Я думаю, каждый, кто слетал в космос хотя бы раз, хотел бы это повторить. Наверное, вся жизнь таких людей делится на две части: ты в космосе – и ты на Земле. И я тоже скучаю по космическому дому. Все время думаешь: что там сейчас? Как там Артемьев, Корсаков, а теперь – Прокопьев, Кикина? Что они сейчас делают? Что обсуждают? Какое у них настроение? И когда там что-то происходит, какая-то внештатная ситуация или авария, невозможно оставаться равнодушным – это уже как часть меня. Когда на станции были Артемьев и Корсаков, я писала им: «Я на Мальдивах!» – и они присылали мне фотографию из космоса того места, где я находилась. Мы все время были на связи. Помню, созвонились на День космонавтики: «Алё, алё! Почему на почту не отвечаете?! Как вы, что у вас там?» Пусть я не потратила много лет на подготовку, но космическая отрасль теперь для меня – не чужая. И я горжусь своей дружбой с Сергеем Юрьевичем Романовым.
– Как все богатенькие стервы.
В декабре 2021 года, после нашего полета, Сергей Юрьевич пригласил меня, Артемьева и Новицкого к себе в кабинет. На самом деле он не очень любит с кем-то встречаться, и его приглашение было для меня большой честью. Его кабинет – это кладезь артефактов, большинство из которых связаны с космосом. Я рассматривала там все как в музее, а Сергей Юрьевич меня проверял, спрашивал: «А вот это, Юлечка, что? А это?» Я отвечала: «Это РПВ-2 и РПВ-1. А это ручка – РУО». Он говорил: «Неплохо, очень неплохо». Сергей Юрьевич тогда подарил мне куклу – девушку-космонавта.
– Ты ее успокаивал.
– Утихомиривал. Ни фига не вышло.
У Сергея Юрьевича есть одна слабость – он коллекционирует старые водолазные шлемы. Об этом нам еще на Байконуре рассказал Артемьев, и мы договорились, что подарим Романову шлем. Уже в Москве нашли двенадцатиболтовку, о которой он мечтал, – Артемьев отыскал ее в последний момент. Накануне встречи я звонила ночью продавцу шлема, он был за городом, мы еле договорились. Оплатила такси, чтобы шлем привезли в Москву. Он весил 25 килограммов. Потом курьер из «Яндекса» забрал этот шлем из Щелково и в четыре часа ночи привез его мне. Я вышла в пижаме, открываю дверь – передо мной стоит не очень хорошо говорящий по-русски курьер со шлемом. И произносит: «Тяжелий, очень тяжелий. Давай помогу». Я ответила спросонья: «Не надо, я сама». Попробовала поднять – и чуть не рухнула! Но все-таки затащила в квартиру. Сидела рядом со шлемом и хохотала: наверняка курьер ломал голову, размышляя, зачем этой сумасшедшей в четыре часа ночи водолазный шлем?!
– И тут она выложила последнюю карту.
После посещения кабинета Романова я тоже заразилась коллекционированием космических артефактов. У меня сохранился медицинский пояс, в котором я летала, зеркальце от скафандра, открытки с печатями МКС, костюм «Кентавр», пара футболок, которые я таки вывезла со станции, космические часы, личные вещи, которые я брала с собой… Когда мне становится грустно или когда кто-то говорит, что не верит, что мы летали в космос, я, как ребенок, открываю эту коробочку, смотрю на все эти вещи и радуюсь тому, что это все-таки со мной было.
– Главный козырь, – осклабился Риггс. – Мол, я беременна.
Но я так и не увидела вживую, как стартует ракета! Я находилась внутри. У меня есть такая странная мечта: хочу попроситься на Байконур и посмотреть, как это происходит. Когда мы готовились к полету, я смотрела записи пуска ракет. Но я ведь не знала, кто сидит в этой ракете, а это другие ощущения. 18 марта 2022 года стартовал Олег Артемьев, с ним Сережа Корсаков и Денис Матвеев. И я, сидя в Пскове, смотрела на айфоне старт ракеты. Как меня затрясло! Прошло несколько секунд полета, и я говорю: «Сейчас будет первая ступень – отделение первой ступени… вторая… головной обтекатель…» Это такой ужас, когда ты, уже побывавший внутри, понимаешь, что происходит там сейчас и какая ситуация может произойти. Сидишь и думаешь: вот первая ступень, вторая… как там ребята? Их сейчас покажут? У них тоже не сработала автоматика на стыковку. В этот момент у меня внутри все замерло. Ведь у нас было так же. Но когда ты это переживаешь, сидя внутри ракеты, – это одно, а когда переживаешь за кого-то – это неприятно, тяжело. И когда я увидела, как ребята влетели в люк МКС, как они уже друг друга обнимают – я подумала: какое же это счастье! Все на месте. Потом мы ждали закрытия люков и спуска на Землю Антона, Пети, Марка.
Какое-то время они оба молчали, потом Риггс склонился ко мне вплотную.
– Она полгода под всех стелилась. Хрен знает, чей ребенок.
Зачем нужны были съемки в космосе
– Никто ничего не узнает, – подытожил Лэски. – Вот это имелось в виду? Да тут любой сорвется.
Я, как театральный артист, придерживаюсь такого мнения: для того чтобы играть пьяницу, не обязательно быть пьяным, а чтобы играть проститутку, не обязательно идти на панель. Поэтому сначала я очень настороженно относилась к проекту.
– Итак, давай начистоту, приятель. Когда именно ты затащил Изабель Росситер в койку?
Безусловно, можно снять фильм в павильоне. Нам часто говорили: «Ну вот сняли же „Гравитацию“!» Да, 20–30 секунд можно снять на тросах. Но это же все равно не настоящая невесомость! К тому же, если в кадре только один человек, как в «Гравитации», это еще можно снять. Но пролет по станции не снять никогда в жизни – такую систему тросов придумать невозможно. Мы, конечно, боялись, что прилетим в космос – а там окажется, что все обыденно и чуда нет, или мы вдруг поймем, что в невесомости нельзя снимать – мы ведь ничего не знали заранее. Эта ответственность была страшнее, чем любой другой страх. Мы сидели на Земле, в ЦПК, – на нас все набрасывались, травили, разве только смертных грехов не приписали. Мы тихо умирали от такого количества негатива, но все время говорили себе: «У нас все получится. Мы это сделаем». Когда ты это произносишь, внутри, конечно, сидит страх: а если не получится? Кто может дать тебе гарантии? Никто не знал, получится или нет.
Нам с Климом все до одного твердили, что на МКС нам будет невыносимо. «Вас будет тошнить, будет очень болеть голова» – и показывали фотографии: «Лицо покраснеет и распухнет, потому что вся кровь ударит в голову, сосуды не будут справляться…» Так нам каждый день твердили разные люди: «Будет плохо, точно будет плохо».
– Я думал, мы про Франшизу говорим, – сказал я.
Очень трудно сохранять самообладание, когда после таких слов тебе в интервью приходится говорить: «Нам кажется, у нас все получится». А самой в этот момент хочется, как маленькой девочке, разрыдаться от страха и зарыться лицом в подушку: «Да откуда я знаю, получится или нет! Зачем вы меня об этом спрашиваете! И да, я не знаю, можно ли такое снять на Земле или нет! Но я верю в проект и в людей, которые рядом со мной, у меня нет повода им не доверять. Я просто маленький винтик этого проекта. От меня зависит многое и в то же время – ничего не зависит. Знаю ли я, сколько потрачено денег на проект? Нет! Видела ли я смету? Нет! Это не моя сфера, этим занимаются другие люди».
Я не отрывал взгляда от стола, но чувствовал, что они оба уставились на меня. Я слышал свое дыхание. Видел, как с лица капает пот.
Теперь я отвечу на вопрос: «Можно ли это было снять на Земле?» ТАК на Земле это снять было нельзя. Как-нибудь по-другому – наверное, можно. Но суть, наверное, не только в этом. Была задача попробовать сделать так, чтобы люди, которые придут в кинотеатр, смогли совершить космическое путешествие, точно понимая, что это все реально, что это не художественная фантазия. Вот это – МКС, невесомость – вот такая! Можно ли это передать художественными средствами? Конечно, можно. В нашем сценарии есть гениальная фраза, которую когда-то сказал Клим в ответ на вопрос: «Зачем вы полетели в космос? Это же опасно, это же ненужно» – «А зачем люди покоряют Эверест? Это ведь точно никому не нужно. Но они зачем-то туда поднимаются – иногда ценою жизни. Они его покоряют, потому что он существует». И вообще: зачем проводятся эксперименты? Зачем люди открывают что-то новое и тратят на это свою жизнь? Ведь обо всем можно задать вопрос «зачем».
– Что ж, давай поговорим про Франшизу, – сказал Лэски. – Похоже, она сдулась. Почему?
Много ли людей сейчас знает про то, что происходит в космической сфере? Вы знаете фамилии космонавтов? Конечно, у этого проекта есть и просветительская цель. Мы же практически ничего не знаем про космос – я лично прежде мало что знала. Кто летал в космос после Гагарина? Кто летает сейчас? Как это происходит? Все вокруг хотят стать юристами или пиарщиками. Но ведь так никогда не будет развития. Может быть, скоро вырастет поколение, которое захочет стать инженерами или космонавтами просто потому, что они видели, слышали, посмотрели фильм, вдохновились. Мы не знаем заранее, как проект отзовется в сердцах – это очень сложно просчитать. Должно пройти лет десять, прежде чем мы увидим плоды, но вдруг эти зернышки все-таки прорастут?
– Шелдон Уайт вышел из тюрьмы, и все завертелось. Черно-белая метка стала появляться в самых неожиданных местах. Потом грязная «восьмерка», смерть Изабель, Сикамор-уэй, нападение на курьеров Франшизы.
Парадокс: молодежь не верит, что мы были на МКС. Потому что в их жизни вообще не было космоса, кроме песни «Ты Венера, я Юпитер». Все слышали про Гагарина, но немногие знают, например, кто такой Королев. Благодаря этому фильму хотя бы начался информационный шум, и, может, найдутся учителя в школе, для которых этот проект станет поводом поговорить и о Гагарине, и о тех, кто сейчас летает в космос. И я очень надеюсь, что затраченные нами усилия еще принесут свои плоды.
– Нападения на такси, что ли? – спросил Лэски.
Может быть, это звучит пафосно, но моя жизнь точно разделилась на период до полета в космос и после. Так же, как и на период до появления детей и после, до поступления в ГИТИС – и после.
– Ага.
Жизнь до и жизнь после – это не про «хуже» и «лучше» – это просто разные жизни. Это не значит, что я теперь должна рассказывать везде про космос и больше могу ничего не делать, не хотеть и не мечтать. Но ясно, что этот большой след будет со мной всегда, в моей голове, в моем сердце. Точно знаю, что после космоса я стала намного спокойнее. Пришло не успокоение, а спокойствие по отношению к тому, что раньше вызывало возмущение, недоумение, даже по поводу хейта в соцсетях, поднявшегося вокруг проекта. Конечно, меня это ранит, это больно, обидно, несправедливо, нечестно. Наверное, до космоса я бы, конечно, трубила во все трубы, что так нельзя, некрасиво, что это все неправда, а правда вот такая! А сейчас я думаю: «Ну да, вот так бывает. Обижает? Обижает. Доказать? Кому и что именно доказать?» Понимаешь, что любое твое доказательство может быть вырвано из контекста.
Я думала: почему я так долго приходила в себя после космоса? Даже не столько после космоса, а после тех мыслей, размышлений, впечатлений на каждом миллиметре той жизни, после той эмоциональной насыщенности. Мне встретилось так много новых людей, поведение которых я пыталась анализировать. Это люди из другой профессии, они меня восхищали, удивляли, возмущали. Как это можно не анализировать? Мне хотелось разбираться, мне было интересно… Наверное, я потеряла в этом процессе много энергии, но и приобрела тоже. Сейчас я уже могу рассуждать об этом. Очень долго я не могла ничего сформулировать, особенно в своих первых интервью, и не только потому, что мне тогда было еще и физически плохо, я еле ходила, – на тот момент я еще не осмыслила, что произошло, не могла подобрать слова.
– И пожар на Ярвилл-стрит?
Что изменилось? После полета как будто больше прощаешь. В конце концов, у каждого человека есть свое мнение. Я по своей природе спорщик, люблю доказывать. А тут мне не то чтобы доказывать не хочется. Но думаешь: а может, я и не права – но пусть я останусь при своем мнении, а человек – при своем, не обязательно устраивать из-за этого конфликт.
Я кивнул.
Семья для меня всегда была важна. Но когда ты чувствуешь, что можешь все потерять, то ценность и смысл семьи возрастает в разы! Там, в космосе, ты думаешь не про рейтинг популярности, а про очень простые вещи – про детей, близких, друзей. Думаешь о том, что есть смысл делать только то, от чего ты получаешь удовольствие. Не выгоду, а удовольствие. Хочется делать что-то для себя.
– Ты был на Сикамор-уэй? – спросил Риггс.
Я много лет жила в режиме белки в колесе – это классно и очень помогло мне продвинуться в профессии. Но сейчас я поняла, что не успеваю праздновать важные вехи в моей жизни, а от этого даже самые большие события становятся незначительными. Ведь в конечном счете мы только для этого и существуем – радоваться тому, к чему ты так долго шел. Ты имеешь право на выдох, имеешь право не делать то, что тебе не нравится. Важно ценить момент, в котором ты сейчас находишься, ловить кайф от той радости, которую получаешь.
После космоса у меня будто бы заново начался путь в профессии, словно снова нужно учиться быть актрисой. Самый страшный вопрос для актера: «Какие у тебя сейчас проекты?» Когда этих проектов нет, становится страшно, стыдно, начинаешь бояться этой пустоты. А сейчас я говорю: «У меня заслуженный творческий отдых». На меня смотрят странно, а я говорю это с удовольствием. Я так хорошо потратилась! Я столько из себя вытащила, столько пережила, столько любви, нервов, здоровья отдала этому проекту, что сейчас я – как пустой сосуд. Я могу залить в себя что-то новое, и из этого может выйти что-то интересное.
Да.
Мне не хочется тратиться на ерунду. Не хочется тратиться на людей, которые мне не интересны, не хочется делать вид, что они мне интересны. Хочется просто быть такой, какая я есть. И знать, что я точно не идеальная. Мне так хотелось, чтобы в ЦПК меня все полюбили. Но может быть, это не обязательно? Может, так и не бывает? А может, надо просто быть собой, а полюбят или нет – это неважно. Не надо распыляться на всех, надо быстрее находить своих людей.
Я ответил не сразу:
В такие периоды наблюдаешь за своим окружением, смотришь, какие люди остаются с тобой, а какие – нет. Это нормально, так бывает.
– Нет.
И тем, кто меня услышит, хочется сказать: «Люди, сверху видно, что этот шарик – он такой беззащитный, он же без кожи. Он только покрыт иногда тонкой, иногда чуть более плотной воздушной дымкой. Этот шарик сверху кажется таким красивым, нежным, и не таким уж большим. Словно смотришь на младенца, который только что родился. Разве можно его обидеть? Издалека представляется, что люди ходят там, на этом шарике, в одеждах из листьев, все друг с другом здороваются, может быть, даже не обязательно говорят вслух, а просто ходят, смотрят, наслаждаются этой красотой, тем, что им повезло находиться на Земле, а не в ледяном черном космосе. И как в то же время на этой Земле люди могут убивать друг друга, предавать, ненавидеть? Как это может происходить? Почему такое несоответствие?»
– Там был какой-то тип, похожий на тебя, – сказал Лэски. – Может, у тебя завелся двойник?
Сокращения
АСУ – ассенизационно-санитарное устройство (туалет ☺)
– Нет, Бог милосерден, двоих отморозков такой рожей не наградит, – пошутил Риггс.
БО – бытовой отсек
КВО – костюм водяного охлаждения
Я промолчал.
КК – командир корабля
МИМ – малый исследовательский модуль «Рассвет»
Он снова щелкнул меня по макушке.
МИМ-2 – малый исследовательский модуль «Поиск»
МЛМ – многофункциональный лабораторный модуль «Наука»
Лэски встал.
РПВ – ручной поворотный вентиль
РУД – рычаг управления двигателем
Теперь оба стояли лицом ко мне.
РУО – ручка управления ориентацией
СМ – служебный модуль «Звезда»
– А потом, в «Рубике», ты снова встретил свою подругу Кэт…
СОЖ – система обеспечения жизнедеятельности
УКП – участник космического полета
– Там был Уайт. Он ей угрожал. – Мой голос звучал как чужой. Устало. Умоляюще. – Сказал, что если я не передам Карверу сообщение, то Кэтрин исчезнет, как Джоанна Гринлоу.
ФГБ – функционально-грузовой блок «Заря»
ЦПК – Центр подготовки космонавтов
– Какое сообщение?
ЦУП – Центр управления полетами
– Что «Рубик» теперь принадлежит бернсайдерам.
Фотографии
С Константином Эрнстом и Климом Шипенко после объявления результатов Главной медицинской комиссии.
– Тогда он и сказал тебе, где труп Гринлоу?
13 мая 2021 г.
Я покачал головой и тут же пожалел об этом. Комната завертелась.
В костюмах «форель» во время водной тренировки
– Нет, он просто упомянул ее имя.
– А на следующий день мы с тобой встретились, – сказал Риггс. – Похоже, ты был под кайфом…
В штурманской кабине Ил-86
Я ничего не сказал.
Перед полетом на невесомость
Он щелкнул меня по лбу.
– Ты всю ночь бродил по барам, надирался вусмерть.
В Центре подготовки космонавтов
– Нет.
После наблюдения за работой торакальных хирургов
– Козырял удостоверением, чтобы тебя пропускали без очереди.
– Нет.
Наши скафандры очень надежные. Если происходит разгерметизация корабля, скафандр может спасти жизнь космонавта
– А когда мы взяли тебя за жабры, выдумал историю про бандитские разборки и пропавшую девушку.
– Нет. – Подумав, я добавил: – Это же не я заявил об исчезновении Кэт и Зажима.
Основной и дубль-экипажи с Олегом Артемьевым, командиром дубль-экипажа (справа)
– Заявление сделала некая Сара Джейн Локк. Еще одна твоя знакомая, которая тоже бесследно исчезла. Одна пропавшая девушка – это случайность, Уэйтс. Две – закономерность.
Галчонок – мой индикатор невесомости на корабле
– Я обзванивал больницы на следующий день, искал Кэт. Проверьте.
С инструктором экипажа Игорем Карюкиным
– Уже проверили.
– И как?
– Ну да, обзванивал.
Все в сборе! Сверху (слева направо): Антон Шкаплеров, Меган Макартур (США), Тома Песке (Франция), Марк Ван Дехай (США), Шейн Кимбро (США), Акихико Хосидэ (Япония).
– И что?
Снизу (слева направо): Петр Дубров, Юля, Олег Новицкий, Клим Шипенко
– И выдавал себя за сотрудника полиции. Поздравляю.
Какое-то время все молчали. Потом Риггс наклонился через стол и в упор посмотрел на меня.
Корабли двух капитанов: «Титов» (в центре) и «Гагарин»
– Ты заявил, что не прикасался к Изабель Росситер. Ложь. Заявил, что хотел отвезти ее домой к родителям. Ложь. Что ты был один, когда нашел ее труп. Ложь. – От него тянуло жаром. – Что Кэтрин проходила по какому-то старому делу. Ложь. Что в последний раз ее видели с Шелдоном Уайтом. Ложь. Заявил, что сдал удостоверение… – Он швырнул на стол еще один пакет для вещдоков.
Мое удостоверение. Из моего кармана.
Два капитана: Антон Шкаплеров и Олег Новицкий
– Ложь.
Российский экипаж МКС
– Я же просил вас. Поговорите с Паррсом.
– Уже поговорили. Девушку он не помнит. Да и тебя едва вспомнил. Ты тот еще фантазер.
Комната резко перестала кружиться.
Я откинулся на спинку стула. Грудь сдавило. Я едва дышал.
Прощание с МКС
– Послушайте, я все расскажу, только дайте воды.
Лэски и Риггс переглянулись. Оба запыхались, на рубашках проступили пятна пота. Лэски кивнул напарнику.
– Никуда не уходи, – гаденько осклабился Риггс.
Он ногой отпихнул стул от двери и открыл ее. Вышел и запер комнату снаружи. Холодный воздух из коридора ворвался в духоту. Глаза защипало.
Лэски снова встал у дальней стены. Сунул руки в карманы, зазвенел мелочью. Пристально посмотрел на меня. Я с трудом поднял руку в наручниках, утер лицо. Посмотрел на ладонь. Она взмокла от пота. Ощупал голову. Волосы слиплись от запекшейся крови. Там, куда пришелся удар Риггса, взбухла шишка.
Я размышлял о Лэски. О его вопросах. О его странном интересе к бармену. О выражении его лица, мол, ну надо же. Если он что-то скрывает, то бармен – его слабое место. Я попытался собраться с мыслями.
Лэски стоял и смотрел на меня.
Звенел мелочью в кармане.
Я снова ощупал шишку. Вспомнил тот вечер, когда впервые встретился с Дэвидом Росситером. Когда познакомился с Кэтрин. Когда в первый раз пришел в Фэйрвью и увидел Изабель. Когда меня избили на выходе из «Рубика».