– Ты не говорил, что мертвых нельзя называть.
Никаноров — лёгок на помине — как раз появился в дверях.
– Не говорил, да, но так будет неинтересно. Если она умерла, тебе с ней по-любому ничего не светит.
— Юлия! Немедля сюда!
– Спорный вопрос.
— Гражданин! — Эльвира Николаевна была женщиной боевой и решительной. У неё даже секретари райкома по струнке ходили. — Вы кто такой? По какому праву пытаетесь тут схватить ребёнка? Вы кто, отец?
– К тому же Диане ты, может, и понравился бы, – предположил я. – Непредсказуемый у нее был вкус. Я о другом. Допустим, у тебя есть деньги, ты богат, вращаешься в тех же кругах, обедаешь в тех же ресторанах… А эти женщины тебя все равно пошлют! Даже если ты последний мужчина на земле и лежишь голый у них в постели.
— Дядя! — рявкнул Никаноров.
– Под это определение подходит любая женщина.
— У ребенка есть мать. Без её разрешения никакие «дяди» никуда никого не поведут. — Эльвира Николаевна загородила собой перепуганную Юльку. — А будете тут буянить — враз милицию вызову.
Никаноров подался назад.
– Ерунда. Ты в курсе, что у тебя заниженная самооценка?
— Гражданочка. Вы не понимаете. Девочка растёт без отца, я её его заменяю…
– Ладно, – смирился Уоллес. – Поехали. На пятом месте та актриса из «Пиратов Карибского моря». Она бы со мной точно не трахнулась. На четвертом… как ее там… та русская теннисистка, она бы точно со мной спать не стала…
— Что-то я вас, гражданин, ни разу на родительских собраниях не видела, — отрезала директор. — Покиньте помещение, немедленно. А ты, Юля, не бойся. Я сама тебя домой провожу. Посидишь у меня в кабинете, уроки сделаешь. Маме твоей я сообщу.
– Шарапова?
– Ну! С ней мне ничего не светит. На третьем месте женщина, которую я хотел бы трахнуть, но шансов у меня ноль… Короче, твоя мать.
…Юлька всё рассказала ученикам Николая Михайловича. Стас выслушал её и сказал:
– Что?! Мама? Моя мама?
— А давай-ка мы с тобой порадует полковника Петрова. Пусть его контора теперь с Никаноровым разбирается.
– Да. Извини. Я никогда не говорил, что она у тебя сексуальная?
— Нельзя, — вздохнул Миша. — А если машину найдут? Или записи? Или сам Никаноров, как говорится, «расколется»?
– Мерзость какая.
И все посмотрели на Юльку.
– Вот поэтому-то ваша мать, мистер Мэдден, на третьем месте, несмотря на тот факт, что вы некогда проехались у нее по влагалищу. Впрочем, если наденет халатик медсестры, она даже на второе место может выбиться.
— Машину его надо уничтожить, — вдруг вырвалось у неё холодно-яростное. — А его самого…
– С мамой тебе точно ничего не светит. Ничего.
— В дурдом его, вот куда, — буркнул Паша. — А машину найти и впрямь надо. И спалить. Нечего никаноровым всяким по потокам шляться, революции устраивать!
– Вот именно, – устало подтвердил Уоллес. – Именно поэтому она в моем списке.
Хотя прямых доказательств не было, но никто из сотрудников не сомневался, что в Петербурге 1914-го не обошлось без «дяди Сережи».
Я вздохнул.
— А другую машину они не смогут построить? — забеспокоилась Юлька.
– Знаешь что? Надо нам больше на людях бывать, а то жизненные силы утекают.
— Если Никанорова и впрямь в палату номер 6 упекут, то восстанавливать там будет некому, — убеждённо сказал Стас. — Я немного с его группой был знаком. Там историки. Убеждённые, э-э-э, коммунисты. Без Никанорова не справятся, я уверен. Он любил всё держать в своих руках. А даже если записи и есть, то это не транзисторный приёмник, так просто, по схемке, не спаяешь.
– Какие такие силы?
— Когда мы уйдём, тут не должно ничего остаться, никаких материалов, — кивнул, соглашаясь, Михаил. — Чтобы нипочём не смогли бы восстановить.
– Слышал, как говорят на Таити? «Пожри жизнь – или жизнь пожрет тебя».
— А… вы тоже? — беспомощно пролепетала Юлька. — Я слышала, но думала… надеялась…
– И что это значит?
Двери захлопывались одна за другой. Она останется тут совершенно одна.
– Сам посуди. Мы день за днем делаем одно и то же. Мы даже говорим то же самое.
— И мы тоже, — кивнул Стас. — После всего, что Эн-Эм рассказал… и что ты нам поведала, Юля… Что нам тут делать? А там — непочатый край работы! Сделать Россию самой сильной, самой богатой, самой процветающей — разве это не достойная цель? Так долго был полный запрет на усовершенствования… на серьёзное вмешательство…
Уоллес сделал большой глоток, поставил бокал и долго смотрел, как в нем колышется пена.
— Разве что вот Пушкина спасли, — буркнул Миша.
– Наверное, поступать надо по ситуации.
— А Лермонтова не сумели… — вспомнила Юлька.
Уоллес отошел в туалет, а я взял еще пива.
— Да, не смогли… но всё равно, нельзя было нарушать целостность потока — так мы тогда думали. Потому что хотели этот исправить.
– Не смотри, – прошептал Уоллес, вернувшись. – Сказал же, не смотри! Там сидит какой придурок, пялится на тебя. Как будто хочет убить.
— А этот уже, похоже, не изменить…
Я обернулся. За столиком у окна сидел Гавкер. В пестрой рубашке с коротким рукавом, тщательно причесанный, с золотым кулоном на шее. Мой недавний обидчик сидел, курил и взирал на бокал с пивом. Рядом сидела противная толстуха с рыжими прядями в волосах и лицом, словно отлитым из бетона. Наверное, жена. Они с Гавкером были просто созданы друг для друга.
— Теми способами, что Эн-Эм думал — нет, не изменить, Стась. Потому мы, Юленька, и уходим.
Гавкер и впрямь бросал на меня смертоубийственные взгляды. Жена от него не отставала.
— А как же… родители? Дети?
– Че-ерт, – простонал я.
— Мы все холосты, — сказал Стас. — А родители… мои, например, на Камчатке. Вижу их раз в год. Но уж раз в год-то выберемся, нет?
– Что? – насторожился Уоллес.
— Само собой, — кивнул Михаил. — У меня вот только мама… в Ташкенте. Но у меня братья и сёстры есть, племянники… Ей одиноко не будет. А их я тоже раз в год видел. Письма разве только, ну так письма передадим.
– Это тот самый парень.
– Который попал в тебя кирпичом?
— Главное, чтобы комитетские до новой базы не добрались, — вступил Паша. — А у меня родители умерли, так вот получилось уж, Юля.
– Нет.
— Простите… — пробормотала Юлька, опуская голову.
– Который книгу поджег?
– Нет. Тот, который избил меня за то, что я его сына от какого-то мальчишки оттащил.
— Это давно было, — спокойно сказал Паша. — Авиакатастрофа. В общем, мне тут без Эн-Эм и ребят — совсем делать нечего. Так что мы все пойдём. Как базу докончим — так, чтобы никакая контора глубинного бурения не добурилась бы.
– Скажем прямо, – усмехнулся Уоллес, – ты у нас личность известная.
— А ты, Юль, поговорила бы с мамой, — посоветовал Стас. — Глядишь, и она захочет.
Я попытался привлечь внимание бармена, но он был занят молоденькой официанткой.
— А если она Юлю в больницу сдаст? — заспорил Михаил.
– Вот твой шанс, – шепнул Уоллес.
— А как мы там без Юли? Машины это хорошо, но вот так, как она — никто не умеет!
– Какой еще шанс?
— Вы про Никанорова не забыли, товарищи мушкетёры? — насмешливо осведомился Стас.
– Говоришь, он тебя в тот раз врасплох застал? А теперь ты застань его врасплох! Давай иди и врежь ему.
— Я не забыла, — сказала Юлька. — Вот только думаю, что добраться до машины его вы не сможете.
– Уоллес, он на меня в упор смотрит. Как я застану его врасплох?
— Это ещё почему? — дружно возмутились Стас, Паша и Михаил.
– Я просто предложил.
— Не подпустит он никого к ней, я ж его знаю.
– У меня другое предложение: допивай. Мы уходим.
— А как тогда?
Мы вышли, Гавкер с женой последовал за нами. Толстуха погрозила Уоллесу кулаком:
— Я вот что думаю… — И Юлька заговорила.
– Ты грабли-то не распускай!
– Простите? – переспросил Уоллес.
Петербург, 1915, декабрь. Ресторан «Вена», Малая Морская, дом 13/8
Этого оказалось достаточно. Жена Гавкера схватила моего друга за волосы и принялась его бить. Уоллес изо всех сил пытался вырваться. Гавкер хохотал, его гнилые зубы поблескивали от пива и слюны.
– Дура! – крикнул он наконец жене. – Другой!
Вновь открывшаяся по прежнему адресу «Вена» гуляла шумно и весело, хоть и без модных всегда цыган (эти пели-плясали на Островах). Вот и сейчас — время к полуночи, приехала «богема».
Впрочем, толстухе было плевать, с кем драться. Уоллес побежал, она рванула за ним. Ее жирный живот колыхался под платьем, больше всего похожим на огромную оранжевую палатку. На тихой улочке в приличном районе выглядело это все довольно дико.
Сдвинуты столики, за ними — всё сплошь известные личности, иные — в военной форме, с орденами. Во главе — Аркадий Аверченко, в неизменном своем pince— nez, с высоко зачёсанными назад волосами, в руках — знаменитая его пивная кружка, именная, уцелевшая во всех передрягах.
Гавкер осклабился.
– Канай отсюда, усек?
Сидят вокруг те, кто составлял славу «Сатирикона», Саша Чёрный, Тэффи, Дон Аминадо — у последнего рука на перевязи, воевал, прошёл весь путь корниловской дивизии. Сидят и другие, правда, несколько стульев пустуют. Их никто не занимает — словно ждут, что старые товарищи ещё появятся…
Он резко шагнул ко мне, я отшатнулся и чуть не упал. Гавкер рассмеялся.
И там же, среди «сатириконцев» затесался(и отнюдь не потерялся) наш старый знакомый — Яша Апфельберг, рядом с массивным Куприным. Куприн за что-то горячо благодарит Яшу, а тот лишь смущённо краснеет:
Я побежал за Уоллесом. Толстуха тем временем ухватила его и пыталась свалить на землю. Уоллес вывернулся и ударил ее. Жена Гавкера покачнулась и упала спиной на ограду. Я оглянулся: за нами с громкими воплями гнался Гавкер. Мы с Уоллесом побежали со всех ног.
— Да что вы, Александр Иванович! Я ж так, всего лишь чуть-чуть пособил… ну, сыскались и у меня в че-ка знакомые, так у меня полгорода знакомых, Александр Иванович!
Уоллес весил больше, чем я, да и спортивной формой не отличался. Вероятно, поэтому он и попался толстухе. Гавкер, который бегал хуже нас обоих, догнал Уоллеса на углу, стукнул разок, да и отпустил. Остановиться мы решились только через четыре улицы. Переглянулись и захохотали. Не то чтобы нам было смешно. Смешного тут было мало. Это был смех отчаяния.
Куприн лишь качает головой.
Я оглянулся. В тусклом свете фонарей на асфальте выделялись темные пятна, как будто кто-то из нас испачкал ноги в масле. Я оглядел Уоллеса: он шел неуверенно, через шаг спотыкался. Тут я понял, что темная жидкость течет у него из бока.
— Кабы не ты, Яша, сидеть бы мне не здесь, с вами, а лежать… на Кронверке, где великих князей расстреляли…
Яша скромно улыбается. На коленях у него весьма непосредственно устроилась красивая молоденькая дама, в которой почти невозможно узнать прежнюю товарища Сару, сотрудницу отдела печати питерской ВЧК… Она обнимает Яшу за шею, смеется.
Уоллеса пырнули небольшим ножом чуть повыше правого бедра. Рана неглубокая, однако зашивать все равно пришлось. Рано утром, когда мы добирались домой из травмпункта, Уоллес мне заявил:
Аверченко встаёт, в руках у него какие-то листки.
– Я, наверное, некоторое время по барам ходить не буду.
— Господа, господа!.. Вот послушайте, набросал тут кое-что…
– С ума сошел! – возмутился я. – Если случилось что-то дурное, надо сразу же компенсировать положительными эмоциями.
Он начинает читать и все обращаются в слух.
– Согласен, – кивнул Уоллес. – Просто с тобой не хочу никуда ходить.
– Шутишь?
— «С грохотом, стоном и визгом несется с теплого юга на холодный север огромная железная птица, дымящая и пыхтящая с натуги, несется, как бешеная, на север — вопреки инстинкту других птиц, которые на зиму глядя тянутся не с юга на север, а с севера на юг. И чрево той птицы, этой первой ласточки, — которая сделает весну, — набито битком разным русским людом, взор которого, как магнитная стрелка, обращён к северу, а на лице написана одна мысль, звучащая в такт лязгу колес: „Что там? Что там? Что там?“…
– Ничуть. Рядом с тобой небезопасно, Марк. Тебе катастрофически не везет. Если честно, по-моему, ты проклят.
Там у них все! Жены, оторвавшиеся от мужей, мужья от жен, дети от родителей, там десятки лет свивавшиеся гнезда, там друзья, привязанности, дела и воспоминанья — там все что было так прочно налажено, так крепко сшито — и целый год, считай, никто не имел ни слуху, ни духу: „Что там, что там, что там?“…»1.
Аверченко читает отлично. С чувством, но одновременно и с какой-то почти неуловимой самоиронией. Его слушают. И только нетерпеливый Яша что-то шепчет на ухо лукаво улыбающейся даме у себя на коленях.
Назавтра было воскресенье. Я обедал с родителями. Они по-прежнему жили в доме на мосту Кью – в доме, где я вырос. У дома, как и раньше, стоял фургон-холодильник, а на обед по выходным подавали первосортное мясо, ведь у папы свой мясной магазин, «Еда Мэддена». Я пришел к часу. Мама поцеловала меня, а папа с Томом (они уже сидели за столом) что-то проворчали. Том – мой брат, младше меня на два года. У нас отличные отношения, но общей темы для разговора мы до сих пор не придумали. Том работает у отца; спит и видит, как дело перейдет к нему.
В шумной и веселой «Вене» никто не озирается по сторонам. И никто не обращает внимания на хорошо, но без вычурности одетую молодку в коротком полушубке и цветастом платке. Она решительно тащит за руку могучего сложения мастерового, правда, тоже во вполне приличном пальто с меховым воротником.
Родители спросили, откуда у меня шишки. Я рассказал про Гавкера, а о Каро упоминать не стал. Мама с папой так и не простили ей моих провалов на экзаменах. Рассказал я и про безалаберного полицейского.
– А ты на что надеялся? – усмехнулся папа. – На страстный поцелуй?
— Вот он, изменщик! — молодка оказывается рядом с Яшей. Аверченко останавливается, глядит спервав с недоумением, но затем начинает хохотать — потому что молодка в полушубке, не тратя время даром, удалым взмахом, точно заправский кулачный боец, отправляет визжащую даму с колен Яши Апфельберга в самый настоящий «нокаут», как сказали бы любители английского бокса.
В качестве иллюстрации своих слов отец высунул язык и совершенно непристойно поводил им.
Шум, крики, мастеровой пытается было остановить молодку, но та хватает со стола тарелку с недоеденным Яшей жарким, после чего со всего маху опускает нежный фарфор прямо на голову бывшему товарищу, а ныне — вполне себе господину Апфельбергу.
– Морис! – возмутилась мама.
— Даша! — слабо пискнул означенный господин. — Дашенька, милая, я сейчас всё об…
– Что ж, видимо, он не сознает, что подразумевает под собой сущность мужчины.
Бац! — и об голову Яши разлетелся уже графинчик тонкого стекла.
(Вы, наверное, удивлены, что простой лондонец из рабочих употребляет слово «сущность» или «подразумевать», но мой отец полон неожиданностей.)
— Я тебя, изменщик, давно уже заподозрила! Ишь, речи умные он со мной, видите ли, вести не может! «Ровня мне нужна», так, милок?! Ну, я тебе покажу ровню!..
– Дай-ка угадаю… – Братец принялся накладывать на тарелку жареную картошку. – Ты его просветишь.
— Даша! — вмешался наконец мастеровой. — Пошли отсюда, Даша!
О, такие разговоры были папиным коньком.
Писатель Куприн только качал головой, глядя на происходящее. Тэффи аж вскочила на стул, чтобы лучше видеть. Саша Чёрный аплодировал.
– Да, ему надо учиться. Если тебя ударили, надо ударить в ответ. И нечего в полицию жаловаться. Можно подумать, полиция кому-то помогла.
— Мы, казачки, изменщикам не спускаем! И спасибо скажи, что у меня скалки под рукой не нашлось!..
С тех пор, как я в подростковом возрасте открыл для себя Ника Хорнби, меня не покидало желание укрепить связь с отцом. До сих пор мне это не удавалось. Он не понимал, с какой стати мне продавать букинистические книги, а я не понимал, зачем всю жизнь проводить среди сосисок.
Яше досталось изрядно, по виску стекала кровь. Его дама кое-как сумела подняться — Даша расквасила ей нос.
Я протянул тарелку за добавкой, рука дрогнула, и горячая подливка плеснула мне на пальцы.
— Какой пассаж! — воскликнул Аверченко. — Дарья, уважаемая, прошу вас, остановитесь!.. Пожалейте этого бедолагу, он уже достаточно наказан!..
Брат рассмеялся.
Мастеровой гневно фыркнул.
– Пальчик! – Он звал меня так с самого детства, с тех самых пор, как мой недостаток проявился впервые.
— А нечего было казачку обижать!
Полтора года назад я решил избавиться от проблемы и, не сказав никому, обратился к врачу. Терапевт заявил, что неуклюжесть происходит от глубинной неуверенности в себе. Якобы корни болезни уходят в детство. Когда родился брат, он занял мое место в сердце матери. Может, это все и правда, но суть не менялась. Я очень неуклюж.
– У каждого в жизни своя битва, – продолжал отец. – Полагаться можно только на себя. Твой дед работал на каменоломне. День за днем он дробил каменные глыбы огромным молотом. Вот это были мужчины! Женщин там не было, не под силу такая работа женщине. Дед о своих чувствах никому не говорил. Возможно, он иногда плакал. Даже если и так, этого никто не видел. Именно так и поступает настоящий мужчина. Исполняет свой долг. Стискивает зубы и делает дело.
— Верно! — поддержала его вдруг Тэффи. Резво, несмотря на свои сорок три года, спрыгнула со стула, подбежала к рабочему, схватила за рукав. — Казачек обижать нельзя! Милостивый государь, вы имеете честь знать эту нашу Брунгильду?
— А ты на Мишу не заглядывайся! — отрубила Даша, презрительно пихнув Яшу на прощание. — Не по тебе он!.. Идём, Михайло!..
Я принял папин совет близко к сердцу и решил заняться карате. Мысль о самообороне давно витала в моей голове, но если бы не недавние унижения, я бы еще долго собирался. Тренера звали Ленни Фьюри. В рекламе было сказано, что он член национальной ассоциации «Шотокан». Не знаю, хорошо это или плохо.
Аверченко меж тем уже успокаивал мэтрдотеля и официантов.
Я доехал на поезде до нужной станции и нашел душный спортивный зал – там и проходили занятия. Я надеялся на некоторую восточную таинственность… увы, реальность разочаровала меня. Удары, крики – и никакого налета мистицизма.
— Всё в порядке, всё хорошо, убыток покроем!.. да, и принесите полотенец, не видите — голову рассекли человеку!..
Ленни оказался крепким парнем примерно моего роста. Оттопыренные уши, странной формы голова. Вместо того чтобы декламировать: «Как волны обтачивают гальку, так дух воина стремится к доблести», он орал: «Ты, держи ногу прямо!» или: «Ты! Десять отжиманий! Живо!»
Ленни окликнул меня в раздевалке после занятий. Голос у него был такой, словно курил он с трех лет.
— Эх, Михайло, что ж делать-то теперь мне… с чем пришла, с тем и ухожу… Да только и идти-то особо некуда. В Питере никого, в станице родня не примет…
– Эй, у тебя хреновое чувство равновесия. Согласен?
— Даша, постой… как так вообще вышло-то?
– Да. – Я пожал плечами.
— Да вот так и вышло, Михайло. Заскучал он со мной-то. Я казачка простая, хитростям не обучена. Любить умею, с ухватом на нечистого выйду, хозяйство веду… а вот чтоб умные речи про стихи всякие… это не могу. А Яшке-то изменщику, видать, и впрямь это нужно было. Чтобы он умные слова б говорил, а барышни в рот глядели да восхищались. А я?.. что я… Баба простая да глупая…
– Руками ты бьешь ничего, блоки ставишь нормально, а вот удар ногой – катастрофа. Да или нет?
— Перестань, Даша, ну какая ты глупая! — Жадов не утерпел, взял Дашу за руку. — Ты Яшку любила, холила да лелеяла, выхаживала, пока он раненый валялся. Всё по чести сделала!
– Возможно, вы правы.
— А толку? — горько бросила Даша.
– Я прав. Координация отдыхает. Тебе уже это говорили?
— Какой же тут толк? — развёл руками Жадов. — Не грусти, не в чем тебе себя винить. Молодая, красивая, эх!..
Я кивнул.
— Ну, молодая, ну, красивая, — Даша перестала всхлипывать и явно ожидала продолжения.
– Когда у меня начнет получаться?
— Вот что, — решительно сказал Жадов. — Никуда я тебя не отпущу. Я теперь на «Русском Дизеле» мастер, да ещё и в рабочем контроле состою, в профсоюзе. Идём, у меня остановишься. Дух переведёшь, осмотришься. Тогда и решишь, что делать. Может…
– У тебя? Года через два. И то если до седьмого пота пахать будешь. Понял? Иначе ничего не выйдет. Дело в том, что природных способностей у тебя нет. Вообще. Согласен?
— Да? — заглянула ему в глаза Даша.
– Вы что, пытаетесь от меня отделаться?
— Может, и заметишь кого другого… не хуже Яши… — и он покраснел, словно мальчишка.
– Нет. Совсем наоборот. Я же вижу твои шишки, сынок. Что-то мне подсказывает, что ты не просто так сюда пришел. Достают тебя, да?
Даша отвернулась. И тоже кивнула, быстро-быстро, словно боясь, что он передумает.
Я покорно кивнул.
– И не первый раз? – Ленни сочувственно посмотрел на меня. – Я так и думал. Почти всегда угадываю.
…На свадьбу собрались все александровцы. Вся первая рота — навечно первая; все, кто остался в живых. Служба была в только что отремонтированной корпусной церкви; стояли изрядно поредевшие шеренги александровских кадет и отец Корнилий, совсем не по чину смахивая слезу, венчал молодых.
– Мне надо защищаться, – сказал я. – А я не умею. И двух лет у меня нет.
И над целым генерал-майором Константином Сергеевичем Аристовым венец держал вчерашний его ученик, Фёдор Солонов. А над Ириной Ивановной Шульц — её верная Матрёна, тоже проплакавшая всю церемонию.
Ленни придвинулся ко мне.
– Могу давать частные уроки. Пятьдесят фунтов в час.
Не по правилам, не по чинам — мальчишка с погонами поручика и вчерашняя кухарка; да только с ними пройдено столько, что и сказать нельзя.
– Дорого.
Ленни пожал плечами.
Стоят и родители невесты — крестьяне деревни Глухово не дали разорить скромный «барский» дом наехавшим из города «революционным рабочим» (а в реальности — обычным погромщикам). Ивану Ивановичу Шульцу уже семьдесят четыре, матери, Марии Егоровне, пятьдесят восемь. Тоже плачут.
– Сорок тоже пойдет.
Отца поддерживают младшие братья Ирины Ивановны, Михаил и Дмитрий. У Дмитрия левая рука до сих пор на перевязи, у Михаила нет правой ноги ниже колена — оба брата воевали в деникинской дивизии.
– Когда начнем?
Стоят и Севка Воротников с молодой женой Ксенией, стоит Лев Бобровский, что смотрит на брачующихся с какой-то странной завистью. Стоят Лиза Корабельникова и Зина Рябчикова, держатся за руки и тоже, кажется, плачут.
– Прямо сейчас. Зал оплачен до десяти.
Отец Корнилий вершит службу.
– Я устал, – признался я.
— Имаши ли, Константин, произволение благое и непринужденное, и крепкую мысль, пояти себе в жену сию, Ирину, юже зде пред тобою видиши?
– Это не оправдание.
— Имам, честный отче, — отвечает Две Мишени.
— Не обещался ли еси иной невесте?
Следующий час Ленни мучил меня отжиманиями и бегом. Через двадцать минут мне пришлось выйти – сил совсем не осталось. Когда я вернулся, Ленни не выказал ни малейшего сочувствия. Он подвел меня к груше и велел ударить.
— Не обещахся, честный отче.
– Как в карате?
— Имаши ли ты, Ирина, произволение благое и непринужденное, и твердую мысль, пояти себе в мужа сего Константина, егоже пред тобою зде видиши?
– А ты куда пришел? В фильме сниматься? Пожалуйста, бей, как балерина, только свалишься тут же. Я тебя учу драться. Настоящий бой ничего общего с карате не имеет.
— Имам, честный отче, — твёрдо звучит голос Ирины Ивановны.
– Странно это слышать от человека с черным поясом.
— Не обещалася ли еси иному мужу?
– Бей уже, тебе говорят!
Федору кажется, что чуть-чуть дрогнул голос невесты:
Я со всей силы врезал по груше. Кулак отозвался болью. Ленни вздохнул и показал мне, как правильно бить – так, чтобы вкладывать в удар вес всего тела. Через несколько минут он попросил ударить его, а не грушу.
– Куда?
— Не обещахся, честный отче.
– В живот. Не сдерживайся. Врежь мне от души.
Ленни напряг мускулы, и я ударил его кулаком. Эффект примерно тот же, как если бы я долбил скульптуру работы Генри Мура. Через час, когда я наконец отдал Ленни деньги за занятия, единственным моим желанием было пойти домой и завалиться спать.
— Благослови, Владыко! — гудит низким басом диакон.
— Благословено Царство Отца и Сына, и Святаго Духа, ныне и присно, и во веки веков!..
Я вышел из спортзала. На улице дождь, настроение паршивое. Я точно знал, что, если упорно тренироваться и не забывать о великой цели, лет через пять я смогу одним ударом свалить с ног старуху.
— Аминь! — возглашает хор.
Зонта у меня не было, так что я бежал, стараясь держаться под козырьками домов, а рюкзак тяжело хлопал меня по спине. Сзади бежал какой-то парень в свитере.
Фёдор Солонов держит венец и очень хочет думать, что всё уже кончилось. И что всё ещё только начинается.
На станции я оглянулся, но его уже не было. Угрюмый контролер проверил мой билет. Я перешел через мост, купил в автомате шоколадку и принялся ходить взад-вперед по платформе. На вкус было похоже, будто шоколадка покоилась рядом с телом Рамзеса Третьего чуть не три тысячи лет. Впрочем, голод не тетка, пришлось есть.
Следующий поезд шел в Уимблдон. Наконец на табло загорелась надпись: «ДО РИЧМОНДА». На платформе были еще двое: пышечка в куртке из искусственного меха и мини-юбке и нервный подросток, жутко смущенный намерениями своей подружки.
— Ты, Юля, с ума сошла.
И вдруг сзади на меня обрушился сокрушительный удар. Поначалу я решил, что толстуха застала меня за созерцанием ее ног, похожих на сардельки. Я обернулся: рядом со мной стоял тот самый парень в свитере, его лицо блестело от дождя.
— Точно сошла.
– Эй ты, сволочь! Держись отсюда подальше! – бросил он мне.
— Абсолютно точно.
Только тут я узнал его. Это был Уоррен – последняя жертва Каро.
Стас, Паша и Михаил сказали это почти в унисон.
Сталкиваясь с насилием, я каждый раз пытался пойти по самому разумному пути. Успеха это до сих пор не приносило, но тем не менее.
— А что ещё делать? Вы большие, взрослые — делать-то что?
– Уоррен? – Я протянул ему руку. – Я Марк.
Стас почесал затылок, Михаил вздохнул. Паша барабанил пальцами по столешнице.
На этот раз он ударил меня в грудь.
— Только осторожнее.
— Мы тебя прикроем.
— Не только у Никанорова огнестрел сыщется.
Конечно, Юлька ужасно трусила. Но, с другой стороны, что ещё можно сделать?
– Держись подальше от моей девчонки, ты, придурок, а не то я тебе руки повыдергиваю!
Две копейки послушно провалились в щель телефона-автомата.
– Уоррен, я с ней не встречаюсь. Да ладно тебе. Ты ведь прекрасно знаешь, какая она сучка. На меня ей точно так же плевать, как и на тебя.
Уоррен схватил меня за куртку и развернул. Остальные пассажиры попятились. Сзади слышался железный скрежет: к станции подъезжал поезд на Ричмонд. Я просунул руки между ладонями Уоррена и с усилием высвободился. Что бы там ни думал мой тренер, кое-что я усвоил.
— Дядя Серёжа? Вы меня искали?
Я попытался отойти, но Уоррен схватил меня за плечи и заставил заглянуть в холодные мертвые глаза. Я не знаю, был он под кайфом или просто страдал. Вероятно, и то, и другое.
– Оставь ее в покое!
— Юля?!
– Ладно, ладно, я понял.
— Это я, да. Вы меня искали? Зачем?
Словно не слыша меня, Уоррен пятился к краю платформы. Поезд подошел совсем близко, желтые огни отражались на мокрых рельсах. Только теперь я понял, насколько Уоррен отчаялся. У него не было плана, он лишь пытался хоть как-то облегчить терзавшую его боль.
— Юля, ты где?
Я снова каким-то чудом вырвался, невольно толкнув Уоррена в живот рюкзаком. Парень только и успел, что простонать. Потом он упал на рельсы, и колеса поезда разрезали его пополам. Повсюду разлилась кровь.
У меня горело лицо. От стыда? От смущения? Не знаю. Я пошел прочь. Позади визжала женщина, что-то кричал юноша, но я не оборачивался. Я шел и шел. Я и так слишком много видел. Хватит.
— На улице. Я из автомата звоню.
К Каро я попал после полуночи. Несколько часов я бродил по улицам, опьяненный шоком и ослепленный виной. Наверное, надо было обратиться в полицию, но я понятия не имел, как там на все отреагируют. Не знаю, почему я ушел. Не знаю. Как только я сделал это, все изменилось. Невиновные люди не бегут с места преступления.
— Юля, нам надо поговорить.
У Каро в гостиной горел свет. Я позвонил в дверь Никто не отзывался, а я все звонил и звонил. Наконец Каро открыла окно и крикнула:
– Отвали, Уоррен!
— Так я и звоню. Давайте говорить, дядя Серёжа. Просто я знаю, чем вы заняты были. И куда пропадали. Потому что я там тоже побывала.
– Это Марк, – крикнул я в ответ.
Тишина в трубке.
Каро высунулась из окна и поглядела на меня:
— Дядя Серёжа?..