Как и большинство детей из Коз-Хаусес, Димс не умел плавать. Избегал грязной гавани и бассейна в жилпроекте, куда ходили в основном белые жители окружающего района и который сторожили копы, гонявшие детишек жилпроекта. Теперь, в реке, он без толку трепыхался и отчаянно тянулся правой рукой в никуда. Наглотавшись воды, он вдруг услышал где-то рядом плеск от чьего-то падения и подумал: «Вот блин, эта сука прыгнула за мной». Тут он снова погрузился под воду и там, во тьме, впервые с самого детства поймал себя на том, что взывает к Богу, просит о помощи, молит: «Пожалуйста, спаси, – глотая еще больше воды и паникуя. – Спаси меня, Господи, и если я не утону… Господи, спаси меня, пожалуйста». Каждый урок воскресной школы, каждая произнесенная за жизнь молитва, каждая боль в его недолгой жизни, каждое причиненное им страдание, что засело в зобу и царапало совесть, вроде жвачки, приклеенной в детстве под скамьей в баптисткой церкви Пяти Концов, как будто взметнулись вихрем, собравшись ожерельем и сжимая горло. Он чувствовал, как течение схватило за ноги, подкинуло к поверхности, где он отчаянно хватанул воздух, потом снова зацепило и уволокло вниз – в этот раз до конца. Он не мог сопротивляться. Чувствовал, как его нежно затягивает течение, и внезапно выдохся и перестал бороться. Почувствовал, как из ног уходят силы, почувствовал, как подступает чернота.

Потом его что-то схватило за куртку и вытащило на воздух. Потянуло назад, кинуло спиной к деревянной свае и там прижало, крепко приперев сильной рукой. Кто бы его ни держал, он сам выбился из дыхания. Тут Димс услышал хриплый шепот: «Ш-ш-ш».

В кромешной тьме он не видел ни зги. Левое плечо горело так скверно, словно его окунули в кислоту. В голове помутнело, по левому предплечью сочилась теплая кровь. Затем прижавшая его хватка на миг ослабла, чтобы перехватить и втянуть под дощатый причал, ближе к берегу. Он чувствовал, как коснулся ногами каменистой почвы. Теперь вода была по шею. Тот, кто его держал, стоял. Димс попытался встать и сам, но не мог пошевелить ногами.

– Господи, – проклокотал он. Ладонь быстро зажала ему рот, к его лицу придвинулось чужое, заговорив где-то над плечом.

– Цыц, – произнес голос.

Даже в воде, среди вони доков, рыбы и реки, Димс учуял перегар. И запах человека. Знакомая вонь старого учителя воскресной школы, который когда-то брал его, ревущего клопа с мокрыми штанами, на колени у теплой дровяной плиты в церкви Пяти Концов, потому что мать напивалась в лежку, не могла подняться в воскресенье в церковь и посылала его одного в провонявшей мочой одежде, зная, что старый пропитой школьный учитель и его добрая жена Хетти обуют и оденут сына в штаны, рубашку и нижнее белье, когда-то ношенные их слепым сыном Толстопалым, зная, что Хетти каждое божье воскресенье втайне относит грязную одежду Димса к себе домой в сумке – которую брала в церковь исключительно ради этой цели, – вместе с кассой Рождественского клуба, куда старая пара каждую неделю исправно бросала пятьдесят центов – двадцать пять за Димса и двадцать пять за собственного сына. Потом Хетти постирает тряпье Димса и вернет домой матери в бумажном пакете вместе с долькой торта, или пирога, или жареной рыбкой для детей. Истинная христианская доброта. Настоящая христианская любовь. Суровая любовь суровой женщины в суровом мире. Ее – и ее мужа, закоренелого пьяницы, что годы спустя научит мальчишку бросать мяч на сто пятьдесят километров в час и целовать им внешний край домашней базы, чего не удавалось ни одному восемнадцатилетнему пацану в Бруклине.

Пиджак прижимал Димса к свае, закинув старую голову наверх, прищуриваясь старыми глазами через щели пирса. Он пристально вслушивался, пока над головой не пробежали с топотом, отдающимся в причале, ноги девушки и не исчезли в направлении лакокрасочной фабрики и улицы.

Когда стало тихо, не считая плеска лижущей сваи воды, хватка Пиджака ослабла, он развернул Димса и потащил к берегу, волок, как куклу, пока они не выбрались на камни. Там уложил на спину на песчаной полосе у камней и сам сел рядом без сил. Потом окликнул причал прямо над местом, где они сидели:

– Сосиска, ты живой?

С настила послышался булькающий ответ.

– Вот жопа, – сказал Пиджак.

Димс еще ни разу не слышал, чтобы старик ругался. Это казалось кощунством. Пиджак подошел к краю причала, чтобы залезть, но припал на колено, его изможденное лицо озарили огни Манхэттена за рекой.

– Сейчас, дух переведу, Сосиска, – крикнул Пиджак. – Пока не могу сдвинуться. Погоди. Я иду.

Сосиска снова забулькал. Пиджак глянул на Димса, все еще лежавшего на песке, и покачал головой.

– Не знаю, что на тебя нашло, – выдохнул он. – Никого не слушаешь.

– Эта сука в меня стреляла, – выдавил Димс.

– Да иди ты. Нужная рука не задета.

– Я не знал, что у нее ствол.

– Вот в чем ваша проблема, молодежь. Рос бы ты на Юге, что-нибудь понимал бы. Город вас ничему не учит. Я просил Сосиску тебе передать. Сестра Го принесла весточку, что тебя хочет убить Гарольд Дин.

– Я был наготове.

– Да? На таком готове, что не смотрел дальше собственной пиписьки, которая, небось, была твердой, как кость? Гарольд Дин держала тебя за руку, сынок, мурчала, как котенок, и от нее разило бедой за версту. Гароль-дин, пацан. Гароль-дин – девичье имя.

Старик поднялся и залез на причал, к Сосиске. Димс проводил его взглядом, потом почувствовал, как накатывает тьма. Как раз вовремя.

18. Расследование

Драка за дармовой сыр в подвальной котельной Сосиски утром этой субботы переросла бы в полномасштабный бунт, если бы не Суп Лопес. Сестра Го радовалась, что попросила его прийти. Дело не столько в том, что на раздаче бесплатного сыра не стоял Сосиска, думала сестра Го, сколько в том, что Сосиска погиб – застрелен в прошлую среду вместе со своим дорогим другом Пиджаком. Оказывается, их обоих застрелил и сбросил в гавань Димс, который потом застрелился и сам. Так говорили первые новости. Просто скверные слухи. К ним Коз уже привык, знала сестра Го. Все же эта история задела всех крепко.

– Чертов Димс, – сказала Бам-Бам. – Перепутал порядок. Спервоначально надо было застрелиться самому.

Обычно она стояла первой в очереди к подвальной двери – поднималась в пять утра, чтобы прибыть в шесть. Все ради великих поисков, начатых в последние месяцы, – чтобы узнать, кто тайный сыродаритель. Узнать она еще не узнала, но раннее прибытие подтвердило три момента: первое – сыродаритель не Сосиска. Второе – место в голове очереди ей всегда гарантировано, поскольку большинство ее друзей тоже приходили спозаранку. И третье – она первой услышит сплетни, раз все ранние сыроприимцы – друзья из-под флагштока, кого она знала многие годы.

В то утро она пришла на десять минут позже обычного, чтобы обнаружить первой в очереди мисс Изи, которая явилась рано, как всегда, и беседовала с сестрой Го, стоявшей за столом для распределения сыра и исполнявшей сию печальную – ввиду отсутствия Сосиски – обязанность. Поблизости дожидались Кузины, лотерейщик Хоакин и тайная радость Бам-Бам – Гаитянская Сенсация Доминик, со свежеотмытым лицом, заметила она, и подстриженными ногтями – что всегда говорит о хорошей гигиене у мужчины. Позади него стояли два других члена Пуэрто-риканского общества Коз-Хаусес. Все тяжеловесы новостей, точек зрения и слухов в идеальном боевом порядке. Сегодня все предвещало добрую беседу и превосходные горячие сплетни.

Бам-Бам бочком пробралась на свое почетное место в начале очереди – но за мисс Изи, приберегавшей ей место, – как раз вовремя, чтобы узнать взгляд мисс Изи на ситуацию.

– Пиджак двадцать лет допивался до финишной черты, – сказала та. – Но Сосиска, по-моему, пил не так уж много. Может, они подрались и перестреляли друг друга.

– Сосиска ни в кого не стрелял, – сказала Бам-Бам.

Доминик, стоявший в очереди позади нее, – который совершенно случайно встал в пять утра, совершенно случайно пришел к подвальной двери в шесть и, ей-богу, совершенно случайно оказался позади Бам-Бам, поменявшись местами с несколькими людьми в очереди, – согласился.

– Сосиска был хорошим другом, – сказал он.

Хоакин, на несколько человек дальше от них, стоял с удивительно грустным видом.

– Я взял у Сосиски двадцать долларов взаймы, – сказал он. – Рад, что не успел вернуть.

– Боже, ну ты и мелочный, – сказала мисс Изи. Она опережала бывшего мужа человек на пять, так что вышла из очереди, чтобы обратиться к нему. – Так жмешься из-за денег, что у тебя жопа скрипит, когда ты ходишь.

– У меня хотя бы жопа есть, – сказал он.

– Ага. Три. Одна вместо лица.

– Свиноматка!

– Gilipollas!

– Perro![39]

Кто-то сзади прикрикнул, чтобы мисс Изи вернула свою жирную задницу в очередь.

– Не лезь не в свое дело! – отбрил Хоакин.

– А ты меня заставь! – завопили в ответ.

Хоакин вышел из очереди, и уже готова была завязаться потасовка, но ее притушил великан Суп, появившийся с мрачным видом в своем костюме «Нации ислама». Быстро вмешалась сестра Го, выйдя из-за длинного стола, ломящегося от сыра, и мягко отведя Супа в сторонку.

– Можете держать себя в руках, пожалуйста? – попросила она всех. – Мы не знаем, что случилось. Потом узнаем больше.

«Потом» наступило тут же, когда у входа завозились люди. Сестра Го наблюдала, как очередь за сыром, змеившаяся в дверь, внезапно сдвинулась. Несколько человек расступились, и в котельную вошел сержант Катоха.

За ним шли молодой напарник и два следователя в штатском, с деловитым видом протиснувшиеся через очередь, закупорившую дверь, во внезапно многолюдную котельную, где мигом повисла тишина.

Катоха взглянул на стол, за которым стояла сестра Го, потом на нервных жильцов в очереди. Заметил краем глаза движение и увидел, как трое – женщина и двое мужчин – выбрались из очереди и улизнули на улицу, не говоря ни слова. Решил, что либо они на условно-досрочном, либо на них есть ордера на арест. За ними подался четвертый – огромный, молодой и хорошо одетый пуэрториканец под два метра ростом. Пока молодой человек шел к двери, он показался Катохе смутно знакомым. Напарник Митч похлопал сержанта по плечу и кивнул на Супа.

– Мне его допросить?

– Шутишь? Ты его размеры видел?

Суп скрылся вместе с остальными.

Катоха обратил внимание на сестру Го. Даже в такую рань мрачной субботы в этом тесном сыром подвале она выглядела очаровательно, как ирландское весеннее утро. На ней были джинсы и блузка, завязанная на талии, а волосы она стянула в узел цветастым поясом, который шел к ее милому лицу.

– Доброе утро, – сказал он ей.

Она слабо улыбнулась. Казалось, она не слишком рада его видеть.

– Похоже, сегодня ты привел весь участок, – ответила она.

Он бросил взгляд на очередь, заметил, как на него пялятся Бам-Бам, Доминик и мисс Изи, кивнул им на троих офицеров и произнес:

– Не могли бы вы пока поговорить с офицерами? Рутинный опрос. Можете не беспокоиться. Просто я видел вас троих в церкви. Мы хотим больше узнать о жертвах. – Сестре Го он добавил: – С тобой можно поговорить снаружи?

Сестра Го не потрудилась поправлять, что в действительности только сестра Бам-Бам – прихожанка церкви Пяти Концов. Вместо этого она обернулась к одной из Кузин и сказала просто:

– Нанетт. Постой за меня.

Она последовала за Катохой по пандусу на улицу. Во дворе он повернулся к ней, сунул руки в карманы и нахмурился, глядя в землю. Она заметила, что на нем двубортный костюм сержанта. Выглядит он шикарно, подумала сестра Го, но еще и обеспокоенно. Наконец он посмотрел на нее.

– Я сейчас не скажу «я же говорил».

– Хорошо.

– Но, как тебе известно, произошел инцидент.

– Я слышала.

– Все слышала?

– Нет. Только слухи. Я не верю в слухи.

– Ну, мы считаем, что Ральф Одум… мистер Одум. Эм-м, Сосиска, кочегар, утонул в гавани.

Она отстраненно слышала, как охнула, хотя внутри ничего не почувствовала. Она не собиралась реветь и терять перед ним лицо. Вдруг она почувствовала себя глупо. То он был волшебным незнакомцем, милой мечтой, а теперь – обычный коп. Приносит плохие новости. И, возможно, рапорты. И новые ордера. И новые вопросы. От таких всегда сплошные вопросы. Никогда – ответы.

– Я не поверила, когда услышала, – сказала она мрачно. – Думала, может, на самом деле утонул Пиджак.

– Нет. Утонул Сосиска. Наш человек – ваш – этот Пиджак жив. Я видел его этим утром.

– Он в порядке?

– Ранен в грудь. Но цел. Жить будет.

– Где он?

– Больница в Боро-Парке.

– Почему его увезли в такую даль?

Катоха пожал плечами.

– Еще Димса Клеменса ранили в левое плечо. Тоже выживет.

– Господи. Они ранили друг друга?

– Неизвестно. Еще стреляли в третьего. Рэндалл Коллинс. Убит.

– Такого не знаю.

– Судя по всему, у него было прозвище.

– Здесь у всех есть прозвище.

– Шапка.

– Этого знаю, – сказала она кратко, чтобы отрезать подступившие к горлу слезы. Стоит им политься, как их уже не остановить, знала она. Она не будет плакать перед ним. Потом первый прилив шока и печали прошел, а Катоха все еще молчал, так что она снова заговорила, просто чтобы сохранить самообладание: – Что нужно от меня?

– Какие причины есть у вашего Пиджака, чтобы застрелить этих двоих?

– Тебе причины известны не хуже, чем мне, – сказала она.

Взгляд Катохи поднялся к крыше дома перед ним. Он заметил, как за край спрятался пацан. Дозорный, подумал он.

– Вообще-то нет, – сказал он. – Я видел вашего Пиджака в больнице этим утром. Ранен рядом с сердцем. Ему провели операцию и извлекли пулю, он в порядке. Но еще не пришел в себя. Под лекарствами. Плохо помнит события. Мы говорили всего несколько минут. Он говорит, что не стрелял в Димса.

– Похоже на Пиджака. Он стрелял пьяным – по крайней мере, в первый раз. Говорит, что ничего не помнит. Наверняка так и есть.

– Ваш Пиджак – он говорит, всех застрелила женщина.

– Что ж, наверное, человек что угодно скажет, лишь бы не угодить в тюрьму.

– Я передал ему, что его приятель Сосиска утонул. Он это принял тяжело.

Катоха помолчал, пока она закусила губу и, сморгнув, проглотила слезы.

– Ты уверен, что он утонул? – спросила она.

– Уверен, что мы не можем его найти. Мы нашли вашего Пиджака в судейской форме. Рэндалла, мертвого пацана. И Димса, раненого. Ни следа Сосиски.

Она молчала.

– Я же говорил, что это серьезное дело, ну? – сказал Катоха.

Она отвернулась и ничего не ответила.

– Они были близкими друзьями, эти двое? Телониус Эллис – ваш Пиджак – и мистер Одум? – спросил Катоха.

– Очень близкими. – На какой-то миг сестре Го захотелось рассказать Катохе, что нет никакого Ральфа Одума. Что Ральф Одум на самом деле – поддельное имя Сосиски. Что его настоящее имя – Телониус Эллис. И что настоящее имя Пиджака – Каффи Ламбкин. И что эти двое каждую неделю менялись водительскими правами. Но пока Катоха не сказал ни слова о Каффи Ламбкине. Что-то здесь не так.

– Пиджак очень переживал, что его приятель утонул. Он был слаб, но без конца о нем говорил. Тогда я сказал, что мы не уверены, утонул его друг мистер Одум или нет, хотя на самом деле уверены. Картина ясна. У нас есть свидетель со старой лакокрасочной фабрики, он слышал выстрел и видел, как упал Димс. Свидетель показал, что Димс выполз из гавани. Но не старик. Еще в воде нашли личные вещи Сосиски. Кепку жилконторы. Форму жилконторы. Когда прибыли ныряльщики, течение шло в океан. В это время года течение быстрое. Вода холодная. В холодной воде тела тонут, не задерживаются на поверхности. Сегодня попозже ныряльщики найдут тело.

– Ты спросил Димса, что случилось?

– Он молчит.

– Раньше я бы сказала, что все будет наоборот, – сказала сестра Го. – Что это Димс застрелит Пиджака. Или их обоих. Сосиска терпеть не мог Димса. Но Сосиска не стал бы стрелять в живых людей. Как и Пиджак. В здравом уме. Пиджаку Димс нравился – он его любил. Даже когда стрелял, все равно любил. Он много лет учил Димса в воскресной школе. Тренировал на бейсбольном поле. Это же что-то да значит?

Катоха пожал плечами.

– Если жаришь с пацаном в походе маршмеллоу, еще не факт, что он станет бойскаутом.

– Забавно, – сказала она. – Пиджачок столько раз обманывал смерть… А Сосиска – он никогда не попадал в неприятности. Ты уверен, что нет никакой ошибки? Они очень похожи, между прочим.

– Это Пиджак, все точно. Мы проверили кошелек. Его водительские права с фотографией.

– Его права?

Она почувствовала, как в голове вспыхнула искорка, вспомнила праздник в честь Супа и как Сосиска сказал, что это Пиджачок ходил в транспортное бюро и получил права на настоящее имя Сосиски – Телониус Эллис. Которые в тот же день Сосиска и забрал у Пиджака.

– Он даже был в судейской форме, – добавил Катоха, – а мне говорили, он иногда ее носит.

– Это он, – кивнула она, но потом подумала хорошенько. Хоть она собственными глазами видела, как Пиджак отдал права Сосиске, копы наверняка только через несколько недель сообразят, что настоящий Телониус – это Сосиска, а не Пиджак. Возможно ли, думала она, что эти двое еще раз обменялись правами после праздника на всякий случай, чтобы, если копы заметут Сосиску, у Пиджака было время сбежать? Она решила, что нет. «Нет. Пиджак бы не додумался. Слишком допился. Слишком ленивый, чтобы загадывать так далеко вперед». И все же забрезжила надежда. Если Сосиска слишком слаб, чтобы рассказать, что случилось и кто есть кто, шанс еще есть.

– Мистеру Эллису спас жизнь судейский жилет, – сказал Катоха. – Пуля вошла сбоку, нагрудный протектор ее замедлил. Иначе кранты. Штука в том, что он еще слаб, еле шевелит языком. Не пришел в себя до конца. Через денек-другой мы вернемся и снова его проведаем, когда ему станет лучше.

– Ладно.

– Ах да, и рассказывал он о женщине. Как, говорите, звали его жену?

– Хетти.

– Нет, не Хетти. Что-то про Дениз Бибб.

– Сестра Бибб? – В голове сестры Го снова вспыхнула искорка. Она уставилась в землю, стараясь не выдавать чувств. – Это органистка нашей церкви. Ее должность – музыкальный руководитель.

– Ваш Пиджак сказал, что стрелком была женщина, и несколько раз назвал ее по имени. Дениз Бибб. Почему? Я думал, его жена умерла.

Сестра Го закусила губу.

– Должно быть, бредит. Вы же сами сказали, что он слаб, верно?

– Весьма и весьма. Практически на грани. Говорил о миссис Бибб очень странные вещи. Что-то насчет того, что она убийственна. Может сотворить что-то жуткое с органами. Сильна, как мужик. Мастерски обращается со стволом. И тому подобное. У них не было вражды? Как по-твоему, она могла быть замешана?

Сестра Го почувствовала, как искра в ее голове становится фейерверком. «Так и знала! – думала она. – У Сосиски и сестры Бибб роман!» Она по-прежнему таращилась в землю, всеми силами поддерживая бесстрастность на лице, и только потом попыталась заговорить.

– Сестра Бибб и мухи не обидит, – выдавила она.

– Это называется уликой. Я обязан спросить.

– Это называется «когда ты стар, у тебя остается только воображение», – сказала сестра Го. Она попыталась изобразить угрюмую улыбку, но не получалось. Теперь улыбка стала настоящей.

Катоха глазел на нее. «Улыбка у нее, – думал он, – как радуга». Пытался говорить ровным, официальным тоном.

– Нет ли каких-нибудь оснований считать, что у этой вашей сестры Бибб могла быть обида на Пиджака? Возможно, любовная ссора?

Сестра Го пожала плечами.

– В церкви хватает шашней, как и в любом месте на свете. Чувства никуда не спрячешь, понимаешь? Людям становится одиноко даже в браке. В этом мире живет любовь. Она ничего и никого не обходит стороной. Никогда не замечал?

Она посмотрела на него с таким желанием, что Катохе пришлось подавить желание поднять руку, как третьеклассник в школе, – и потянуться к ее руке. Она его разоблачила. И даже сама об этом не знала.

– Конечно, – проговорил он.

– Но я сомневаюсь, что между ними что-то было, – сказала она. – Чего не спросить саму сестру Бибб?

– Где она?

– Она живет в тридцать четвертом корпусе. Но сегодня суббота, а по субботам она в основном работает. Готовит в столовой на Манхэттене.

– Ты видела ее вчера вечером?

– Нет. – Это была правда. Она видела ее три минуты назад. В очереди за сыром. Но об этом сержант не спрашивал. Сестре Го полегчало. Она хотя бы не врала «оптом», как выражалась ее мать. А кроме того, разве он узнает? Она поймала себя на надежде, что узнает. Тогда ему, скорее всего, придется вернуться, и они увидятся еще, и еще, и еще. «Я буду врать, – думала она, – только чтобы прижаться к этому сильному плечу, и увидеть его улыбку, и услышать, как он шутит своим тяжелым красивым голосом, как в тот первый день в церкви». Тут она почувствовала, как в горле поднимается желчь. «Ну что я сочиняю, – с горечью подумала она. – Когда все закончится, он исчезнет. Может, я когда-нибудь и увижу его в “Реттигене”, за пересмешками с приятелями, пока собираю их бутылки с тротуара». Эта мысль ее сокрушила.

Катоха заметил, как вытянулось ее лицо, но не знал почему.

– Мы еще вернемся и поговорим с ней, – сказал он.

Она улыбнулась – в этот раз печально, неподдельно – и почувствовала, как ее сердце ухнуло вниз, когда произнесла те слова, что всякий раз зажигали свет в сердце у него.

– Тогда возвращайся. Поскорей, если придется.

Катоха заставил себя привести чувства в порядок. Он бы их захлопнул и запер, если б мог. Он же на работе. Погибли люди. Надо извещать семьи. Общаться со следователями. Заполнять бумаги. Этим делом будут перекидываться по всему семьдесят шестому участку, пока оно кому-нибудь не надоест. Лучшее, что он от него получит, уже стояло перед ним – самая роскошная и добрая женщина, какую он только видел. Он глубоко вздохнул, изобразил слабую улыбку, потом бросил взгляд на очередь к двери в подвал, где его дожидались коллеги.

– Нам лучше вернуться, а то про нас подумают, что мы ушли в китайский ресторан.

Он повернулся к двери, но она тронула его за руку, остановила.

– Ты уверен, что Сосиска упал в гавань? – спросила она.

– Не очень, – признался он. – Нельзя быть уверенным, пока не увидишь тело.

Она последовала за ним по пандусу. Он собрал остальных трех офицеров, и полицейские молча направились на выход.

* * *

Когда копы уехали, сестра Го обернулась к вздохнувшим с облегчением сырополучателям, которые теперь рассыпались на группки, забыв об очереди. Они даже не смотрели на сыр, лежавший ровными штабелями на столе под охраной Нанетт. Теперь все собрались вокруг сестры Го.

– Я же вроде просила постоять за меня, – сказала она Нанетт.

– Не до того, – огрызнулась та. – Что сказал коп?

Сестра Го оглядела уставившихся на нее соседей: Доминика, Бам-Бам, мисс Изи, Хоакина, Нанетт и остальных – по меньшей мере пятнадцать человек. Большинство из них она знала всю свою жизнь. Они смотрели на нее особым взглядом – взглядом жилпроектов: с грустью, подозрительностью, усталостью, мудростью, шедшей от того, что в мире, полном страданий, их жизнь полна особых страданий. Четверо из их числа вычеркнуты – пропали, изменились навсегда, и неважно, мертвы они или нет. И это только начало. Сейчас здесь наркотики – большие наркотики, героин. Его уже ничто не остановит. Теперь они это знали. Скамейку Димса под флагштоком займет кто-нибудь другой. Здесь ничего не изменится. Жизнь в Козе потащится дальше, как всегда. Работаешь, вкалываешь, отбиваешься от крыс, мышей, тараканов, муравьев, жилищников, копов, грабителей, а теперь – наркодилеров. Живешь в разочаровании и мучениях, слишком жарко летом и слишком холодно зимой, выживаешь в квартирах с дешевыми плитами, которые не греют, и туалетами, которые не смывают, и свинцовой краской, которая осыпается хлопьями со стен и травит твоих детей, живешь в ужасных мрачных коробках, построенных для итальянцев, прибывших в Америку работать в доках, где не осталось катеров, кораблей, танкеров, мечты, денег и возможностей, как только заявились цветные и латиносы. И во всех бедах Нью-Йорк винит тебя. А кого винить тебе? Ты сам решил поселиться здесь, в этом суровом городе с суровыми людьми, в финансовой столице мира, в краю возможностей для белого человека и тундре угасших грез и пустых обещаний для любого, кому хватит глупости поверить шумихе. Сестра Го смотрела на кружок своих соседей и в этот миг увидела в них то, чего никогда не видела раньше: они крошки, мелочи, сахарная пудра на печенье, невидимые разбросанные точки на жаровне обещаний, изредка возникающие на бродвейских сценах или в бейсбольных командах со слоганами вроде «Надо верить», когда на самом деле во что тут верить, кроме того, что один цветной – хорошо, два – уже двадцать, а три – закрывай лавочку и туши свет; все в Коз-Хаусес жили нью-йоркской мечтой, глядя на статую Свободы – гигантское медное напоминание, что этот город – перемалывающая фабрика, измельчавшая мечты бедняка хуже любого хлопкозавода или поля сахарного тростника на Юге. А теперь пришел героин, чтобы снова сделать из их детей рабов – рабов бесполезного белого порошка.

Она оглядела их, друзей своей жизни, смотревших на нее. А ведь они видят то, что увидела она, поняла сестра Го. Она прочла это по их лицам. Им никогда не победить. Игра подстроена. Злодеи одержат победу. Герои погибнут. В следующие дни их будет угнетать, как мать Шапки рыдает над гробом сына. На следующей неделе или, может, в следующем месяце ее место займет какая-нибудь другая мать, выплакивая скорбь. А потом еще одна. Они тоже видели будущее, понимала сестра Го. Все это будет продолжаться вечно. Как же все мрачно.

Но тут она подумала, что время от времени появляется проблеск надежды. Всего точка на горизонте, щелчок по носу великана, отправляющий его кувырком в нокаут, – что-то, что скажет: «Знаешь, что, гад ты такой, я – божье дитя. И я. Всё. Еще. Здесь». В это мгновение она ощутила божье благословение, поблагодарила Его от всего сердца, ибо тут же узрела этот проблеск и в лицах друзей, увидела: они поймут то, что она расскажет о человеке, блуждавшем среди них большую часть своей взрослой жизни, о том, у кого лимфоузлы в восемнадцать лет разрослись до размеров игровых шариков, кто шатался со скарлатиной, болезнью крови, острой вирусной инфекцией, эмболией легких, волчанкой, трещиной в глазнице, двумя приступами полноценной взрослой кори и несколькими периодами гриппа, чье проспиртованное тело пережило за год больше операций, чем большинству из них выпадает за всю жизнь, и она была благодарна, что Господь милосердный даровал ей шанс и трезвую память, чтобы поделиться открытием с ними, поскольку в глубине души видела в этом доказательство, что Бог вечно щедр в Своих дарах – дарах надежды, любви, истины и веры в нерушимость добра во всех людях. Если б она могла, то встала бы с рупором на крыше семнадцатого корпуса и протрубила бы эту истину на весь жилпроект.

Но она знала: достаточно будет рассказать и этой компании. Знала, что истина разойдется далеко.

– Сосиска жив, – сказала она. – Его ранили, но он еще жив. Он в больнице.

– А Пиджак? – спросила Бам-Бам.

Помещение накрыло одеяло молчания.

Сестра Го улыбнулась.

– Что ж, это та еще история…

* * *

Катоха и три офицера шли мрачным строем через двор к патрульной машине. Не прошли они и пяти шагов, как их остановил неожиданный звук из подвальной котельной. Они приросли к месту и прислушались. Звук быстро утих, и скоро копы снова двинулись, в этот раз медленнее.

Один из следователей поравнялся с Катохой в хвосте отряда.

– Катох, не понимаю я этих людей. Они же варвары.

Тот пожал плечами и продолжал идти. Он знал, что будут стратегические собрания, и звонки из офиса мэра, и записки из нового подразделения бюро по борьбе с наркотиками в Манхэттене. Напрасная трата времени. И в конце концов все равно останутся те, кто скажет, что нет смысла тратить деньги и силы на висяки в жилпроектах. И только что три других копа слышали то же, что и он, и доказать начальству, что дело нужно довести до конца, станет только сложнее, ведь три офицера услышали из котельной нечто возмутительное – невообразимое для любого, кто не прослужил в Коз-Хаусес двадцать лет, как он.

Это был смех.

19. Подстава

В два ночи Джо Пек свернул на своем здоровенном ГТО с включенными фарами дальнего света прямо в док с вагоном Элефанти. Как обычно, приехал Пек не вовремя. Как раз в самый разгар операции, когда Слон стоял у дверей вагона и внимательно пересчитывал последние из тридцати четырех новеньких телевизоров «Панасоник», которые четверо его людей торопливо таскали из причалившего катера в кузов грузовика «Дейли ньюс». Грузовик на эту ночь «позаимствовал» в одиннадцать часов у типографии на Атлантик-авеню один из его людей – водитель газеты. Вернуть машину надо было к четырем, когда выйдет утренний выпуск.

Фары Пека мазнули по доку и застали врасплох двоих из бригады Элефанти, поднявших ящик. Они, засуетившись, с трудом уволокли ящик в тень. Их заполошные движения привлекли внимание нервного капитана, который не заглушал дизельный двигатель. Не успел Элефанти сказать и слова, как капитан дал отмашку матросу, тот дернул узел швартова, и катер без огней быстро отчалил в гавань, растворяясь в ночи с последними двумя «Панасониками» на борту.

Пек выскочил из машины в ярости, налетел на Элефанти у дверей вагона.

– Никогда еще такого не видел, – прохладно сказал Элефанти. Ни к чему начинать потасовку с Джо прямо сейчас, пока загружают и готовят к отправке грузовик. Как бы то ни было, деньги прежде всего.

– Чего не видел? – потребовал знать Пек.

– Не видел, чтобы кто-нибудь так быстро отшвартовывал катер. Одним махом.

– И что?

– Там остались два последних телевизора, – сказал он. – Я заплатил за тридцать четыре. Получил только тридцать два.

– Я покупаю последние два, – сказал Пек. – Надо поговорить.

Элефанти посмотрел на грузовик. Последний телевизор погрузили, кузов закрыли. Он дал знак своим людям, чтобы отправлялись, потом вошел в вагон и сел за стол. Пек последовал за ним и устроился в кресле рядом, закуривая «Уинстон».

– Ну что у тебя теперь? – спросил Элефанти. Он видел, что Пек все еще бесится. – Я уже сказал, что не согласен на ливанскую поставку.

– Я насчет другого. На хрена ты запорол мою поставку?

– О чем ты?

– Ты что, хочешь, чтобы я срал куриными яйцами стоя? Томми, я теперь и своим волосатым хреном шевельнуть не могу. На меня насели копы.

– Из-за чего?

– Из-за фигни в рыбацкой гавани, на причале Витали.

– Какой еще фигни?

– Хватит мне лапшу на уши вешать, Томми.

– Если хочешь говорить загадками, Джо, устраивайся в цирк. Я не въезжаю, о чем ты.

– Твой мужик… старик, он пошел вразнос вчера вечером на причале Витали. Застрелил троих.

Элефанти подбирал ответ осторожно. За годы практики он научился изображать невинность и сохранять непрошибаемо каменное лицо, когда нужно. В его мире, где во вредные условия труда входило трупное окоченение, всегда лучше прикинуться, что ты не в курсе, даже если в курсе. Но в данном случае он ума не мог приложить, о чем толкует Джо.

– Какой еще старик, Джо?

– Кончай меня доводить, Томми!

Элефанти закрыл дверь вагона, потом развязал галстук, бросил на стол и достал из ящика стола бутылку скотча «Джонни Уокер» и два стакана.

– Выпей, Джо. И расскажи все путем.

– Не разыгрывай бармена, Томми. Думаешь, я гребаный телепат? Что творится у тебя в башке? Крыша отъехала?

Элефанти чувствовал, как быстро истончается терпение. Джо умел играть на его нервах. Он взглянул на Пека со спокойной мрачностью.

Пек заметил, как изменилось его лицо, и быстро остыл. Когда Элефанти злился, он становился страшнее вуду.

– Полегче, Томми. У меня проблемы.

– Пресвятая Дева, объясни еще раз, в чем дело, Джо? – спросил Элефанти.

– До ливанской поставки осталось девять дней, а я в жопе. Пришлось просить Рэя с Кони-Айленда принять по…

– Не хочу об этом знать.

– Томми, ты дашь договорить? Ты знаешь старую лакокрасочную фабрику, у которой мы раньше купались? Старый причал Энцо Витали? Твой старикан, твой стрелок, положил там вчера трех человек.

– У меня нет никакого стрелка-старикана, – сказал Элефанти.

– Скажи это трупу, который прилег передохнуть с пулевыми отверстиями в роже. Теперь копы от меня не отстанут.

– Ты можешь выйти из метро на свет божий, Джо? Вчера я никого не посылал на причал Витали. Мы всю ночь готовились принять этот груз. Тридцать четыре телевизора из Японии – пока ты не приехал. Уже тридцать два. Два последних теперь на дне гавани.

– Я же сказал, что заплачу.

– Оставь деньги себе на стрип-бар, чтобы сходить в следующий раз, когда у меня будет поставка. Упростишь мне жизнь. Впрочем, я рад, что ты пришел. Показал мне то, что я уже знал: этот капитан катера – гнида, как я и думал.

– Значит, ты никого не убивал?

– Я на кого похож, Джо? Ты думаешь, мне хватит дурости поджечь деньги в собственном кармане? Зачем мне надо, чтобы копы перетряхивали доки, если у самого поставка на следующий же день? У меня свой бизнес.

Гнев Пека поутих. Он потянулся к стакану и налил себе «Джонни Уокера». Сделал большой глоток, потом сказал:

– Помнишь того пацана? Умника, который работал на меня в Коз-Хаусес? Которого подстрелил тот дедок? Короче, вчера дедок вернулся со вторым дедком, чтобы довести дело до конца. Они вдвоем снова стреляли в пацана – не добили, если можешь себе представить. Скорее у киллеров мозоли вырастут, чем этот пацан откинется. Но они убили одного из его бригады. Одного старика зацепило. Второй – кажется, твой, – тоже помер, как я слышал. Плавает где-то в гавани. Завтра копы будут его вытаскивать.

– Почему ты называешь его моим? Я его даже не знаю.

– Должен бы. Он твой садовник.

Элефанти заморгал и выпрямился.

– Ну-ка, еще разок.

– Старик. Который подстрелил пацана и которого выбросили в гавань без твоего приказа. Он твой садовник. Работал у тебя по дому. У твоей матери.

Элефанти помолчал. Таращился в стол, потом оглядел помещение, словно ответ на новую проблему прятался где-то в закоулках старого отсыревшего вагона.

– Не может быть.

– Может. Мне это напела пташка из «семь-шесть».

Элефанти прикусил нижнюю губу, задумался. Сколько раз он просил мать думать, кого она пускает за порог? Наконец сказал:

– Этот старый алкаш никого не мог застрелить.

– Но взял и застрелил.

– Это старик столько пьет, что слышно, как у него в брюхе плещет. Да этот мудень на ногах не стоит. У него литровая банка вместо рюмки.

– Ну, теперь он может пить сколько хочет. Воду в гавани.

Элефанти потер лоб. Налил себе еще и выхлебал. Надул щеки, потом тихо выругался:

– Сука.

– Ну?

– Я тебе отвечаю, Джо. Впервые об этом слышу.

– Ну да. А я бабочка за рулем «ягуара».

– Клянусь отцовской могилой, я впервые об этом слышу.

Пек налил себе еще «Джонни Уокера». Это довольно серьезное отрицание: он никогда не слышал, чтобы Слон поминал покойного папашу. Все знали, как Слон был близок с отцом.

– А мне все одно жопа, – сказал Пек. – Копы обшаривают весь причал Витали. И угадай, где Рэй собирался принимать доставку?

Элефанти кивнул. Причал Витали был бы хорошим выбором. Заброшенный. Пустой. Глубокий. Док вполне еще рабочий. И в самом деле жопа.

– Когда приходит товар из Ливана?

– Девять дней.

Элефанти быстро соображал. Теперь он видел проблему – или ее зачатки. «И снова, – думал он, – Джо подложил мне свинью». Стрельба приведет – уже привела – копов. Он осознал, что единственная причина, почему его не накрыли сегодня, в том, что капитан ночной смены в «семь-шесть», которому он регулярно давал на лапу, – хороший ирландец и держит слово. Элефанти уже пытался до него сегодня дозвониться и не смог. Теперь понятно почему. Бедолага, небось, вертелся, как осьминог, чтобы не дать патрульным машинам и следователям из убойного прочесать его док, и наверняка боялся взять трубку, думая, что за него уже взялся отдел внутренних расследований. Такой беспредел – твою мать, трое убитых – притягивал газеты и пристальное внимание полицейского штаба на Центр-стрит. Ни один лейтенант или капитан участка не сможет отбиваться долго. Элефанти запомнил на будущее выписать капитану премию за старания.

– К тому времени все уже остынет, Джо.

– Ну конечно. А мудила из Бед-Стея, что позарился на мою территорию, сейчас как раз на мирной конференции, – кипел Джо.

– Может, это он за всем стоит.

– Вот я и пришел спросить. Думаешь, твой старик работал на него? Он из таких?

– Я его не знаю, – сказал Элефанти. – Мы разговаривали всего раз. Но он бы не смог такое выкинуть. Он старый, Джо. Дед до того допился, что слышит послания от своей жены с того света. Он… – Элефанти замолк. Хотел сказать «дьякон в церкви», но до сих пор толком не знал, что это значит. Старикан ему рассказывал, но в горячке событий это вылетело из головы.

В мысли ворвался хриплый голос Пека.

– Он – кто?

– Синяк, Джо. Пьянь, чтоб его. Такой окосевший, что в слона в ванной не попал бы. Не говоря уже о людях на причале Витали посреди ночи. Как старый хрыч замочит двух молодых отморозков, которые наверняка сопротивлялись и отстреливались в темноте? Да он чуть не падал на ходу. Он садовник, Джо. Копается с травами. Вот почему его наняла мать. Сам знаешь, как она у меня сходит с ума по травам.

Пек задумался.

– Ну, ей понадобится новый садовник.

– Я и не знал, что у него какие-то терки с этим пацаном. Как его зовут? Того, кто все это заварил?

– Клеменс. Димс Клеменс. Честный пацан. Ничего он не заваривал.

Элефанти выслушал с иронией. Честный пацан. Наркодилер. Ничего не заваривал.

– А старика? – сказал он. – Его как зовут?

– Это я тебя спросить хотел. У тебя что, денег до хера, раз не помнишь, кому платишь?

– Ему платила моя мать! Не помню я его имя. Он служит вон в той церкви, – Слон кивнул через плечо на соседний квартал, где стояли Пять Концов. Потом добавил: – Он дьякон.

Пек озадачился.

– А что делает дьякон? – спросил он.

– Яйца разносит, в баре по счетам платит, спагетти замешивает – почем я знаю? – сказал Элефанти. – Это сейчас не главный вопрос. Вопрос – кто за этим стоит. На твоем месте я бы спрашивал именно это.

– Знаю я, кто за этим стоит. Гребаный ниггер из Бед-Стея, Банч Мун хоч…

– Я не хочу слышать имен, Джо. И не хочу больше слышать ни о каких поставках. Это твое дело. Мое дело – в этом доке. Это все, что меня заботит. Я могу работать с тобой, если тебе нужен мой док. Не более. И теперь выходит, из-за этой фигни на Витали я на время стану радиоактивным.

– И что будет дальше? – сказал Джо.

– У меня есть пара пташек в «семь-шесть». Тоже завел себе пару муравьев в этом муравейнике. Узнаю, что случилось.

– Мы знаем, что случилось.

– Нет, не знаем. Этот хер был такой старый, что даже бухал через трубочку. Он не может застрелить двух молодых дилеров. Даже при помощи второго старика. Эти дилеры – они резвые и сильные. Тот, кто скормил тебе эту басню, ошибается.

– Со мной говорил коп.

– Некоторые дуболомы в «семь-шесть» не смогут заполнить обратный адрес на конверте. Эти пацаны не стояли на месте, если только их не связали. Джо, шпана из Коза, которая толкает дурь, – здоровые, сильные пацаны. Я ходил смотреть, как они играют в бейсбол против Вотч-Хаусес. Ты их видел когда-нибудь без рубахи? И они дадут старику – двум, если их там было двое, – связать их и расстрелять? Те могли бы их кончить, только если эти пацаны там тискались, как мальчик с девочкой. – Он помолчал, задумался. – Да, могу представить. Если два подростка обжимались или еще что, то да. Такое могу представить.

– Что-то там было про девочку.

– Где?

– Так говорила моя пташка из «семь-шесть». Он читал рапорт. Говорит, в рапорте о девушке нет ни слова. Но о ней упоминали.

– Кто упоминал о девушке?

– А, вот что я забыл тебе сказать. В «семь-шесть» вернулся Катоха Маллен.

Элефанти помолчал, потом вздохнул.

– Надо отдать тебе должное, Джо. У тебя беда не приходит одна. Я думал, Катоха уехал.

– Я-то чем виноват? – сказал Джо. – Катоха и уехал. Мой человек говорил, Катоху перевели в «один-ноль-три» в Квинсе, но там он наехал на капитана, когда пытался разыгрывать суперкопа, и его разжаловали из следователей обратно в патруль. Он сержант или что-то вроде того. Говорят, Катоха отдельно просил ребят на патрульных машинах искать девушку-стрелка. Сказал, мол, в доке была девушка.

– Откуда он это узнал?