Я осторожно снял чашку и блюдце с подлокотника кресла и поставил их обратно на поднос, затем поднялся на ноги, мои коленные чашечки заскрипели. Сидеть в этом кресле было всё равно что сидеть на корточках в очень маленькой и очень глубокой ванне.

Судя по звукам, сама раздевается. И время останавливается опять. Свирин смотрит куда-то. В ушах гудящая глухота, мозг обволакивает спасительное забытье.

— Спасибо, что уделили мне время, — сказал я.

Лишь крохотный неспящий участочек мозга показывает Свирину его со стороны. Теперь не врачи, а он сам очень похож на инопланетянина. Но не в странном костюме, а в человеческом обличье. В каком-то фильме такие. Они принимают облик людей, но спать не умеют, ночи проводят, стоя вот так, без движения, с открытыми неподвижными глазами. И ловят сон людей. Если поймают, превращают в таких же, как они. И единственная возможность для людей остаться людьми – не спать.

Но как хочется. Именно сейчас. Да, он человек, он никакой не инопланетянин… Уснуть, и чтобы это всё как-нибудь… Само как-нибудь… Но – к лучшему… Или вообще сном оказалось…

— Как поступите дальше? — спросил он. Он казался искренне заинтересованным.

– Так, дедушка, поднимаемся.

— Не знаю, — ответил я. — Я мог бы попытаться найти ту девушку-гардеробщицу — Стовер, не так ведь?

Оказывается, врачи на кухне, возле дивана. На столе – ярко-оранжевый ящик с распахнутыми створками. Какие-то ампулы, бинты, приборчики, бутыльки, ножницы… Отец сидит, на левой руке эта штука для измерения давления, взгляд пустой, покорный.

— Да, Мэри Стовер. Честно говоря, подозреваю, что вы зря потратите время.

Свирину снова хочется заплакать, как тогда, под навесом. И снова наползает прошлое. Совсем недавнее. Совсем-совсем.

— Наверное, вы правы.

Около трех месяцев назад. Прошлый приезд. Начало сентября.

Он тоже поставил свою чашку на поднос, и мы вместе двинулись к двери, из которой вышел дворецкий. Хэнсон снова отступил назад и пропустил меня вперед. Мы шли по коридору с настенными светильниками в железных держателях и бледно-серым ковром, таким глубоким, что, клянусь, я чувствовал, как ворс щекочет мне лодыжки. Мы прошли еще через одну курительную комнату, где на стенах было больше индейских реликвий и гравюр Кёртиса. Потом мы оказались в другом коридоре, где воздух был тёплым и тяжелым, и пахло каким-то бальзамом.

Тогда они каждый вечер играли в домино. И до этого играли – Свирину посоветовали чем-то занимать родителей, чтобы деменция не развивалась. Кроссворды, головоломки, карты, шахматы, домино. Домино мама с отцом когда-то любили, и костяшки были в доме.

— Там бассейн, — сказал Хэнсон, указывая на чистую белую дверь, — а потом гимнастический зал.

Сначала, правда, мама удивилась: «Да зачем время убивать на баловство?» Свирин объяснил, что отцу полезно. Что и ей полезно, не стал говорить. Хотя и ему самому не мешало шевелить мозгами.

Когда мы проходили мимо, дверь открылась, и оттуда вышла женщина в белом махровом халате. На ней были резиновые пляжные туфли, а на голове, как тюрбан, было обернуто большое белое полотенце. Я заметил широкое лицо и зелёные глаза. Я почувствовал, что Хэнсон рядом со мной на мгновение заколебался, но затем ускорил шаг, коснувшись рукой моего локтя и увлекая меня за собой.

Летом сил играть хватало нечасто, а в сентябре темнеет раньше, вечера длиннее. Играли долго, партий по семь, по десять, вот за этим столом. И Свирин радовался, замечая, как оживляются родители, особенно было приятно наблюдать за отцом – равнодушный, потухший, он становился азартным, почти не путал костяшки, ставил правильно и часто выигрывал. Очки не записывали, побеждал тот, кто первым закончит. Призом служили или долька мандарина, или конфета, или кусок банана.

На этот раз за стойкой сидела молодая женщина в очках в синей оправе. Она приветствовала своего босса жеманной улыбкой; меня же она проигнорировала.

«Опять, Валерий Петрович, всех обскакали! – наигранно возмущалась мама. – Нам-то дадите выиграть?» – «Как, – отец разводил руками, – поддаваться, что ли?» – «Ну так и поддайтесь маленько». – «Не-ет, не буду. Мандаринки больно вкусные».

— Вам было несколько звонков, мистер Хэнсон, — сказала она. — Сейчас на линии мистер Генри Джеффрис.

Такие хорошие были вечера. Может, и счастливые…

— Скажи ему, что я перезвоню, Филлис, — сказал Хэнсон, выдавив одну из своих натянутых улыбок. Он повернулся ко мне и снова протянул руку. — До свидания, мистер Марлоу. Было интересно встретиться с вами.

– Молодой человек, – голос врача, – помогайте.

— Спасибо, что нашли время.

Свирин вздрогнул, понял, что это его так назвали – молодым.

Мы подошли к двери и вышли на площадь красного ковра.

– Да-да, что? – пошел к дивану и мельком удивился, какой мягкий пол под ногами – прямо проминается. Как по перине идет.

— Я бы пожелал вам удачи в вашем расследовании, — сказал он, — только не думаю, что оно к чему-нибудь приведёт.

– Майку надо снять.

— Определённо, так кажется.

– Давай, отец, снимем. Приподними руки… так…

Я оглядел деревья, сверкающую лужайку, берега с разноцветными цветами.

Отец слабо, но слушался.

— Хорошее место для работы, — сказал я.

– Ложитесь, дедушка.

— Да, так и есть.

Лег. Врач стал прилеплять присоски. Они отлеплялись. Отец был очень худой. И ведь ел нормально, по крайней мере, когда Свирин бывал здесь. Но худел и худел. Может, сознание требовало напитывать тело белками, витаминами, жирами, а организм уже не принимал – готовил…

— Может быть, я зайду как-нибудь вечером, сыграю партию в бильярд — или снукер, как бы сказали вы, — может быть, попробую домашнего бренди.

– Так, вот эту и эту держите. Прижмите крепче.

Он не смог удержаться от легкой ухмылки:

Свирин надавил присосками на отцовские ребра. Отец застонал.

— Вы знаете кого-нибудь из членов клуба?

– Не так сильно, молодой человек. Марина, включай.

— Вообще-то, да, в некотором роде.

Загудел, застрекотал аппаратик. Полезла из него полоса бумаги.

— Пусть они возьмут вас с собой. Мы будем вам очень рады.

– М-да, – гулкий, в респиратор, вздох.

Чёрт возьми, подумал я, но довольно мило улыбнулся, приложил палец к полям шляпы и отправился восвояси.

– Плохо, да? – спросил Свирин.

* * *

– Как мы их двоих повезем? – вместо ответа ему, обратился врач то ли к женщине, то ли к себе самому. – А вторая машина… Все на вызовах.

Я был озадачен. Что, собственно, происходило в течение последнего часа? Экскурсия с гидом по окрестностям, история бугенвиллеи, лекция о благотворительности, чайная церемония — к чему было всё это? Почему Хэнсон уделил столько времени болвану, который задавал любопытные вопросы о не очень значительной смерти на соседней улице? Неужели он просто парень, которому нечем заняться, и он коротает часть ленивого утра, развлекая представителя грязного мира за позолоченными воротами клуба «Кауилья»? Почему-то в этом я не был уверен. А если нет, то что он знал такого, о чём предпочел мне не говорить?

– Погрузите… в одну. Вместе нас…

Я оставил «олдс» припаркованным под деревом, но, конечно же, солнце снова сдвинулось, как оно это настойчиво делает, и передняя часть машины потихонечку пропеклась. Я открыл все двери, отошёл в тень и выкурил сигарету, ожидая, пока воздух внутри машины немного остынет.

Мама уже была здесь. Стояла, держалась за спинку стула.

Пока я стоял там, у меня появилось ощущение, что за мной наблюдают. Это было похоже на ощущение, которое испытываешь, когда лежишь на теплом пляже и прохладный ветерок обдувает твои обнаженные лопатки. Я огляделся по сторонам, но никого не заметил. Затем я услышал позади себя быстрые шаги — именно от их быстроты я подпрыгнул. Я обернулся и увидел маленького человечка, которого видел незадолго до этого, когда он заглядывал в стеклянную дверь на нас с Хэнсоном. Теперь я видел, что он не мальчик; на самом деле, прикинул я, ему где-то за пятьдесят. На нём были форменные брюки цвета хаки и рубашка цвета хаки с короткими рукавами. У него было маленькое морщинистое лицо и когтистые руки, а глаза были такими бледными, что, казались совсем бесцветными. Он держал лицо наполовину отвернутым и искоса смотрел на меня. Он казался очень напряженным, как какой-то робкий дикий зверь, лиса или заяц, который подошёл ко мне из любопытства и готов был броситься прочь при малейшем моем движении.

– Да как вместе? Одна кушетка.

— Доброе утро, странник, — дружелюбно поздоровался я.

– Я сидя… У вас там сиденья… есть.

При этих словах он кивнул сам себе с лукавой улыбкой, как будто то, что я сказал, было именно тем, чего он ожидал от меня, чтобы обмануть его и внушить ложное чувство безопасности.

Снова гулкий вздох. Долгая, показалось Свирину, пауза. Переступил с ноги на ногу. Пол снова был мягкий, втягивал в себя и двигался. На всякий случай Свирин ухватился за спинку другого стула. Подумал: «Если что – не удержусь».

— Я тебя знаю, — сказал он хриплым голосом, почти шёпотом.

– Что, в больницу? – приоткрыл глаза отец.

— Знаешь?

– Надо, – неуверенный ответ врача. – Давление совсем слабое и остальное.

— Конечно, знаю. Я видел тебя с Крюком.[38]

– Везите нас скорее… пожалуйста! – последним усилием воскликнула мама; качнулась, врач поймал ее за плечо:

— Тут ты ошибаешься, — сказал я. — Не знаю никакого Крюка.

Он снова улыбнулся, сжав губы:

– Да. Сейчас… Марина, собирайся, я за Геннадием.

— Конечно, знаешь.

Врач вышел. Свирин хотел было усадить маму, она отказалась:

Я покачал головой, догадываясь, что это ещё один из сбившихся с пути бродяг мистера Каннинга. Я бросил сигарету на сухие листья у своих ног и наступил на неё, затем закрыл три дверцы машины и залез в четвертую, за горячий руль. Опустил стекло.

– Не встану… Дай вон куртку, шаль… Сапоги… хоть бы налезли. – И снова, как тогда, перед несостоявшимся завтраком, молодо, звонко позвала: – Валерий Петрович, вставай! Поехали лечиться.

— Мне пора, — сказал я. — Приятно было поговорить.

Он послушался.

Всё ещё держась от меня на пол-оборота, он бочком подошёл к машине.

Свирин бегал по кухне от вешалки и полки с обувью к дивану, к стоявшей у обеденного стола маме. В комнату за какими-то вещами. Натягивал на отца теплые штаны, носки, помогал одеваться маме. Клал что-то в сумку, кивал, отвечал, не слыша, что отвечает. В ушах гудело, пол выдергивало из-под ног.

— Ты должен быть осторожен с этим Крюком, — сказал он. — Смотри, чтобы он не заставил тебя служить.

Вернулся врач с водителем и мягкими носилками.

Я вставил ключ в замок зажигания и нажал на стартер. Есть что-то величественное и волнующее в раскатистом журчании большого восьмицилиндрового V-образного двигателя, когда он работает на холостом ходу; это всегда заставляет меня думать об одной из тех дам из нью-йоркского общества на рубеже веков, величавых в хлопотах и шляпках, и мягкими бледными рельефными шеями. Когда я завёл двигатель, эта штука превратилась в Тедди Рузвельта, всё — шум и буйство.

– Так, ложитесь.

Мама попятилась:

— Hasta la vista, muchacho,[39] — сказал я, коротко помахав малышу. Однако он положил руку на окно, не отпуская меня.

– Я сама… сама выйду. Его, – кивнула на отца, – надо.

— Он — капитан Крюк, — сказал он, — а мы — Пропавшие Мальчики.

Свирин и водитель взяли отца под руки. Водитель, приблизительно ровесник Свирина, тоже с брюшком, тоже лысоватый, приговаривал ласковым голосом:

Я уставился на него — его лицо было примерно в полуметре от моего — и вдруг он рассмеялся. Это был самый странный смех, которые я когда-либо слышал, — пронзительное ржание, отчаянное и безумное.

– Вот сюда, так, осторожненько… Головой к дверям. Хорошо-о…

— Верно, — сказал он, — не так ли? Он, Крюк — мы, те мальчишки. Хи-хи-хи!

Понесли. Было нетяжело.

Он зашаркал прочь, всё ещё двигаясь как краб, смеясь про себя и качая головой. Я посмотрел ему вслед потом нажал на газ и поехал к воротам. Марвин отсалютовал мне и поднял шлагбаум, наклонив лицо как-будто он опять подавился. Я проехал мимо, повернул направо и умчался, чувствуя себя на свободе, как нормальный человек, сбежавший из психушки.

Свирин боялся, что где-нибудь зацепятся, не войдут в дверной проем, но стоило потянуть ручки друг к другу, и носилки становились ýже, отец почти утопал в них.



Спустили с крыльца. Чича залаяла. Лай быстро перешел в подвывание.

Когда я вернулся в свой офис в здании Кауэнга, меня поджидало сообщение от телефонной службы. Оператор, которая передала мне его, был той самой, с гнусавым голосом — он всегда заставляет меня думать, что у меня в ухе застряла оса.

– Фу! – крикнул Свирин. – Перестань!

— Ээээ… Звонила миссис Энгвиш,[40] — сказала она.

И в калитку вписались хорошо. Вот и машина.

— Миссис что? Тоска?

– Так, опускаем.

— Именно так она представилась. Я всё записала. Сказала, что встретится с вами в «Ритц-Беверли» в полдень.

Опустили на землю, на сухие травинки, рыжеватые березовые листья. Отец смотрел в небо. Потом заметил Свирина, потянул углы губ вверх, пытаясь улыбнуться. Свирин тоже попытался улыбнуться, а может, и улыбнулся, кивнул, подбадривая.

— Я не знаю никого по имени Тоска. Что это за имя такое?

Водитель стал раскрывать задние дверцы машины. Лязгало, щелкало. Свирин глянул направо, налево. Улица была пуста, тиха. Только Чича скулила в будке. Вот снова залаяла, но не зло, а как-то жалобно, с обидой. Скорее всего, маму выводили из дома.

— Я всё записала, вот в блокноте: «Миссис Доротея Энгвиш, отель «Ритц-Беверли», двенадцать часов.

На улице серый сумрак. Свирину показалось, что уже вечер. Глянул на часы. Нет, всего-то семь минут первого. Но теперь так до февраля, и даже в ясные дни солнце будет проползать по самому краю неба, то и дело скрываясь за огибающими село холмами.

Зажглась лампочка, которая должна была сделать это раньше — мои мысли всё ещё были о клубе «Кауилья».

— Лэнгриш, — сказал я. — Доротея Лэнгриш.

– Поднимаем, – сказал водитель, – и аккуратно вот в эти пазы.

— Именно так я и сказала.

Подняли, вставили. Взгляд Свирина уперся в подошвы отцовских ботинок. Вернее, полусапог. Теплых, кожаных, на молнии. Новых. Летом подарили со старшей дочкой ему на день рождения. Дочку уговорил приехать. Хоть навестила их перед этим… И как удар током: а ведь, наверное, дарить обувь – плохая примета. Как же он не посмотрел, не проверил. Вслед за ударом нахлынуло, обдало как кислотой: он виноват.

— Верно. — Я вздохнул и положил трубку.

— Спасибо, Хильда, — проворчал я. Это не её имя, но я так её называю, когда вешаю трубку. У неё голос Хильды, не спрашивайте меня почему.

Глупости. Не связано это. Тапочки нельзя, а ботинки… Родители почти не покупают одежду, донашивают, и у отца те зимние ботинки были все облупившиеся, в трещинах. Свирин предлагал и слышал в ответ: «Да зачем? Куда мне в новых? Нормальные…»

* * *

Вот и мама. Ее держат врач и врачиха. Или кто она, фельдшер, медсестра?.. Какая разница…

«Ритц-Беверли» был шикарным заведением и относился к себе очень и очень серьезно. Швейцар был одет в плащ, напоминающий фрак, и котелок в английском стиле; он выглядел так, как будто готов был отвернуть нос от чего угодно, даже от десяти долларов чаевых. Вестибюль размером с половину футбольного поля был отделан чёрным мрамором, а посреди него на большом круглом столе стояла хрустальная ваза с гигантскими каллами. Тяжёлый аромат цветов щекотал ноздри и вызывал желание чихнуть.

И с какой стати такие вопросы приходят сейчас? Сейчас другое важно. Другое. У самого, что ли, слабоумие или с ума сходит?.. Да нет, это самозащита. Отвлекает мозг на другое, чтобы действительно не свихнуться, не рухнуть в истерике, сознание не потерять.

Миссис Лэнгриш назначила мне встречу в Египетской комнате. Это был бар с бамбуковой мебелью и статуями двойников Нефертити, держащих факелы, и настольными лампами с абажурами, сделанными из материала, который мог быть папирусом, но, очевидно, был простой бумагой. Всю стену занимала раскрашенная карта Нила. По реке плыли арабские лодки, в ней же плавали крокодилы, а над рекой летали белые птицы — кажется, их называют ибисами, — а по берегам, конечно же, стояли раскрашенные пирамиды и сонный Сфинкс. Всё это было впечатляюще, и хотя они несколько перестарались, но это всё ещё был бар.

– Ну, сынок… давай тут… как-нибудь, – сказала мама.

Свирин дернул головой, как смог, обнял ее. Врачи мешали обнять по-настоящему – стояли к ней плотно.

У меня в голове был образ Клэр Кавендиш, и я ожидал, что мать будет соответствовать дочери. Боже, как я ошибся. Я услышал её прежде, чем увидел. У неё был голос ирландского портового грузчика, пронзительный, громкий и хриплый. Она сидела за маленьким позолоченным столиком под большой пальмой в горшке и рассказывала официанту в белом халате, как заваривать чай.

– Да… это… там в серванте… горючее. Выпей за нас… вечером.

— Прежде всего надо вскипятить воду — вы знаете, как это делается? Затем вы ошпариваете чайник — заметьте, это надо сделать хорошенечко, — и кладёте чай в чайник по ложке на каждую чашку, и ещё одну. Затем оставляете его на три минуты, чтобы он подготовился. Подумайте о яйце всмятку — три минуты, не больше, но и не меньше. И теперь вы готовы его залить. Ну, теперь понятно? Потому что это… — она указала на чайник, — по крепости, как девичьи выделения, и на вкус примерно так же.

– Да. Держитесь, пожалуйста. Поправляйтесь.

Официант, холёный латиноамериканец, под ровным загаром выглядел побледневшим.

Мама слабо, как и отец только что, потянула губы:

— Да, мадам, — сказал он испуганным голосом и поспешил прочь, держа провинившиеся чайник с чаем на расстоянии вытянутой руки; если бы он не был профессионалом, то вытер бы лоб.

– Будем стараться, сынок. Будем… стараться.

— Миссис Лэнгриш? — сказал я.

Ее подвели к машине, к двери сбоку. Женщина запрыгнула в салон, мужчина подал ей сумку с вещами. Женщина положила их куда-то, протянула руки к маме.

Она была очень маленькой и очень толстой. Одежда напоминала бочку с прорезанными в ней отверстиями, сквозь которые торчали её руки и ноги. Лицо у неё было круглое и розовое, а крашенные хной волосы были уложены небольшими упругими волнами. Единственное, что я увидел в ней от Клэр, — это её глаза; эти блестящие чёрные радужки были семейными. Она была втиснута в костюм-двойку из розового атласа, на ней были громоздкие белые туфли и шляпка, которую, должно быть, состряпала в выходной день та же модистка, которая создала ту маленькую чёрную штучку, которая была на Клэр в тот раз, когда мы впервые встретились. Она посмотрела на меня и выгнула накрашенную бровь:

– Поднимаемся.

— Ты Марлоу?

Мужчина приподнял маму, и вдвоем они усадили ее в кресло, пристегнули ремнями.

— Совершенно верно, — сказал я.

– А! – вспомнил Свирин. – Минуту.

Она указала на стул рядом с собой:

Мужчина оглянулся на него.

— Присядь, я хочу хорошенько тебя рассмотреть.

– Как мне узнать, в какой больнице? Каком отделении?

Я сел. Она внимательно вгляделась в моё лицо. От неё, как и следовало ожидать, приятно пахло — каждый раз, когда она двигалась, её костюм, сшитый из материала, который, по-моему, называется тафта, издавал потрескивающие звуки, а из складок вырывался аромат духов.

– Если ковид подтвердится, то в госпиталь… Вашему фельдшеру сообщат.

— Тебя наняла моя дочь, не так ли?

– Ясно… Мама, отец, – Свирин сунулся в салон, – поправляйтесь! Жду вас! Очень!

Я достал портсигар и спички и закурил. Нет, я не забыл предложить ей одну, но она отмахнулась.

Они ответили что-то, но слов он не разобрал. Женщина надевала на маму прозрачную маску с трубочкой. Видимо, кислородную. Мужчина потянул дверь, и Свирин убрал голову. Отступил на шаг.

— Миссис Лэнгриш, — сказал я, — как вы узнали обо мне?

Машина тихо, будто и мотор не работал, тронулась.

Она усмехнулась.

Медленно, качаясь, как лодка, завернула за угол забора и исчезла.

— Ты имеешь в виду, как я тебя выследила? Ага, ты ведь это хотел спросить, не так ли? — Официант вернулся с чайником и нервно наполнил её чашку. — Посмотрите на это сейчас, — сказала она ему. — Вот так и должно быть, достаточно крепко, чтобы заставить мышь мчаться рысью.

Свирин вошел во двор, закрыл калитку. Ключа в замке не было. Посмотрел на стену избы – там гвоздь, на котором они обычно висели. Да, там. Подошел, снял. Вернулся к калитке, запер ее.

Он облегченно улыбнулся.

Выпустил Чичу.

— Благодарю вас, мадам, — сказал он, взглянул на меня и ушёл.

– Вот остались мы с тобой одни. – И добавил поспешно: – Пока. Будем домовничать.

Миссис Лэнгриш плеснула в чай молока и добавила четыре кусочка сахара.

Хотел погладить, но Чича оскалилась и зарычала. Так она делала, если смотрели на нее, когда ест.

— Мне не разрешают делать так дома, — мрачно сказала она, откладывая щипцы для сахара. Она нахмурилась. — Доктора — тьфу!

– Сдурела? – Свирин отошел. – Я виноват, что ли?

Я промолчал. Никогда бы не подумал, что кто-то способен не позволить этой леди что-нибудь сделать.

Чича прикрыла пасть, завиляла хвостом, но глаза были злые. Или не злые, а…

— Не хотите ли чашечку? — спросила она.

– Ну тебя.

Я вежливо отказался. Два приёма чая за один день — это было больше, чем я мог вынести. Она отпила из чашки, держа блюдце под подбородком. Мне показалось, что она причмокнула губами.

Свирин набрал охапку дров, пошел в дом.

— Поговаривают о потерянном ожерелье, — сказала она. — Неужели это так?

Долго курил возле печки. Не думал сейчас ни о чем. Отдыхал, что ли. Привыкал к новому своему положению, к этой, хм, новой реальности, о которой много говорят в последнее время. К одиночеству. К ожиданию.

— Это Клэр… это миссис Кавендиш вам сказала?

— Нет.

Полешки лежали на почти погасших углях, тихо шипели. Нагревались. Угли становились ярче. Вот один из них, будто собравшись с силами, выпустил синеватый огонек, лизнул лохмотья бересты, и полешко вспыхнуло. Следом соседнее… Свирин бросил в топку оплавленный фильтр, прикрыл дверцу.

Тогда это должен был быть муж. Я откинулся на спинку стула и курил сигарету, стараясь выглядеть расслабленным. Люди склонны думать, что частные детективы глупы. Наверное, они думают, что мы слишком глупы, чтобы пойти служить в полицию и стать настоящими детективами. Иногда так и есть. И иногда очень удобно — изображать тупицу. Это расслабляет людей, а расслабленные люди становятся беспечными. Однако я видел, что с миссис Доротеей Лэнгриш дело обстоит иначе. Возможно, она выглядела как ирландская прачка и разговаривала как землекоп, но ум её был такой же острый, как и булавка в её шляпе.

Прошел по кухне. Постоял у окна. Все те же неубранные стебли цветов, за ними прямоугольники вскопанных грядок. Береза, замерзший пруд, избушки, сараи, заборы. Бугры холмов. Низкое небо цвета сухого цемента. Может, снег пойдет. Нужен снег. Не так тоскливо, когда снег. Сейчас самые трудные дни – зимний бесснежный холод. Их нужно пережить, эти дни. И декабрь с январем. В феврале станет повеселее.

Она поставила чашку и блюдце и окинула комнату уничтожающим взглядом.

— Взгляни на это место, — сказала она. — Так может выглядеть бордель в Каире. Не то чтобы я когда-нибудь была в Каире, — весело добавила она.

Встряхнулся, фыркнул – не будет он здесь до февраля. Нужно в город, дела там, друзья, женщины. Две-три недели…

Она взяла меню — оно было сделано в виде древнего свитка с фальшивыми иероглифами на полях — и поднесла его к носу, прищурившись.

Да, хорошо бы. Две-три недели выдержит. Может, это даже полезно. Будет снег грести… А еще? Что делать еще?..

— Ах, — сказала она, — я не могу это прочесть, забыла свои очки. Вот, — она сунула мне меню, — скажи, у них есть пирожные?

Мучительно стал искать, придумывать для себя занятия, но ничего не нашлось, не придумалось, кроме этого: ждать. Он будет ждать родителей. Или поправившихся, или…

— У них есть всякие пирожные, — сказал я. — А какое бы вы хотели?

– Так, – остановил себя. – Так-так-так.

— У них есть шоколадный торт? Я люблю шоколад. — Она подняла пухлую маленькую ручку и помахала, подошёл официант.

Открыл отделение серванта. То, которое называется баром. Справа. Там стояли бутылки. Почти все пустые, наверное, про запас, на всякий случай – в деревне и пустые бутылки до сих пор ценились, – а в одной была чесночная настойка, в другой, видимо, то самое горючее, о котором сказала мама.

— Скажи ему, — сказала она мне.

Свирин открутил крышку. Да, самогонка. Родители иногда покупали тут у знакомых. Неплохая.

Я сказал ему:

Достал из холодильника банку с груздями. Собранными им в сентябре. В прошлые годы грузди попадались в основном сухие, которые, как выяснил Свирин благодаря «Википедии», к груздям и отношения не имеют, а в этом высыпало много настоящих. Их здесь называют правскими. Наверное, в смысле – правильные, настоящие. Правские грузди. И вкуснее они намного этих сухих, да и рыжиков тоже. Самые вкусные грибы для Свирина.

— Леди попробует кусочек «Тройного какао — Помадный восторг».

— Очень хорошо, сэр.

До переезда сюда он, кажется, и не ел грибов. Или не замечал. Может, мама и готовила шампиньоны, что-нибудь консервированное покупала. Хотя из овощных и фруктовых консервов он помнил зеленый горошек, персики, ананасы. Было ли в советское время еще что-то?.. Да, салаты в банках – с запахом рвоты… Но, в общем-то, подростком он и не замечал, что ест. Любил вареную колбасу с зеленым чаем с молоком, а остальное так – чтобы живот набить.

Он опять удалился. Он не спросил, хочу ли я чего-нибудь. Должно быть, знал, что я всего лишь обслуга, как и он.

Грибы стали очень важны после их переезда. Надо было чем-то питаться. Деньги тогда стали редкостью. Вот и ходили в бор, резали грибы, рвали ягоду. Грибы показывали местным, те определяли, какие съедобные, а какие нет. Почти всё советовали выбрасывать – «негодное».

— Клэр наняла тебя вовсе не из-за жемчуга, — сказала миссис Лэнгриш. Она порылась в сумочке и наконец достала маленькую лупу с костяной ручкой. — Моя дочь не из тех, кто теряет вещи, особенно такие, как жемчужные ожерелья.

Потом, когда Свирины купили «Грибную энциклопедию», оказалось, что многие из якобы негодных были вполне съедобными. Даже заподозрили местных в корысти – чтоб они меньше собирали и местным больше доставалось, – но потом заметили, что люди здесь берут лишь несколько видов грибов, а сыроежки, опята, валуи, моховики, зеленушки, даже шампиньоны оставляют. Что ж, так, видимо, повелось, ну и Свирины тоже традицию эту поддержали. Тем более когда попалось несколько очень горьких сыроежек…

Я посмотрела на одну из статуй рабынь. Её глаза, густо очерченные чёрным, имели форму слезы и были неестественно длинными, в половину её головы со шлемом из золотых волос. Скульптор подарил ей красивую грудь и ещё более красивый зад. Скульпторы такие; они стремятся угодить — то есть угодить мужчинам в комнате.

А грузди в банке почти нетронуты, наверно, родители их разок-то и попробовали. Верхние успели немного потемнеть, а ниже, в рассоле, молочно-белые, с бахромой – от одного вида слюна набегает. Есть и желтоватые – это сухие, – но их мало.

— Я хочу ещё раз спросить вас, миссис Лэнгриш, — сказал я, — как вы узнали обо мне?

Свирин нацеплял вилкой несколько штук, положил на тарелку. Поискал в холодильнике сметану. Сметана была, но старая, загустевшая до состояния масла… Ладно, без сметаны. Так даже лучше – вкус грибов чище.

— Ах, не беспокойся об этом, — сказала она. — Найти тебя было нетрудно, — она бросила на меня дразнящий взгляд. — Ты не единственный, кто способен провести расследование.

Слегка разогрел курицу, рис. Налил самогонки в хрустальную рюмочку на ножке. Предпоследняя уцелевшая из сервиза, который купили еще тогда, в его детстве.

Я не собирался отвлекаться:

Посидел, держа рюмку в правой руке. Настроиться мешало тиканье будильника. Свирин хотел было вынуть батарейку, но спохватился – останавливать часы примета куда хуже обуви в подарок. Отнес будильник в дальнюю комнату.

— Мистер Кавендиш сказал вам, что я был у вас дома?

Снова сел, взял рюмку… Досадовал, что не сказал родителям напоследок важных слов, лишь эти штампы: поправляйтесь, жду… Но что надо было сказать?.. Жалел, что не расспросил их о том, как их семьи оказались в Узбекистане. Откуда предки отца, эта красивая, очень русская, кажется, фамилия – Свирины… У него две дочери, вот выйдут замуж и фамилии сменят, а если не сменят, то дети будут носить фамилии отцов. И, получается, он, Игорь Валерьевич, последний по их линии Свирин. Вряд ли на шестом десятке с кем-то сойдется так, чтобы появилось потомство. Хм… Где-то есть Свирины, в том числе и родня, но давно не общаются. Даже и сообщить, если с родителями что, некому. Все по-настоящему родные лежат в Ташкенте на Домбрабаде…

Прибыл кусочек «Тройного Какао — Помадный Восторг». Миссис Лэнгриш, чьи маленькие глазки превратились в жадные щёлочки, внимательно, как сам Шерлок, изучила его с увеличительным стеклом.

– Ладно, – успокоил себя этим великим русским словом; чокнулся с бутылкой и выпил.

— Ричард неплохой парень, — сказала она, как будто я критиковал ее зятя. — Ленивый до мозга костей, конечно.