяснимую трусость, когда его корабль столкнулся у северо-восточного побережья Ямайки с английским шлюпом под командованием охотника на пиратов капитана Джонатана Барнета. Рэкхем и вся его команда быстро сдались, фактически не начав бой, отчего были высмеяны женщинами из их команды — Энн Бонни и Мэри Рид. Говорят, что, прежде чем Рэкхем был повешен, ему позволили в последний раз увидеться с любовницей, Энн Бонни, но «все ее слова утешения свелись к тому, что ей жаль видеть его там, но, если б он дрался, как подобает мужчине, ему бы не пришлось быть повешенным, как собака»{327}.

Антипиратские союзы

Намного действеннее, чем бороться с отдельными пиратами в море или в бухтах, — но и намного опаснее — было наносить удары по их базам, чтобы уничтожить раз и навсегда. Войны против корсаров Варварийского берега Алжира, Триполи и Туниса, которые вели с XVI до начала XIX века западные державы, в первую очередь Испания и ее союзники — Генуя и рыцари-госпитальеры, а позже Нидерланды, Франция и Англия (Великобритания), хорошо показывают, какими трудностями сопровождались такие кампании.

Большинство морских грабителей из этих трех варварийских княжеств были, строго говоря, каперами: их действия санкционировались правителями и ограничивались нападениями на врагов того или иного города — а врагов, как правило, хватало. Главным источником дохода для Алжира, Туниса и Триполи была военная добыча, состоявшая из всякого рода товаров, золота и серебра (в слитках или монетах), оружия и боеприпасов, а также рабов для продажи на оживленных невольничьих рынках. Без прибыли от поддерживаемого государством пиратства княжества были бы нежизнеспособны{328}, а их морской джихад против неверных велся в большей степени из-за экономической необходимости, нежели по религиозным убеждениям. В погоне за наживой некоторые налетчики совершали вылазки даже в Атлантический океан и Северное море; в 1616 году алжирские корсары добрались до Азорских островов{329}, а в 1631 году операции Мурата Реиса Младшего (ранее известного как Ян Янсон), действовавшего в Северном море на протяжении пяти лет, увенчались (как мы видели в главе «Высокотехнологичное пиратство») разграблением ирландского порта Балтимор. Еще более амбициозная корсарская вылазка в июне 1627 года завершилась в Исландии, которую отделяет от Алжира расстояние в 5000 морских миль{330}. Суда, встречавшиеся на пути таких экспедиций, не подвергались атакам лишь в том случае, если они плыли под флагами государств, хорошо плативших за безопасный проход, как это называли варварийские корсары, правители же Алжира, Триполи и Туниса, «продававшие» такие пропуска, предпочитали слово «дань». Современные ученые смотрят на это более трезво: «Нации, которые не платили дань — другими словами, не поддавались шантажу, становились жертвами нападений, их суда и города грабили, а моряков, пассажиров и прибрежных жителей обращали в рабство»{331}. В течение XVI — XVIII веков ведущие европейские торговые державы — Голландия и Великобритания, а также испанцы, французы, датчане, шведы и различные итальянские княжества платили за подобные пропуска. Суммы были существенные: «В 1780-е годы ради поддержания мира Великобритания платила Алжиру около 1000 фунтов в год, что сегодня составляет примерно 1,2 млн фунтов (1,56 млн долларов). Голландцы платили около 24 000 фунтов, а испанцы — колоссальную сумму в 120 000 фунтов»{332}. Однако, как показывал опыт, мир, купленный за деньги — а иногда даже за морское снаряжение, оружие, боеприпасы, — часто оказывался хрупким и недолговечным: в конце концов, жизнь в мире со всеми торгующими государствами противоречила бы экономическим интересам Алжира, Триполи и Туниса.

Именно поэтому ведущие торговые и военные державы своего времени предпринимали попытки оккупировать или хотя бы нейтрализовать пресловутые логова пиратов — собственными силами или в рамках совместных операций. Образовывались недолговечные союзы для борьбы с пиратами Варварийского берега: за объединенным нападением флотов Франции и Испании на Тунис в 1609 году последовала успешная испано-голландская атака на флот из 24 алжирских корсаров в 1618 году, в то время как британцы делали попытки создать альянс с голландцами и испанцами против Алжира в период с 1617 по 1620 год{333}. Этот тройственный морской союз планировался главным образом адмиралом сэром Уильямом Монсоном, который имел в послужном списке длительную борьбу с пиратами Ирландии и Шотландии у берегов этих стран и в Ирландском море. По его мнению, «чтобы противостоять турецким пиратам, достаточно такого количества кораблей Его Величества, чтобы их грузоподъемность составляла 3000 тонн, а экипаж насчитывал 1200 человек, столько же кораблей требовалось от Испании и Голландии»{334}. Для этого необходимо было выполнить два условия: во-первых, добиться взаимодействия с Испанией, поскольку соединенному флоту для пополнения запасов понадобились бы испанские гавани, во-вторых, правильно выбрать время для нападения, так как лобовая атака на Алжир с алжирским флотом в порту представлялась самоубийственной. Монсон советовал блокировать порт после того, как корсары уйдут из него, утверждая, что ни одна другая гавань, в которой они могли бы скрыться, будь то Тунис или Агадир, не даст им такой же защиты. Добиться успеха можно было, только сохранив операцию в полном секрете, — в противном случае алжирские корсары попросту остались бы в порту, из-за чего флоту союзников пришлось бы отменить всю операцию{335}. Исходя из всего этого, Монсон рекомендовал, чтобы «корабли были предоставлены под предлогом выполнения другой задачи»{336}. Он заявил также, что объединенный флот должен быть «превосходно оснащен мушкетами и другим вооружением, и особенно кубической картечью, которой следует стрелять артиллерии, ибо при наличии большого количества мужчин, как часто бывает у пиратов, кубическая картечь причиняет среди них много смертей»{337}. Но, несмотря на то что дипломаты Якова I преодолели все препятствия, чтобы сделать этот союз возможным, взаимное недоверие между Голландией и Испанией оказалось непреодолимым, и проводить операцию пришлось небольшому королевскому флоту. В 1620 году на борьбу с алжирскими корсарами был отправлен флот под командованием сэра Роберта Мэнселла. Однако стратегические ошибки и плохие погодные условия у берегов Алжира не позволили добиться выдающихся результатов{338}.

Несмотря на несколько попыток закрыть порты Варварийского берега в следующие десятилетия, ситуация оставалась практически неизменной до той поры, когда во второй половине XVIII века в воды Средиземного моря стали заходить американские торговые суда. После Декларации о независимости 1776 года американцы столкнулись с проблемой: защищавшие их прежде британские охранные грамоты, дающие право безопасного прохода, утратили силу, так что им пришлось отправить дипломатов для переговоров с княжествами Варварийского берега. Как водится, достигнутые договоренности оказались недолговечными: то те, то другие правители требовали изменить условия по малейшему поводу. Юсуф Караманли, паша Триполи, оказался самым жадным и воинственным из всех; 26 февраля 1801 года{339}, после того как США категорически отвергли его требования о дополнительных выплатах сверх 40 000 долларов (и «подарков» стоимостью 12 000 долларов) — суммы, предусмотренной договором в ноябре 1796 года, он объявил американцам войну. Так началась Первая берберийская война (1801–1805), известная также как Триполитанская война{340}. По стечению обстоятельств она оказалась к тому же первой войной, когда-либо объявленной Соединенным Штатам. Эта война ни к чему не привела, как, впрочем, и очень короткая Вторая берберийская (или Алжирская) война (17–19 июня 1815 года), в которой тоже участвовали Алжир и Тунис{341}. Боевые действия, однако, сыграли огромную роль для зарождающихся морской пехоты и военно-морского флота США, так как позволили им испытать свои возможности и пределы досягаемости{342}. Только благодаря имперским амбициям Франции был положен конец действиям государств Варварийского берега. После очередного привычного спора между Францией и Алжиром 13 июня 1830 года в бухте Алжира высадились крупные французские экспедиционные силы — 37 000 пехотинцев с 83 полевыми орудиями; наголову разбив за следующие шесть дней войска противника, они осадили город. Вслед за массированной бомбардировкой 4 июля алжирский правитель Гусейн-паша сдался и вскоре был выслан французами из страны. Они же вознамерились здесь остаться, и не только: «Овладев Алжиром, французы начали экспансию вглубь страны, а затем — на большую часть Северной Африки, начав тем самым долгую и кровопролитную завоевательную войну, которая завершится лишь в декабре 1847 года»{343}. Лишившись прежней благоприятной среды, дружественных государств и гостеприимных берегов, морские разбойники Варварийского берега — как пираты, так и корсары — наконец растворились в истории.

Мнимый конец пиратства

Неудачные попытки Британии создать англо-голландско-испанский союз против Алжира показывают, что борьба с пиратами была не только тактической проблемой, но и политической. Как и современное противодействие глобальному терроризму, война против пиратства зависела от успешности «коалиции доброй воли». Движимые собственными интересами, морские державы того времени могли вести циничную игру: как отмечал английский консул в Сирии в 1611 году, «есть сложности в том, что касается объединения суверенов для подавления пиратства, ибо некоторым существование пиратов не мешает и они рады видеть, что определенные рынки подвергаются атакам»{344}. Об отношении Франции к многонациональным операциям против пиратов Варварийского берега красноречиво свидетельствует анонимный меморандум 1727 года: «Мы уверены, что не в наших интересах уничтожение всех варварийских корсаров, иначе мы окажемся в равном положении со всеми итальянцами и народами Северного моря»{345}. Это же было одной из главных причин, по которой крупные европейские военные державы так долго мирились с обязанностью выплачивать дань: платить выходило дешевле, чем снаряжать морскую экспедицию против государств Варварийского берега, кроме того, это обеспечивало коммерческое преимущество перед более бедными конкурентами, которые не могли позволить себе такие расходы, — и на их корабли регулярно совершались нападения{346}.

К тому же «великие морские державы всегда с подозрением относились к намерениям друг друга и часто не могли поверить в то, что атака на корсаров не служит прикрытием для какого-нибудь нечестивого дела. Порой такие подозрения были обоснованны»{347}. По поводу британского предложения Испании в конце апреля 1617 года организовать экспедицию против варварийских корсаров историк британского флота сэр Джулиан Корбетт писал: «Экспедиция против варварийских корсаров стала привычной дипломатической формулой для прикрытия менее явных и более пагубных замыслов»{348}. Неудивительно, что в обстановке взаимного недоверия большинство предложений создать альянсы против варварийских пиратов и портов, откуда они осуществляли свои вылазки, так ни к чему и не привели. Подобные же соображения затрудняли борьбу против вездесущих буканьеров и пиратов в Карибском или Южно-Китайском морях, где каждый из колониальных флотов Британии, Голландии, Франции и Испании организовывал антипиратские патрули в «своих» водах, зачастую тайно поддерживая пиратство в водах других держав или, по крайней мере, содействуя ему.

Тем не менее к началу XX века эта коммерчески ориентированная политика изменилась, как и международная ситуация. Показательна здесь оккупация Францией значительной части Северной Африки. Большинство крупных незападных держав, которые на протяжении столетий бросали серьезный вызов западным государствам, находились в упадке или на грани гибели. Среди них были и «пороховые империи» — Османов (которая как раз по этой причине не смогла прийти на помощь государствам Варварийского берега), Сефевидов[33] на Ближнем Востоке и Великих Моголов в Южной Азии. В эпоху империализма все чаще берега, ранее предоставлявшие безопасные гавани различным пиратским флотам, переходили под прямой контроль западных морских держав, в первую очередь Великобритании. Времена изменились и в другом отношении: после столетий ведения «малых войн» на окраинах своих сфер влияния старые европейские империи наконец заявили о своих претензиях и в определенной степени взаимно признали их; и теперь сочли, что им выгоднее полагаться на морскую торговлю, чем на грабительские набеги каперов или пиратов. Это к тому же означало, что полезные прежде инструменты в непрерывных опосредованных войнах на море уже не служили целям продвижения национальных интересов — теперь все было наоборот. Кроме того, современные технологии постепенно дали военно-морским силам различных морских держав преимущество перед пиратами, племенами морских разбойников вроде иранунов и балангинги и даже перед старомодными и устаревшими военными флотами незападных государств, которым суждено было вскоре стать жертвами колонизации. Мы видели, как всего один колесный пароход Diana Ост-Индской компании превратил в щепки грабительский флот иранунов. Казалось, вскоре пиратство останется только в учебниках истории.

* * *

Как менялось и эволюционировало пиратство в период, когда наблюдался рост европейского морского могущества? Главными факторами, толкавшими на путь пиратства, оставались такие тяготы, как нищета, безработица и плохие условия жизни, с одной стороны, и жадность, «соблазн легких денег» — с другой; порой свою лепту вносила также религия. По-прежнему люди становились пиратами под воздействием разнонаправленных сил, соотношение которых зависело от местных обстоятельств. Некоторых (Чжэн И-сао, де Контрераса, Ле Голифа или Эксквемелина) заставляло действовать стечение обстоятельств, кого-то (Стида Боннета или Уильяма Дампира) — даже страсть к приключениям. Но таких примеров немного: даже «джентльмены-авантюристы» Елизаветы были движимы скорее алчностью, нежели чем-либо другим.

Некоторые формы пиратства сохранились, в то время как другие исчезли. Корсарство в Средиземноморье не прекращалось со Средних веков до конца этого периода; пираты продолжали нападать на берега Китая и наведываться в Южно-Китайское море. В северных водах мелкое пиратство не утихало, но крупные операции огромных флотов, таких как флотилии виталийских братьев, или масштабные набеги на побережье, какие проводили викинги, остались в далеком прошлом. Дело не в том, что пиратство в северных водах вышло из моды, — скорее глубинные перемены, вызванные западным колониализмом и империализмом, привели (можно сказать, «экспортировали») многих западных исследователей, авантюристов и, конечно, пиратов к отдаленным берегам Нового Света, к берегам Центральной и Южной Америки, таящим огромные запасы золота, серебра и жемчуга, к берегам Дальнего Востока с их роскошными товарами вроде специй, китайского шелка и фарфора, а также золота, серебра, бриллиантов, изумрудов и других драгоценностей. Эти несметные богатства пираты того времени, особенно промышлявшие в западных водах, вывозили из Испанского Мэйна или Юго-Восточной Азии через Атлантический океан на португальских и испанских кораблях, либо транспортировали на индийских кораблях, ходивших по паломническому маршруту в Красное море и обратно. Многие пираты — Черный Сэм Беллами, сэр Фрэнсис Дрейк (пират или капер — зависит от точки зрения) и Томас Тью — накопили такие богатства, о каких и мечтать не могли. Пример Тью показывает, однако, почему девизом пиратов было «веселая, но короткая жизнь»: в июле 1695 года он, получив тяжелое ранение в боевом столкновении с судном Fateh Mohammed, умер страшной смертью, пробыв пиратом всего три года. Пираты того времени, в отличие от средневековых, могли промышлять так далеко от своих баз благодаря развитию искусства навигации и корабельного мастерства. Теперь они получили возможность совершать плавания в открытом океане, скажем из Карибского моря через Атлантику к Мадагаскару, а оттуда — в Аденский залив, к западному побережью Индии или обратно — этот маршрут, известный как «пиратский круг», был популярен в 1690–1720-е годы.

Это подводит нас к одному из важнейших соображений по поводу пиратства с 1500 по 1914 годы. Хотя в Средиземном, Северном и восточных морях все еще сохранялись местные типы пиратов — те, кто не был склонен или не мог отправиться в длительное путешествие либо предпочитал оставаться поближе к дому или у берегов, где водится ценная добыча, по всему миру распространился «западный» тип пиратства, чему способствовала стремительная экспансия мирового господства западных держав. Были открыты новые континенты и найдены новые пути, которые связали далекие колониальные владения Испании, Португалии, Англии, Франции и Голландии. Могущественные в прошлом империи — Османская на Ближнем Востоке, Великих Моголов в Южной Азии и китайская Цин в Восточной Азии — пали под непрекращающимся натиском европейских морских держав. Повсеместная борьба за превосходство между этими новыми глобальными морскими державами, а также их столкновения с региональными государствами привели к тому, что многие неконтролируемые морские пространства с активным судоходством стали зоной операций как для местных пиратов, напоминающих своих предшественников более ранних веков, так и для тех, что теперь часто промышляли по всему миру. Именно это «вмешательство в региональные дела» во всемирном масштабе отличает пиратство этого периода от того, которое мы рассматривали в части I.

Часть III

Глобализованный мир, 1914 год — настоящее время





Они были богаты, мы были бедны

Теперь уже очевидно, что профессия пирата сулила не столько романтические и захватывающие приключения, сколько реальные опасности. Веками вероятность умереть в море, во время битвы или от болезни, быть схваченным властями, попасть в тюрьму или на виселицу перевешивала шанс разбогатеть и остается наиболее правдоподобным исходом для современных пиратов. В этом отношении изменилось немногое. И так же, как раньше, чаще всего к этому выбору людей побуждают алчность и соблазн легких денег, с одной стороны, и тяготы жизни — с другой. Романтические представления или дух приключений (вероятно, обманчивый) обычно не играют роли в принятии подобных решений. В этом отношении тоже мало что изменилось.

Совершенно ясно и то, что в наши дни применительно к пиратам жадность как мотивирующий фактор не поддается словарному определению: «чрезмерное и ненасытное желание чего-либо, особенно богатства или власти, продиктованное исключительно тщеславием». Чаще речь идет о рациональном выборе: зачем вкалывать за гроши, когда можно получить гораздо больше, если есть немного амбиций и готовности рискнуть? Сокращение мировых промысловых ресурсов приводит к тому, что рыболовам в менее развитых странах, в отсутствие социальной поддержки, все труднее сводить концы с концами. Неудивительно, что у них появляется соблазн поискать альтернативные способы заработка, где они могут задействовать свои навыки мореходства, тем более что каждый день на побережье перед их глазами предстает настоящий парад контейнеровозов, сухогрузов, нефтяных танкеров и прочих судов, в сейфах которых хранятся тысячи долларов наличными для оплаты портовых сборов и работы персонала. В Сомали начала XXI века юноша оказывался перед неизбежным выбором: зарабатывать пару сотен долларов в месяц в ополчении, вдвое меньше на ферме или стать пиратом и в случае успешной операции получить от 7000 до 70 000 фунтов (10 000–100 000 долларов в зависимости от судна, на которое совершается набег, и от роли, которую он играет). Жизнь пирата с ее рисками — быть пойманным или убитым во время налета, погибнуть в море — не кажется такой уж отвратительной в сравнении с жизнью человека, который зарабатывает около 2300 фунтов (3000 долларов) в год и вряд ли проживет больше 55 лет. Так почему бы не попытаться?