– Да… Доброе утро!

– Доброе… А куриц?

– И куриц. Иди сам поешь. Там оладьи на столе, варенье. Молоко в холодильнике.

– Спасибо.

Медленно, натужно втягивался в ту жизнь, что была когда-то привычной, естественной. Никакой другой он и не знал. Но теперь за четыре с лишним месяца отвыкал, и она казалась не то чтобы тяжелой, а неправильной, что ли, устаревшей. Цивилизация давно ушла вперед, а такие вот островки остались.

Нет, не так. Совсем не так. Их поселок был новой цивилизацией – коттеджи и многоэтажки, центральное отопление. Участки земли воспринимались не как источник пропитания, а… Как там англичане, американцы называют? – газоны, лужайки. Вот именно. Земля под мягкую красивую травку, а не под картошку. Но жизнь повернула так, что эти сотки – гарантия не умереть с голоду. Редиска, огурцы, морковка. Помидоры и перцы в тепличках. И картошка, картошка. Вареная картошка с молоком, с редиской и редькой в сметане, жареная, печеная, тушеная, пюре…

Илья застал время, когда родители держали свиней, кроликов, но потом с кормами стало туго – местная ферма закрылась, покупать комбикорм, зерно стало негде. Нет, его продают на окраине города, но по таким ценам, что кормить ими скотину – в убыток. А на траве и морковке даже кролики не протянут… Есть у них теперь десяток кур, и те вечно полуголодные – овес или пшеничные отруби сыплют им буквально по две-три горсти утром и вечером, остальное – трава, иногда недоеденное собакой, муравьиные яйца из обнаруженных на огороде муравейников…

Илья жевал оладьи, запивал голубоватым, со снятыми сливками, молоком, вспоминал, готовился к двум месяцам полузабытой и на самом-то деле чуждой ему теперь жизни. Боялся, что не выдержит и скажет: «Не могу. Всё». И этим убьет последние силы родителей.

Но пошли дни, и мышцы постепенно привыкали к физическому труду, кожа – к укусам, руки – к крапиве и иглам осота, мозг – к однообразной работе. Да и удачи родителей на рынке помогали. В первую поездку заработали пусть не шесть тысяч, как планировал папа, но почти четыре, во вторую – снова повезли в основном землянику – три семьсот. Пошла жимолость, потом черника, «виктория» на огороде. Постепенно созревала клубника на увалах.

Но Иршан прочитал мои намерения. Он не стал парировать удар, не стал и смещаться. Он махнул свободной рукой и отбил клинок плашмя голой ладонью. Это настолько поразило меня, что я не успел среагировать, когда джаддианец сократил дистанцию и толкнул меня изо всех сил, заставив потерять равновесие.

– Ничего, соберем, – бодрился отец, глядя, как мама кладет в конверт очередные тысячные бумажки. – Там брусника будет, грибы, ковыль… – Смотрел на Илью просящим поддержки взглядом, и Илья кивал, тоже бодро отзывался:

Я пошатнулся, огрызнулся и удивился, что Иршан не продолжил атаку. Он просто стоял, похлопывая саблей по колену.

– Неужели это все, что вы для меня припасли?! – воскликнул он, кладя кончик сабли на левое запястье и поднимая руки.

– Да, получится.

Ворча, я двинулся на него, держа меч так же высоко. Иршан наблюдал за мной с терпеливостью паука. Я сделал ложный выпад, вынудив его среагировать, и двинул краем щита. Он блокировал удар левой рукой.

– Какой вы осторожный! – не прекращал Иршан. – Я ожидал большей смелости!

Уверенности, что всё у них тут прочно и надежно, добавляли известия из большого мира: в Иркутской области наводнения, есть погибшие, сотни домов разрушены, в Баренцевом море сгорела подводная лодка, в Киеве обстреляли здание телеканала, в Швеции упал самолет, в Африке вспышка вируса Эбола, много умерших… Погудины ужинали под программу «Время» и сочувствовали…

Вместо ответа я вновь ударил щитом. Иршан парировал и махнул саблей, метя в глаза. Мой меч был наготове. Я размашисто опустил его, придержав локоть, чтобы не зацепить клинок Иршана. Грудь джаддианца была открыта, и я воспользовался шансом. Мой меч нашел плоть, но отскочил от нее.

«Броня, – подумал я, увидев в прорехе серебряный блеск. – Ну и ладно».

Маэскол прижал руку к груди и рассмеялся.

С Валей Илья встречался редко. У нее тоже хватало дел, да и не рвался он встречаться – не знал, как перешагнуть ту грань, что отделяет до сих пор полудетскую их дружбу от взрослых отношений. Понимал, пора перешагнуть, и не мог. А может, и не хотел. Не признавался в этом себе, даже мысли не допускал, что не хочет, но где-то там, в самой глубине того, что называют душой, тлело: «Не надо, ведь тогда придется навсегда с ней, а иначе станешь предателем».

– Jaja! – воскликнул он. – Ну наконец-то!

Не нравился мне этот парень. Слишком наигранно он улыбался.

Злился на себя, гасил это тление: «Валя – моя, и мы с ней навсегда вместе. Мы с ней – вместе. – Но тут же добавлял: – Просто сейчас не время. Доучусь, получу диплом, устроюсь работать. Тогда». Да, вот тогда и можно начинать взрослые отношения.

Он махнул саблей от правого бедра к левому плечу. Я отразил удар мечом и, выставив ногу вперед, сделал контрвыпад, но Иршан уклонился и наступил мне на ногу. Если бы не защищенный металлом ботинок, он мог бы сломать мне свод стопы. Я снова попытался отпихнуть его щитом, но маэскол как бы развеялся, подобно искре на ветру, и снова перешел в наступление.

И в то же время очень хотелось Валю. Или вообще девушку, женщину. В двадцать лет оставаться девственником, тихим инцелом было – кроме всего прочего – стыдно. Тем более ему казалось, что все это видят. И он несколько раз объявлял в компаниях, что на родине у него невеста… Но невеста ли?

Но я тоже был быстрее и сильнее обычного человека. Все палатины рождаются с обостренными рефлексами, с лучшей связью двигательной области коры полушарий и спинного мозга и с бо́льшим числом нервных клеток и окончаний в нем самом. Пусть мое сознание едва было способно уследить за клинком Иршана, нервные окончания сами реагировали на атаки, посылая сигналы от глаз в мозг. В каждом моем парировании ощущались годы тренировок. Если вы когда-нибудь натыкались на змею и отпрыгивали от нее, прежде чем понимали, что перед вами змея, значит вы знаете, что я имею в виду. Иногда тело соображает быстрее мозга, а для палатинов это верно вдвойне.

Но мне все равно приходилось отступать по пустой барже к краю. Платформа была широкой и почти не колебалась, но у края я почувствовал, как ноги подкашиваются и теряют устойчивость. Но я держался, отбивая стремительный клинок мастера выверенными движениями меча и щита.

В прошлый приезд был уверен – да. Когда ехал сюда, тоже. А теперь… Теперь сомневался. Не хотел, запрещал себе, но – сомневался.

Иршан не переставал улыбаться, но я заметил, что его зубы под пышными усами крепко стиснуты. Я тоже проверял его насколько мог.

«Ты отступил достаточно».

Мне вспомнились слова из давнего детского урока. Мне доводилось сражаться с более быстрыми и сильными противниками. С Иубалу. С демоном Эринии. Даже с отцом Калвертом на Воргоссосе. Эти существа были столь стремительны, что становились почти невидимы. Их не брала даже высшая материя. Каким бы мастером ни был Иршан, он не был им ровней.

Оставшиеся в Кобальтогорске одноклассники, приятели не заходили. Не звали посидеть в единственной кафешке или просто на природе. Колька тоже не показывался. И Илья никуда не ходил. Лишь с Валей гулял, да и то раз-два в неделю. Заставлял себя. И во время прогулок тяготился ее молчанием, не знал, что сказать. Когда обнимал и целовал, она не сопротивлялась, но почти не отвечала губами, руками. И желание пропадало…

Его сабля чиркнула мне по ребрам, оставив белую царапину на черной керамике. Огрызнувшись, я ударил по его клинку локтем и вломил щитом в челюсть. У Иршана перехватило дыхание, и он отшатнулся. Сабля задела меня за бок и выпала из его руки. Маэскол потянулся за ней, но я пнул ее подальше. Я надеялся, что она упадет в воду и поединок окончится, избавив меня от унижения, но слишком поторопился, и удар вышел немного неуклюжим. Клинок остановился в паре ярдов от края.

Как-то в свободный вечер решил перебрать скопившиеся еще со школы бумаги в ящиках письменного стола.

– Noyn jitat! – выругался Иршан, потер подбородок и сплюнул на платформу; мне показалось, что в слюне была кровь. – Позвольте напомнить, какая это честь для меня. Быть здесь. Драться с вами.

Мне было не до разговоров. Я просто кивнул.

– А вы немногословны! – заметил он, к моему изумлению принимая свободную боксерскую стойку. – Мне говорили, что вы превосходный оратор.

Стол был большой, основательный. Когда-то стоял в управлении комбината, но во время разорения дед, с разрешения уходящего начальства, его забрал. Сначала сам за ним сидел, а потом передал ему, Илье. Своего рода подарок на начало школьной жизни. И уроки за этим столом хорошо делались.

Он отвлекал меня.

– Молчите? – Он ударил себя в грудь обеими руками. – Ладно. Держите свои секреты при себе. Epa!

В ящиках было много всего. Школьные дневники с оценками, редкими замечаниями учителей, тетради, отдельные листочки с контрольными и диктантами, рисунки, журналы про историю и географию… А вот несколько соединенных веревочкой ватманов – доклад семиклассника Ильи Погудина «Мой родной Кобальтогорск». Имя и фамилия написаны синим фломастером, название – красным. Под названием распечатанная на цветном принтере фотография – панорама их поселка.

Нападать на безоружного, пусть и маэскола, казалось неспортивным. Но мне было не до приличий. На меня смотрели Мария Агриппина и добрая половина высших лордов Империи, – по крайней мере, так казалось. Я не стал набрасываться на мастера меча, выдерживая дистанцию и постепенно приближаясь к тому месту, где осталась его сабля.

Илья перевернул лист и стал читать, иногда буксуя на самому себе непонятных и неясным почерком написанных словах, – учительница географии всегда требовала, чтобы доклады были от руки, а не набранные на компьютере:

Иршан разноцветным пятном рванулся вперед. Я выбросил навстречу меч, но он отбил его в сторону ладонью и направил хук в мой незащищенный подбородок, заставив отшатнуться. Перестроившись, он ударил ребром ладони в сочленение между пластинами доспеха сбоку, едва не сломав мне грудную клетку. Тяжело дыша, я отскочил, не глядя отмахиваясь мечом. Но Иршан раз за разом блокировал мои удары наручами, с каждым успешным блоком действуя все быстрее. Он снова отбил клинок ладонью – как это вообще было возможно? – и схватил меня за запястье, остановив мой меч между мной и собой. Подстроившись под мою левую руку, он едва не обнял меня, пытаясь вырвать меч. Я лишь отчаянно молотил его левой рукой по спине. Но, чуть пригнувшись, я смог завести клинок за его ногу и дернул на себя, повалив маэскола на землю. Толпа взревела. Я замахнулся для удара, но Иршан взбрыкнул одной ногой, затем другой. Одним пинком он блокировал меч, другим зацепил край моего щита, и крепления ослабли. Иршан изогнулся и вскочил на ноги, с разворота сбив щит с моей руки. Щит прокатился по платформе, стуча по дереву… и свалился в воду.

Стараясь не останавливаться и не позволять отчаянию укорениться в сердце, я атаковал джаддианца, размахивая мечом так резко, что клинок превратился в размытое белое пятно. Иршан уклонялся от ударов, как танцор, как цирковой артист от ножей. На последнем замахе я развернул меч и сбоку огрел противника рукоятью. Иршан пропустил следующий удар, но клинок чиркнул по броне под одеждой, не причинив вреда. Улучив момент, маэскол двинул мне по лицу и, атакуя с удвоенной силой, врезал по уху, схватил за волосы и завалил на бок.

«Кобальтогорск – поселок металлургов и горняков. Основан в 1953 г., чуть севернее реки Огнёвки, в красивом месте у подножья гор. Местный металлургический комбинат в советское время был главной достопримечательностью и гордостью области. В этом образцовом социалистическом поселке имелись больница на 125 коек, профилакторий, трехэтажная школа, Дворец культуры металлургов, Дом быта, современный по тому времени универсам, спортивная и музыкальная школы.

Я потерял равновесие и упал, чувствуя, как рвутся волосы и кровь течет по шее. Кривясь от боли, я секунду пролежал на земле. Когда острая боль угасла, уступив место ноющей, я увидел, что Иршан стоит в десяти шагах от меня.

История основания Кобальтогорска очень интересна. В 1913 г. пастухи из рода Кыргысов в своем кочевье в предгорье Ханского хребта нашли разноцветные камни, которые служили игрушками для их детей, а потом внуков. Лишь в 1947 г. пастухам представилась возможность показать свои находки знатокам подземных богатств – геологам. Камни оказались кобальтовыми минералами. С этого времени началась разведка месторождения. Люди работали с большим энтузиазмом: удача сопутствовала им – открывались все новые залежи богатых руд кобальта, никеля и меди.

В руке у него снова была сабля.

Он больше не улыбался.

Пастухи вместе с группой геологов были удостоены за свою находку Сталинской премии. Деньги они отдали на строительство школы.

– Должен сказать, я разочарован. – Он привычно положил саблю плашмя на запястье вытянутой руки. – Неужели это все, на что вы способны?

Толпа стихла, и голос маэскола, усиленный микрофонами летучих камер, громко разносился по всему колизею.

Сюда потянулись люди с разных концов страны. В 1953 г. началось строительство поселка для разведчиков недр. Сперва соорудили землянки. Так зародили “Копай-город”, служивший в то время временным жильем».

– Поднимайтесь! Вставайте и сразитесь со мной!

Илья усмехнулся. Помнится, почти всё он слизал из интернета, энциклопедии, но вот кое-что пытался написать сам.

Он махнул саблей, описав в воздухе дугу, и оскалился. Я заметил на зубах кровь. После моего удара рукоятью одного зуба маэскол недосчитался.

– Поднимайтесь!

«Кобальтогорское месторождение известно людям уже давно. Еще в эпоху бронзы здесь добывали медь. Наши руды оказались уникальными и по составу, и по содержанию металлов – кобальта, мышьяка и др. По содержанию кобальта это месторождение в десятки раз богаче известных отечественных кобальто-никельных месторождений, а по разнообразию минералов оно представляет собой “естественный геологический музей”. В нем насчитывается около 59 рудных минералов. Впервые обнаружено 2 ранее не известных минерала кобальта.

Я встал. В голове стучало, и я чувствовал, что с каждым ударом теряю кровь. Но, нащупав пальцами рану, я убедился, что она не слишком серьезная.

– Сдавайтесь, если хотите! – продолжал Иршан. – Никто не упрекнет в этом столь великого человека! Склонитесь с достоинством.

Разведка указала на большое месторождение, выходящее прямо на поверхность и простирающееся вглубь на 300–400 м».

Таков был план Агриппины? Заставить Полусмертного умолять о пощаде в Колоссо? Опозорить, унизить меня перед миллионом самых могущественных мужчин и женщин Галактики? Ради чего? Из-за Селены, разумеется, и Александра. Ненависть Браанока была порождением классовой неприязни босяков к нобилям. Императрица, несмотря на всю свою власть, не отличалась от него. Как и Бурбон, как и представители других домов, не приспустивших флаги, она не могла ни смириться с тем, что ее зятем должен был стать бывший изгой, ни простить меня, как простил Александр. Унижение на арене должно было стать моей политической кастрацией, лишить меня статуса, привести к роспуску Красного отряда и краху всех моих мечтаний. Возможно, меня все равно допустили бы в Совет и позволили жениться на Селене, но окружающие до конца моих дней посмеивались бы над Героем Аптукки, побитым в колизее наемным бойцом пропитого и недалекого принца Филиппа. Вероятно, Валку бы выслали с Форума, а Лориана вновь посадили писарем. С Бандитом, Айлекс, Корво и остальными расплатились бы и выслали – без корабля – обратно во фригольды, где им пришлось бы сражаться за свою жизнь. И главное: жертвы Смайт, Гхена и тысяч других людей оказались бы напрасны. Моя собственная смерть оказалась бы напрасной. Мое воскрешение. Мои видения. Моя мечта.

– Простираться вглубь, – повторил Илья, чувствуя, что щеки зажгло от стыда. – Да ладно, сколько мне было тогда… Лет двенадцать.

Все это пронеслось в моей голове за миг – тот миг, что понадобился, чтобы встать.

Но я встал. Встал, взял меч и нацелил в сердце Иршану. Повинуясь какому-то импульсу, я вспомнил сьельсинов и их полосатые маски и провел большим пальцем под левым глазом, прочертив алую полосу.

«Первенец цветной металлургии области – наш комбинат – вступил в строй в июне 1970 г. Возникла трудность – недостаток специалистов. Из утвержденного перечня комбинату незадолго перед пуском не хватало больше половины профессионалов.

Когда я был маленьким, сэр Феликс заставлял меня стоять с мечом в вытянутой руке в течение нескольких минут, а впоследствии – часов. И я не сомневался, что сейчас в терпении превосхожу любящего покрасоваться маэскола.

И тогда вся стройка превратилась в своеобразный учебный комбинат. После работы строители шли на курсы, которые находились прямо в общежитиях, постигали азы кобальтового производства».

Так и оказалось.

Он бросился на меня, атакуя с замахом. Оставшись без щита, я блокировал его саблю мечом, но он вдруг выронил ее, подхватил другой рукой и рубанул. Кончик задел мой доспех, оставив на старой эмали новую царапину. Следующий удар был направлен мне в лицо. Я махнул мечом горизонтально, отбив выпад, но тут нога в туфле пнула меня в колено. Комбинезон защитил связки и не дал им порваться, но я все равно запнулся и отшатнулся от нового удара, который задел мою руку. Рука Иршана и его сабля слились в расплывчатое пятно. Атака шла с такой скоростью и точностью, что мой разум невольно принялся восстанавливать в памяти картинки боя с Иубалу.

Да, дед как раз из таких – кто днем строил комбинат, а вечерами учился на нем работать…

Теперь маэсколу было не до смеха. От его нарочитой веселости не осталось и следа. Сабля подцепила мой набедренник и порвала тунику вместе с нательным комбинезоном. Я почувствовал, как комбинезон сжимается, чтобы остановить кровотечение, и поморщился. Такой удар требовал большого мастерства. Разрубить армированное волокно было весьма непросто.

«В 1990 г. в связи с общим политическим и экономическим кризисом, повлекшим за собой распад СССР, производство на комбинате было остановлено. Сегодня принимаются меры по его возрождению, разработаны новые технологии, позволяющие получать из руд месторождения соли и металлические порошки кобальта. Второго подобного месторождение на Земле еще не найдено, лишь руды Бу-Аззера (Марокко) по своему характеру близки к нашим. Уникальность месторождения диктовала особые способы добычи и переработки руд».

Но восхищаться и размышлять о технологиях было некогда. На театральные жесты времени тоже не было.

Сабля джаддианца просвистела в направлении моей головы. Клинок я отбил, но не успел блокировать удар пяткой в раненое бедро. Нога подкосилась, и я упал на колено перед Иршаном. Я ткнул мечом наобум, надеясь попасть в печень. На то, чтобы ранить, рассчитывать не приходилось, хотя сильный удар мог опрокинуть противника. Но Иршан изогнулся, и мой клинок лишь зацепил его короткий камзол.

Илья решил, что это конец доклада, хотел было убрать обратно в стол, но заметил, что два листа слиплись. От долгого лежания, что ли. Осторожно отделил, обнаружил там «Заключение».

Его рука… его рука схватила мою вместе с рукоятью меча и выкрутила, заставив опуститься на колени.

Оно было написано иначе, чем предыдущий текст – как-то официально, совсем по-взрослому. Папа, что ли, помогал?

Я понял, что маэсколу велели меня убить. Его послали не для того, чтобы унизить меня, а для того, чтобы избавить Галактику от Адриана Марло.

Должно быть, я разозлил императрицу сильнее, чем думал.

«Проведенная мною исследовательская работа показала, что несмотря на то, что наш Кобальтогорск когда-то процветал, на сегодняшний день существуют несколько проблем в его развитии – восстановление комбината, нехватка врачей узкой специализации, нехватка учителей. Без помощи государства наш поселок не сможет решить эти проблемы. Они ведь проблемы не только Кобальтогорска, но и всей страны. А историю поселка нам обязательно надо знать и помнить, для того чтобы не исчезло бесследно прошлое, чтобы наше подрастающее поколение знало свою культуру, традиции, обычаи, свое прошлое. Плох тот народ, который не помнит, не ценит и не любит своей истории. И буду надеяться на светлое и прогрессивное будущее моей малой Родины – Кобальтогорска».

Толпа восхищенно вздохнула и принялась бурно приветствовать Иршана, когда тот вырвал из моей руки меч и отбросил его. Я услышал слабый всплеск. Иршан взмахнул саблей. Пусть я и не видел его лица, но знал, что он обратил взор к императрице и кронпринцу Аврелиану, к Селене и Александру, Титании и Вивьен, Рикарду и своему хозяину Филиппу, ко всем остальным членам императорской семьи. Я знал, что он ждет вердикта. Пальцы вверх или вниз. Миллион глоток неистово орали. Тысячи труб гудели.

Илья вышел во двор, забрался на верх прислоненной к чердачной дверце лестницы и долго смот-рел на бетонный прямоугольник на склоне горы – то, что осталось от их комбината. Он знал его только таким. В виде руин.

Самое время было появиться императору и прекратить это безумие. Бесспорно, я достаточно настрадался. Сжав кулаки, я почувствовал, как врезалось в плоть кольцо Валки. Я не боялся. Умерев однажды, я перестал бояться смерти. Быть может, те силы, что вернули меня к жизни в саду Кхарна Сагары, сделали бы это вновь.

А может, я бы вернулся к жизни сам.

Иршан кое о чем забыл.

7

Он забыл о моем кинжале.

Товара становилось всё больше, и вот родители взяли с собой Настю. Не для того даже, чтоб обязательно стояла на рынке, а просто побыла в городе.

Свободной левой рукой я выхватил предназначавшийся для парирования кинжал и вонзил джаддианцу в стопу. Я почувствовал, как острие пробило деревянное покрытие платформы, и услышал, как Иршан взвыл от боли. Его пальцы разжались лишь на миг, но этого было достаточно. Я вскочил и схватил отбивающегося маэскола обеими руками за запястье. Второпях я забыл о кинжале, и мой противник ненадолго остался прибитым к настилу.

Двое окровавленных мужчин сцепились за единственный оставшийся на арене колизея клинок. Борьба была недолгой. Джаддианец выронил саблю, и, схватив ее двумя руками, я отскочил назад. У меня не было времени мешкать и раздумывать. Даже раненый и хромой, маэскол был опасен. Слишком опасен, чтобы оставлять его в живых. Я взмахнул саблей – его саблей, – чтобы нанести смертельный удар, смутно вспоминая, как другого человека убили его собственным мечом.

– Одичала девчонка что-то, – сказал папа, когда ее не было рядом. – Ни за ограду, никуда…

История повторяется. Исторические эпизоды дублируются.

«Ну а куда тут», – чуть не вырвалось у Ильи; вовремя прикусил язык. Кивнул сочувствующе.

Но не всегда.

Иршан даже не попытался заблокировать удар. Не «растворился», как прежде.

Но, может, и еще была причина, почему повезли Настю, – мама раза два спрашивала Илью, как Валя. Илья буркал: «Так». Вот решили оставить дом в его распоряжении…

Он сунул руку в карман камзола.

Он догадался об этом, только когда закрыл ворота за Филкой. Постоял, держась за щеколду. Вспыхнуло желание сейчас же пойти за Валей, привести сюда. Сначала остановило то, что слишком рано – восьми нет, – а потом вернулось сомнение: надо ли, не совершит ли он ошибки…

Вспыхнул, расцвел бледно-голубой свет, подобный лунному.

Мой удар встретил клинок из высшей материи, разрубив керамическую саблю надвое. Я толком не успел подумать, разложить в уме произошедшее.

И весь день, то слоняясь по двору, то играя с собакой, то пытаясь расколоть комлистые или сучковатые березовые поленья, то скашивая крапиву вдоль забора, он боролся с желанием. Желал пойти и боролся. Представлял, как это будет… Он, конечно, заглядывал на порно-сайты, испытывая любопытство и отвращение, и там часто было страстно, девушки сами срывали с мужчин майки, нападали, бились и стонали. С Валей наверняка не так. Даст раздеть себя, позволит делать все, что ему хочется. Потому что верит ему. Но сама не поможет. Ни сегодня, ни через год. Никогда… Как говорят про некоторых парни: «Бревно». Может, она не такая, но сейчас ему хотелось себя в этом уверить. Защититься этим…

Высшая материя была в Колоссо под строгим запретом.

Но наш бой был не по правилам Колоссо. Иршан не был моим оппонентом.

Родители и Настя вернулись довольные – заработали почти пять тысяч.

Иршан был наемным убийцей. Но кто его нанял?

Все случилось так быстро, за полсекунды. Даже обломок сабли не успел еще упасть на настил.

– Ну куда с добром, – повторяла мама, – куда с добром.

Император так и не появился.

– А ты чего такой кислый? – заметил папа.

Неостановимый меч маэскола метнулся к моим глазам.

В отчаянной попытке спастись я выбросил вперед руку.

Илья ощутил, что лицо его обмякшее и насупленное. Улыбнулся, подтянулся:

Левую.

– Да нет, нормально. Устал немного.

По толпе пронесся крик изумления.

Иршан остолбенел.

Мама понимающе-одобрительно кивнула.

Высшая материя разрубила наруч, как сквозь масло прошла через кожу, мясо и сухожилия и остановилась… остановилась, встретившись с искусственной костью Кхарна Сагары. Протез был адамантовым, из того же материала, из которого делали фюзеляжи звездолетов. Фюзеляжи звездолетов и броню Возвышенных. Зрители пришли в недоумение. Высшая материя на арене? И броня Марло ее остановила?

– Забор обкосил, – добавил Илья, – у малины сухие будылья срезал. Там уже ягодки наливаются…

Тут они заметили, как из моей руки, из перерубленных маэсколом вен, хлещет кровь. И закричали.

– У! Значит, и таежная вот-вот пойдет.

– Полусмертный! – Возгласы повторялись все громче. – Полусмертный! Полусмертный!

– Завтра-то куда едем?

Оцепенение Иршана длилось не больше секунды. Прихрамывая, он замахнулся снова, и я опять заблокировал удар левой рукой. От гула толпы сотрясалось все вокруг, даже чайки, гнездившиеся на верху башен, улетели. Иршан сделал колющий выпад, но я поймал его меч точно так же, как он поймал мое копье. Жидкий металл растекся по пальцам, я почувствовал, как рвутся мышцы, как хлещет кровь. Армированное волокно сжималось, чтобы защитить меня. Я шагнул вперед, не выпуская невероятно острый клинок. Джаддианец вытаращил глаза.

Обломок керамической сабли все еще был у меня в правой руке. Я не мешкал. Не спросил у императрицы ее вердикта. Просто всадил обломок в незащищенное место у основания шеи моего противника.

– Жимолость брать. Видел же, сколько ее. Такой момент упускать нельзя.

Как только Иршан выронил меч, высшая материя испарилась. Он повалился на меня. Я не смог его удержать, и он рухнул на землю с торчащим из шеи обломком. Кровь залила все вокруг.

Я прижал его коленом и забрал меч из высшей материи.

Да, жимолости было много – все кусты синие. И это Илью, конечно, радовало, и в то же время хотелось, чтоб было меньше. Когда часами стоишь на одном месте и берешь, берешь – крыша начинает ехать. Не в психическом даже смысле, а в самом прямом. Теряешь равновесие, словно подлетаешь и опускаешься, но опускаешься не на твердую почву или камень, а как в подушку, в гамак какой-то. И хватаешься за ветки, чтоб не упасть.

– Кому ты служишь? – спросил я.

Иршан не ответил.

– Говори, – потребовал я, – и я закончу твои мучения.

Подростком можно было часто отдыхать, переходить от куста к кусту, оправдываясь тем, что решил найти место поряснее, а теперь – нет. Теперь не схитришь. Теперь стой и сдергивай сизовато-голубые ягоды. Ведь собираешь ты для себя – для своей учебы. Не ты помогаешь родителям, а они тебе…

К нам приближались марсиане. Статические поля отключились, и на рампу высыпали люди. Мне нужно было убираться отсюда. Назад, в шаттл. На «Тамерлан». В безопасное место. Подослать убийцу прямо в колизей было смелым шагом, и заказчику, пусть даже им была сама императрица, нужно было замести следы, чтобы не допустить скандала.

– Императрица? – спросил я, нажимая сильнее.

Дни сливались в один. Конечно, было разнообразие, много всяческих дел, но график жесткий: вчера сбор ягоды, черемши, грибов, сегодня поездка на рынок, завтра – сбор, послезавтра – поездка. Между этими делами полив огорода, прополка, еда…

Иршан молчал. Кровь лилась из его шеи и рта. Слишком много крови. Обломок должен был замедлить кровотечение, не ускорить. Что-то было нечисто.

– Императрица? – спросил я. – Она тебя подослала?

Мое колено провалилось. Грудная клетка Иршана разрушилась. Кровь хлынула из глазниц и уголков рта, закипая. Его лицо покрылось пузырями и потекло, как воск со свечи, на шее появились дыры. Мое колено целиком покрылось кровавым месивом, и я отшатнулся. Руки Иршана замолотили по настилу, разбрызгивая кровь и тающие ошметки плоти, кожа начала отслаиваться, как луковая кожура.

Пару раз Илья был с папой у бабы Оли. Она встретила их без радости, почти неприветливо. Наблюдала, как они заносят пластиковые пятилитровые бутыли с водой. Ни отопление, ни водопровод с канализацией в их четырехэтажке так и не восстановили. На все жалобы приходили ответы, что пока нет средств, и следом – предложения переселяться в пустующие ведомственные коттеджи. Некоторые переселились, но баба Оля упорно держалась за некогда благоустроенную квартиру. Посуду мыла в тазике, нужду справляла в ведро с крышкой и выносила в вырытую во дворе выгребную яму. Но в квартире стоял запах сортира.

«Это не императрица, – подумал я, ошалело оглядываясь на марсиан, от топота которых платформа заходила ходуном. – Не императрица».

Я прошел мимо стражей, отмахнувшись от них рукой. Впереди был трап, по сторонам – вода. Оглянувшись напоследок на тело Иршана – на то, что от него осталось, – я практически съехал вниз.

– Ты всё учишься? – спросила у Ильи подозрительно и строго.

Мой противник растаял. Его яркая одежда, его черные волосы покрылись красно-желтой жижей. Не осталось ни костей, ни кожи, ни жил. Только пустой армированный комбинезон, полосатые панталоны и ставшие коричневыми зеленые туфли.

– Конечно!

Яд. Мощный яд.

Дисфолид.

Каждые полгода перед его отъездом она давала ему пятнадцать-двадцать тысяч. Стоило надеяться, даст и теперь. Поэтому Илья ответил так молодцевато.

Я был о нем наслышан, но никогда не видел, как его применяли. Несколько капель дисфолида могли растворить взрослого человека. Чуть больше – аждарха. У него было много названий. «Утопитель», «зеленая смерть», «поцелуй русалки», «яд святош». Последнее – из-за того, что он был инструментом Святой Земной Капеллы, изобретением Клироса, ее исследовательского бюро. В стародавние времена его вывели из яда древней, давно вымершей змеи[21] и за долгие века многократно усилили его эффективность.

Опять Капелла.

– Давай, – кивнула баба Оля. – Учись.

Я шел к гипогею, брызжа кровью, но никто меня не остановил. У ворот двое марсиан попытались, но я пригрозил им деактивированным мечом, и они отступили. Перед глазами по-прежнему стояли растекающееся лицо Иршана и проваливающаяся под моим нажимом грудь. Меня вырвало.

– Мам, может, придешь, – сказал папа просящим голосом, – в бане хоть помоешься?

Должно быть, яд уже был в нем. Был введен в кровь в нанокапсулах, которые должны были по сигналу раствориться, если он потерпит неудачу.

Мне нужно было спешить к шаттлу. Я сам потерял много крови, и кто знал, не попал ли жуткий яд на мой доспех? Я запаниковал. Болевой шок? В ушах, словно колокольчики на сьельсинских копьях, звенели афоризмы Гибсона, и я изо всех сил пытался дышать ровно.

– Зачем мне баня? У меня ванна есть.

«Еще немного, еще чуть-чуть».

– Но ведь…

Я ковылял по платформе, борясь с ветром. Не помню, как дошел туда, как поднялся на лифте к парковке шаттла. Я прижимал изувеченную левую руку к груди. Кожа на голове пульсировала, колено болело. В правой руке, когда-то потерянной, было едва не убившее меня оружие. Пока я хромал, придерживаясь за перила, меня вдруг осенило. Если бы Кхарн заменил мою правую руку? Если бы Тихие не вмешались и не поменяли правую на левую? Я был бы мертв.

Она перебила:

«Полусмертный! Полусмертный! Полусмертный!» – звучало в ушах.

– Всё хорошо. Нагреваю, наливаю и моюсь.

Возгласы приносил ветер из колизея. А внутри меня гремели другие слова.

– А потом? Спускать ведь запрещено…

«Так должно быть».

Слова доносились из прошлого, и, услышав их, я попытался сжать пальцы искусственной руки. Той, что подменили Тихие. Догадка заставила меня замереть и прислониться к перилам. То ли я сходил с ума, то ли решил еще один фрагмент головоломки.

– Вычерпываю и выношу.

Неужели Тихие предвидели этот момент и подменили руку, чтобы спасти мне жизнь?

Илья почувствовал, что у него заслезились глаза. Нет, не от жалости к бабушке, а от досады. Но не на нее, а на другое. На такую жизнь, что ли… А папа вздохнул – тихо и бессильно.

Шаттл стоял передо мной, похожий на черного жука со сложенными крыльями. Входной люк был открыт. На борту меня дожидались Сиран, пилот и несколько телохранителей, которым марсиане не позволили сопровождать меня. Я продолжил путь.

– Сиран! – крикнул я. – Сиран!

Илье не хотелось здесь находиться. Было больно. Квартира и весь этот большой, с двумя подъездами дом подтверждали его мысль об отступлении цивилизации. Лопнувшие, словно сверхмощным ножом располосованные батареи-гармошки, разодранные, как от взрывов, трубы, сухой унитаз, приспособленный под склад старых тряпок и губок сливной бачок.

Но никто не отозвался.

Как меня выпустили с арены? Охраны должно было быть куда больше. Марсиане должны были меня остановить. Куда подевалась Сиран? Я поднялся по трапу, зовя ее, прижимая раненую руку к груди.

Из такого городского жилища хотелось скорее уйти, вернуться к земле, к первобытности. Уж лучше так…

Шаттл был пуст.

Сиран не могла меня бросить. Кто угодно, только не она. Что-то было не так. Она не покинула бы пост, а если бы пришлось, то оставила бы кого-нибудь сторожить шаттл.

С родителями на рынок Илья не просился. Оправдывался перед собой тем, что отдыхает от огромного города, рядом с которым учился. А на самом деле знал – там, среди многоэтажек, сотен автомобилей, всей этой многолюдности и суеты тоска навалится всей своей душащей, колющей тяжестью.

Тут даже мой затуманенный разум сложил два и два. Мне позволили уйти. Меня вновь охватила паника, но я отмахнулся от ее цепких пальцев.

– Сиран!

Утром или перед сном открывал интернет – тот грузился медленно, натужно, – смотрел профили однокурсников, приятелей в фейсбуке, и становилось тошно. Может, завидовал, что почти все они отдыхают на море или на дачах, а некоторые и за границей – вот Наташка Лучанкина вовсе в Америке на родео, – а может, и другое какое-то чувство выворачивало душу.

Я заглянул в кабину и увидел пилота.

Мертвого.

Иногда он был уверен, что все они живут неправильно, преступно пусто, в отличие от него. Он занимается делом, полезным, важным, а они – паразиты. Вспоминался эпизод из какой-то книги – как шахтеры идут на смену. Крепко ступают по земле, руки в карманах, спины слегка согнуты. И с ухмылками поглядывают на окна зажиточных, которых обогреет их уголь. «Без нас вы замерзнете, вы не сможете вскипятить воды», – думают шахтеры, ощущая себя чуть ли не господами тех, кто считает их полурабами.

Развернувшись, я бросился бежать, на ходу ища на поясе активатор щита, которого не было.

Я едва успел.

И Илья вбивал в себя убежденность: мы собираем эту землянику, жимолость, черемшу, клубнику, грибы, рвем ковыль не столько для того, чтобы заработать мне на очередной семестр, а чтобы вы жрали что-то кроме сосисок и макарон, белили стены не пластмассой, а тем, что создала для этого сама природа.

Шаттл взорвался. Барабанные перепонки лопнули; меня подбросило в воздух и швырнуло на десять ярдов. Ума не приложу, как я не свалился в бездну.

«Сиран мертва», – подумал я напоследок.

Паллино пережил нападение ирчтани. Валка пережила нож-ракету. Но третья попытка увенчалась успехом. Я ударился плечом о бетон, доломав и без того израненную руку. Перед глазами побелело от боли, в ушах не прекращался звон.

Всё чаще думалось о том, как мудро устроила природа этот мир, их планету. Интересно, что в детстве – лет в пять-шесть – Илья донимал папу вопросами: откуда берется вода в реках и ручьях, как возник песок, как появился воздух. Папа очень интересно рассказывал. Илья лежал у него под мышкой, дышал густым, надежным папиным пóтом, и всё ему тогда казалось надежным, незыблемым, вечным.

Я смутно услышал, как кто-то зовет меня:

– Адр! Адр!

Когда он подрос – узнал, что многое папа придумал, да и интерес к таким вопросам исчез, стало заботить более понятное. И вот в двадцать лет, на пороге взрослой жизни, вернулось. Но теперь возникали не столько вопросы, сколько удивление мудростью природы.

«Не Адриан, – подумал я. – Не Полусмертный».

Она создала всё, чтобы человечество не замерзло, не умерло от голода и жажды, жило комфортно и благополучно. Люди сами усложнили себе жизнь: вырубали и выжигали леса, и появились пустыни – ученые, например, установили, что раньше вся Австралия была покрыта деревьями, а теперь, по вине человека, процентов восемьдесят ее площади – песок.

Глава 49

Регенерация

К чему бы ни прикоснулся человек – он портит. Нет, прикосновением не испортишь, но человек ведь не прикасается, а хватает, рвет. Выдирает из планеты куски… В прошлом году Илья ехал в одном плацкартном отсеке с мужиком, который занимается добычей золота.

Мне снилось тепло и красный цвет. Помню, как плыл куда-то. Помню приглушенные голоса. Искаженные лица. Гул хирургических инструментов.

Мое сознание погрузилось в темноту, в глубокую воду и чернильную мглу под ней, мимо спящих белых рук, зеленых глаз и кровавых воспоминаний. Я снова умер? Нет. Воды моего разума были темными, но Ревущая Тьма была темнее. Я дрейфовал, невесомый, и вот! Передо мной шла похоронная процессия, сияя в черной пустоте моего сна. Семь лордов несли семь погребальных урн, в которых навсегда были заспиртованы органы: глаза и сердце, желудок и печень, легкие и спинной мозг – и, наконец, головной мозг. Не знаю, куда они шли и чьи внутренности несли. Впереди возникла белая арка, пронзив тьму призрачным светом. Арка Тита? Или арка масок из Обители Дьявола? Перед глазами помутилось, арка расплылась, раздвоилась, как в глазах пьяницы.

«А самородки встречаются?» – спросил Илья.

Процессия прошла между двумя арками, не войдя ни в одну.

– Едва не умер.

Мужик ухмыльнулся:

– Потерял слишком много крови…

– Не знаю, как он вообще оставался в сознании.

«Я за семь лет ни разу золота не видел, ни одной песчинки». – И стал рассказывать про синильную кислоту, цианирование… Илья мало что понял, но картина создавалась страшная – землю кубометр за кубометром, тонну за тонной выжигали, перемалывали, делали ядовитой и мертвой.

– Очнулся.

Потом он вычитал, что для производственных нужд используется процентов двадцать золота, больше пятидесяти – на ювелирные изделия. На все эти кольца, серьги, цепочки и цепи, может, и на пресловутые унитазы.

– Правда?

– Посмотри на энцефалограмму.

Но тут тьма вновь разверзлась.

Вообще эта тяга людей украшать себя казалась ему просто идиотской. Дедушка часто повторял слова «идиоты», «идиотство»; произносил их негромко, почти без раздражения, а скорее с сочувствием, что ли. И теперь Илья, увидев увешанных то ли настоящими драгоценностями, то ли бижутерией женщин, мужчин с перстнями на пальцах или с желтыми цепями на шеях, вспоминал про «идиотство».



Я лежал в постели, к правой руке была подключена капельница, ниже пояса – калоприемник и катетер. Голова трещала. Левая рука была замотана черным коррекционным пластырем, пальцы обездвижены шиной и разведены.

Впрочем, оно проявлялось и в другом. В дорогих часах, в запонках, на которые вдруг вернулась мода, в одежде, которая стоила как неплохой автомобиль, в автомобилях ценой с хороший дом… Особенными, опасными идиотами он считал тех, кто ездил в городах на внедорожниках. Для чего они в мегаполисах? Показать, что ты крутой, продемонстрировать статус? «Идиотство».

Ноги шевелились, и, сочтя это хорошим признаком, я попытался сесть.

Меня остановила маленькая и теплая рука. Рука, покрытая тонкими полосами и завитками татуировок.

Все эти навороченные, сверхмощные автомобили и прочее, это ведь то же самое, что перья на голове дикаря, кость в носу. У кого больше перьев, толще кость, тот и крут.

– Ты забыл, – раздался любимый голос, – что мы не должны чередоваться?

Она улыбалась мне, несмотря на темные круги под глазами и растрепанные немытые волосы.

Человечество должно бы поумнеть за десятки тысяч лет развития, но оно, наоборот, всё сильнее сходит с ума. Дома строят такие, что их хозяин за день не может обойти все комнаты, яхты не способны пришвартоваться к обыкновенным пирсам, деньги не влезают не то что в сейфы или шкафы, а в квартиры…

– Вообще-то, ты должна спать, – слабо усмехнувшись, прохрипел я.

Но, может, он все-таки завидовал? Ведь для него и его семьи и сто тысяч рублей одной кучкой – какие-то двадцать пятитысячных бумажек – это фантастическая сумма.

Валка пропустила это мимо ушей.

– Доктор Окойо говорит, что ты почти поправился. Пришлось поместить тебя в регенерационный резервуар на несколько недель, чтобы заново сшить мышцы, которые ты порвал во время своих выкрутасов. Повезло, что жив остался.

8

– Резервуар? – Это объясняло, почему мне казалось, что я плыву. – А тебя зачем разбудили?

Ксенолог наклонилась надо мной, вглядываясь золотистыми глазами в мое безусловно жутко выглядящее лицо.

К середине июля пришло время полевой клубники. Росла она далековато от Кобальтогорска – километров тридцать, пешком не дойти. И Илья, как и прошлым летом, предложил ехать с ними Вале. У ее родителей машины не было.

– Я тоже рада снова тебя видеть, anaryan. – Она легонько сжала мою руку и отпустила. – Когда Сиран притащила тебя, Корво решила меня разбудить.

– Сиран? – тупо переспросил я.

– Я спрошу, – ответила ровно, без радости и нежелания.

Должно быть, ослышался. Сиран погибла. Я хорошо помнил пустой шаттл и мертвого пилота.

– Она жива?

– Поехали, варенья наварите.

Короткий кивок. Валка вернулась на место.

– Когда началась всеобщая паника, она побежала к колизею. Видимо, вы разминулись.

– Отпустят – поеду. Спасибо. Дел много…

– Я думал, она погибла… – произнес я. – Шаттл…

– Злоумышленники воспользовались суматохой, чтобы подложить бомбу.

– Валь, – Илья приобнял ее; стояли в проулке, лишних глаз вроде не было, – ну чего ты такая?

– Капелла, – сказал я, безуспешно попытавшись потереть глаза правой рукой. – Императрица. Возможно, все вместе.

Я хотел рассказать обо всем, что случилось после того, как инквизиция пришла на «Тамерлан». Валка очень много пропустила.

Она глянула на него. Спросила:

– Бурбон, – добавил я. – Это все Августин Бурбон. Он использовал Браанока. Капеллу. Этот яд…

Я понимал, что сказанное мной может показаться бредом, но она должна была понять.

– Не нравлюсь? – Без кокетства, без вызова. Лучше уж зло – дескать, если не нравлюсь, то и хрен с тобой. Нет, как-то пресно это прозвучало, смиренно, почти без вопросительной интонации.

Валка кивала.

Илья возмутился:

– Я видела. Лориан пришел к выводу, что это яд, которым пользуются в Капелле. Запись демонстрировали по всей столице. Думаю, и на других планетах тоже. – Она криво улыбнулась и добавила с легкой насмешкой: – Говорят, что Дьявола никакой меч не берет.

Я хохотнул и тут же пожалел об этом, потому что голова загудела.

– Наоборот! – Обнял крепче, стиснул; понял – одного «наоборот» мало, нужно объяснить. – Ты… Ну, слишком хорошая. Как святая, что ли… Сказала бы хоть раз твердо так – «нет» или «да». Или еще что-то… Потребовала бы…

– Неплохо, – ответил я ужасно слабым голосом. – А что императрица? Она хотела меня унизить, но план провалился.

Мария Агриппина хотела разрушить мою карьеру, показать всей Галактике, что Полусмертный герой Аптукки был самозванцем, жалким карьеристом, извращенцем, сношающимся с гомункулами и чужеземными колдунами. Вместо этого я поднялся еще выше.

Говорил и слышал, что говорит не то и не может найти нужные фразы. Чувствует, что именно нужно сказать, но чувства, оказывается, недостаточно для выражения… И закончил совсем уж глупо, вопросом:

«Дьявола никакой меч не берет…»

За недели запись моей дуэли с Иршаном посредством телеграфа народного просвещения разошлась по всем магнархиям и провинциальным столицам Империи, а оттуда – по локальным инфосферам на все планеты, спутники и станции.

– Понимаешь?

«Он может остановить высшую материю голыми руками», – пошел слух.

– Нет, – просто ответила она, – не понимаю… И чтобы твердо что-то сказать, надо быть уверенной. Я не уверенна. Вот люди спорят, ругаются, значит, они уверенны.

Но кто направил клинки на Адриана Марло? Императрицу и Бурбона обвинить было нельзя. Значит, свалим все на экстрасоларианцев. Адриан Марло установил, что экстрасоларианцы несут угрозу Империи, и те захотели его убить. Джаддианский маэскол, с которым дрался Марло, был оборотнем, гомункулом-убийцей, внедрившимся во дворец под чужой личиной. Яд, которым он отравился, был заложен в его тело хозяевами-экстрасоларианцами на случай неудачи или раскрытия имперскими службами.

– Император отмалчивается? – спросил я.

– Хм, многие не поэтому ругаются.

– Выступил с извинениями, – ответила Валка. – Сказал, что неотложные дела не позволили ему раньше узнать, что происходило в колизее.

– А почему?