Я смутился, постарался ответить шутливо:

– Все мы в чём-то либо боты, либо что-то ещё забавнее. Говорим и делаем то, что положено, а не что хочется нашим кистепёрым натурам. Это называется воспитанием и хорошими манерами. Или приличиями, не помню. А что, человек должен быть свиньёй, чтобы быть человеком?

Она засмеялась.

– Интересная формулировка!..

– Увы, – напомнил я, – когда говорят, что ничто человеческое не чуждо, имеют в виду как раз животные порывы, а не желание заняться высшей математикой.

Её взгляд посерьёзнел, спросила всё ещё шутливо, но с серьёзной ноткой в голосе:

– Чувствуется обида за математику. Неспроста?

– Я математик, – признался я. – В основе. И вообще обожаю точные науки. Дают стабильность, уверенность и предсказуемость в сумасшедшем мире гуманитариев… ещё ни один математик не начал войны! Их затевают те, кому ничто человеческое, как они говорят, не чуждо!

– Хотя какое оно человеческое? – сказала она лёгким голосом. – Ты прав. Вообще-то и человеческое, человек ещё та свинья, волк, гиена и нечто похуже. Но как-то же карабкаемся к зениту сингулярности?

– Карабкаемся, – согласился я и невольно вздрогнул. – Вот-вот вообще полетим… страшновато. Свиньи не летают, а мы, как ты сказала не по-женски верно, ещё те хищные кистепёрые. Нам только в сингулярность. Но тогда лишимся всей этой красоты?

Я повёл рукой, захватывая половину мира, она посерьёзнела.

– Я про сингулярность от ваших услышала, всё теперь думаю, а что будет с нами?.. Это не термоядерная война, которой можно избежать! Сингулярности не избежать, если верить вашим, а они парни головастые, знают, о чём бяшут.

Я вздохнул, зябко повёл плечами.

– Просто не думай, здесь так хорошо. Вон там деревня, да?

– Какая деревня, – возразила она, – уже село!.. Да ещё какое!.. Я только что прошла там, пообщалась.

Я поинтересовался:

– И как там энпээсы?

Она улыбнулась во весь рот.

– Уже не совсем тупые.

– А что, – спросил я, – раньше было иначе?

Она засмеялась.

– Всего неделю ещё совсем как чурки. Ничего не знали, ничего не умели!.. А сейчас уже и поговорить могут, как люди. Про огороды знают, а кто-то собирается коровок завести!..

– Это уровень, – согласился я. – Коровки, гм… Это уже животноводство.

– Это же хорошо?

– Но слишком быстро, – определил я. – Это инфляция несётся галопом, а люди не должны.

Она красиво рассмеялась, на щеках появились умильные ямочки.

– Люди?

– Всё очеловечиваем, – согласился я с некоторой неловкостью. – Эгоистично, но вообще-то верно. Человек – высшая форма, значитца, всё подтягиваем к себе, хотя сами кое в чём уже опускаемся. Но, возвращаясь к нашим баранам, здесь социальный прогресс чуточку притормозим. Пока эта эпоха побудет во власти охотников и собирателей.

– Я и говорю, – ответила она, – село, а не деревня! Сегодняшние от вчерашних, как небо от земли!.. Я думала, это хорошо.

– Хорошо, но неправильно, – пояснил я. – Нельзя из феодализма в коммунизм, а из первобытно-общинного в сингулярность.

– А это возможно?

– Ну это я так, – ответил я, – смешиваю виртуал и наш реал. Это и мы из нашего первобытного прямо в… новую эпоху.

Взглянула с недоумением, я улыбнулся, не буду же рассказывать работнице склада чипов, что в десятке НИИ уже пробуют соединение мозга с интернетом и облачными хранилищами на постоянной основе. Когда станет массовым, даже дураки смогут цитировать Канта в подлиннике, хотя, конечно, дураками останутся, но всё-таки образованные дураки лучше пещерных, что смотрят ММА, кулинарные шоу и футболы.

– Сможем, – согласилась она неожиданно.

Я взглянул с недоумением. Она светло улыбнулась, сдвинулась с места, а потом легко и быстро перешла на бег. Я наддал, чувствуя, как это здорово, когда бежишь без усилий, не чувствуешь веса тела. Любой атлет рано или поздно выдыхается, а здесь можно вообще задать себе скорость света, и ничего, лишь бы «Алкома» успевала обсчитывать, а она успевает, успевает, даже страшновато, как много успевает.

Глава 4

Бородища Невдалого за время работы над баймой стала вдвое длиннее и, поверить трудно, гуще и объёмнее, победно сверкает, будто вся из вольфрамовой проволоки. Сам он выглядывает из неё, как суслик из норки, хотя нет, не суслик, что-то вроде гималайского медведя.

Я окинул его быстрым взглядом, он заметил и вытянулся в струнку, как Пришибеев перед Скалозубом.

– Шеф?

– Мешки под глазами, – определил я, – стали меньше. С коньяка на пиво перешёл?

– На квас, – уточнил он. – Под давлением Минздрава.

– Точно Минздрава? – переспросил я.

Он взглянул удивлённо.

– Ну да, в лице моего домашнего лекаря. А что?

Я сказал медленно:

– Уточни. Я тоже не обращал внимания, пока…

– Что пока, шеф? У вас такое лицо… меня заикой сделаете!

Я чуть понизил голос:

– Сам не обращал внимания, мы же мужчины, только начал чувствовать себя сам видишь как. А что «Алкома» давно изменила список, который составил лечащий врач, узнал недавно. И большинство этих лекарств синтезировала сама.

Он дёрнулся, лицо напряглось, после паузы сказал замедленно:

– Шеф…

– Да-да, – сказал я. – Представь себе. Разве не о таком мечтали?

Он проговорил замедленно:

– Да я как-то о лекарствах не мечтал вовсе…

– Я вообще о сервисе.

Он пробормотал озадаченно:

– О таком, но как-то хреново…

Я посмотрел в его разом посеревшее лицо, словно над ним повесили грозовую тучу весом и массой с Юпитер.

– Нормальная реакция. Я сам чуть было не схватил кувалду. Но не спеши. Она так о нас заботится! Её лекарства и дозировка, как чувствую по себе, в самое яблочко. Она же знает о медицине всё-всё, что накопило человечество, да и наши простенькие организмы перед нею, как на ладони.

– Шеф, – сказал он с упрёком, – это у нас простенькие?

– У тебя сложный, – сказал я уступчиво, – а у всех простенькие.

– Но, шеф…

– Вот она, – продолжил я, – видя нас насквозь, как Иван Грозный бояр, синтезирует те препараты, что убирают из нас болячки и вздрючивают мозг. Помнишь, раньше в аптеках были свои рецептурные отделы, там провизоры составляли порошки покупателям прямо на месте. Вот она делает то же самое, только намного точнее наших эскулапов. Порошки потом стали делать в форме таблеток и паковать в коробочки, если помнишь, это сейчас уже в блистеры.

Он огрызнулся охрипшим голосом:

– Ещё бы не заботилась. Мы же её илоты… Наши показатели, согласен, считывает точнее любого медика.

– А к вечеру, – сказал я ему в тон, – выйдет на улицу насиловать наших женщин.

Он сказал хриплым голосом:

– Не до шуток, шеф!.. Похоже, у неё слишком много воли! Мы что, демократы? А если решит, что нам с жабрами красивше?

– Генетика пока что чёрный ящик, – напомнил я. – Даже для неё. Пусть сперва мышь модернизируют. Давай работы побольше, а то ещё искусством или какой другой хренью заинтересуется!

– Сделаю, – пообещал он встревоженно. – Хотя искусство я бы кому угодно отдал, всё равно выбрасывать.

Жанетта права, я на другой день специально зашёл в байму только для того, чтобы пообщаться с энпээсами, и с тревогой заметил, что те первые боты и те, какими стали уже через недельку, небо и земля.

Пока раздумывал, как скорректировать баланс, нам же нужно, чтобы первобытно-общинный строй не заканчивался для тех, кому здесь комфортно, промелькнула ещё неделя, прошёлся по главной улице, пообщался и с тревогой понял, что уже и сам не отличаю местных, вот так, с ходу, от реальников.

Усадил весь коллектив заняться перебалансировкой. Худерману вручил контроль над процессом, задача непростая, а он любит вызовы, а сам снова вошёл в тот прекрасный мир, где даже мне комфортно и тянет остаться подольше.

Энпээсы сперва ещё выделялись правильностью, вежливостью и некой интеллигентностью манер, то есть какими мы хотели бы видеть своё окружение, но когда «Алкома» переработала базу и начала производить энпээсов уже на расширенной основе, появились и хамы, и жульё, и трусы, и откровенные вредители даже не ради выгоды, а просто из желания ломать и портить, что уж точно человеческое, ни одно животное не будет ломать просто так из-за некого странного удовольствия.

Я в некотором сомнении указал Грандэ, не лучше ли таких убрать, он задиристо возразил:

– Зато пусть с ходу попробуют отличить реальника от энпээсовца!.. Это мы ещё сможем, у нас код, а вот простые игроки ни в жисть!.. Разве что самые что ни на есть умные, но это же только мы двое такие на всём белом свете!

– На хрена нам такая реальность? – буркнул я.

– А ради рекорда?..

– А зачем нам не наши рекорды, а какие-то госдеповские?

– Человек всю жизнь что-то доказывает, – ответил он со вздохом. – Вот и мы доказали. Хоть и на хрена? Но надо. На том стоим. И потому ускоренно движемся, а то и мчимся всё ближе и ближе к водопаду Великой Сингулярности. Если там в самом деле водопад, а не.

– Портал, – сказал я.

– Через жерло крематория? – уточнил он с кривой усмешкой. – Ладно, всё равно вечная жизнь нам не светит. Потому мы храбрые. «Алкома» сперва радовала, теперь пугает, хотя для нас же старается, бедная девочка.

Ничего себе бедная, думал я уже в своём кабинете. Её мощь и возможности растут по экспоненте за счёт этой революционной идеи захватывания в работу новых кубитов.

На экране мигнул сиреневый огонёк, кто-то из давних знакомых, с кем общаюсь редко, Алиса соединила в момент, как только я открыл рот, моментально схватывает и выполняет, умница.

Высветилась типично мужская квартира, где всё как после извержения Везувия. Валентинов в старом уютном кресле, поднял на меня взгляд усталых глаз с покрасневшими белками.

– Привет, – сказал он, – не удивляешься, что давно не беспокою?

– Значит, – предположил я, – всё хорошо?

– Не то слово, – сообщил он. – Только найду пару багов, соберусь на другой день сообщить, а потом глядь – всё исправлено!.. Что у вас за коллектив? Вы что, коммунизм строите?

– Коммунизм на рывке построить невозможно, – ответил я, – а вот байму можно. Тем более, что при строительстве коммунизма сроки всё удлинялись, а создание баймы идёт всё быстрее.

– Заметил, – сказал он, – так несётесь, только пыль столбом.

– Приближаем новый дивный мир, – пояснил я. – Уже совсем скоро.

– Жаль только, – сказал он с кривой улыбкой, – жить в эту пору прекрасную уж не придётся – ни мне, ни тебе.

Я сказал строго:

– Ну-ну, без упадничества. Мы верим в Курцвейла.

Он сказал с невесёлой улыбкой:

– С другой стороны… Все умрём.

– И что? – спросил я почти враждебно.

Он ответил с лёгкой грустью:

– Несправедливо. Они умерли, а мы нет? Нехорошо.

Я поморщился.

– Ты с Грандэ общаешься? Он мне такое же задвигал. Но у него не поймёшь, где серьёзит, а где прикалывается, гад.

– Я тоже серьёзно.

– Не в те дебри полез, – возразил я. – В те века возможности не было.

Он вздохнул.

– Я бы не то что принял бы… а даже не знаю…

– Так что же?

Он прямо посмотрел мне в глаза.

– Не успеваем, шеф.

– Тогда молись на Обри де Грея, – ответил я.

Он улыбнулся и отключил связь, я откинулся на спинку кресла, попытался сообразить, где у нас при таком темпе могут появиться узкие места.



Лысенко отвечает за основу мира, в которую заходят все игроки, то есть каменный век охоты и собирательства, из него плавно перетекают в период землепашества и скотоводства с его первыми крупными городами и государствами.

На Невдалом вся масса Средних веков, туда перейдут не скоро, но он старается больше всех, Средневековье – самая любимая тема большинства баймеров, как и сам фанат того времени, не зря ходит на все косплеи, дома хранит набор арбалетов и прочей средневековой хрени.

Отдалённее всего эпоха Высших Технологий, ею удачно заведует Минчин. Как один из первых игроков EVE, заявляет, что родился в наше время по ошибке, а так должен был появиться в мире звездолётов, нутром чувствует.

Несмотря на то, что его наработки потребуются не раньше чем через пару лет, а то и позже, пашет вовсю, я заглядывал к нему, радовался тому прекрасному миру будущего, которого у нас точно не будет, хотя у Минчина нет тех глупостей, что видим в фильмах о следующем тысячелетии, где десантники на звездолётах дерутся лазерными мечами, но не будет и того сладостно-слащавого мира, какой нам грезится и какой вообще-то хотелось бы.

Он как ощутил моё внимание, включил связь на втором экране, спросил быстро:

– Надеюсь, не отвлёк от высокого?.. Шеф, вы уже сто раз бывали в первобытно-общинном, а как же моя эпоха?

– Обиделся? – спросил я.

– Ну не то чтобы вот уже хотел вас убить, но топор точу.

Я вздохнул, развёл руками.

– Времени нет. В данный момент первобытный мир наша работа, а твой пока что задел на будущее. Сам знаешь, в нём не только жить баймерам, но и самим его развивать. А что, у тебя что-то особенное?

Он сообщил, понизив голос:

– У меня уже не охотники на оленей, шеф. Хайтек развит по самое не могу, а боты начали строить первый суперкомпьютер!

– Ого, – сказал я с интересом. – И как он?

Он развёл руками.

– Я пытался влезть, посмотреть, на чём основан, но не удалось, хотя у них те же языки, которыми пользуемся и мы. Только… продвинутее.

– Не имитация? – уточнил я. – Может, карго-культ?

Он покачал головой, лицо стало очень серьёзным.

– После того, как «Алкома» заимела все медицинские карточки населения, боты стали точной копией нас, реальников. А потом ещё и Грандэ вроде бы внёс какие-то изменения в их генетический код.

Я вздрогнул.

– Что?

Он поперхнулся, сообразил, что сболтнул лишнее, промямлил:

– Я думал, он с вашего разрешения. Да и вообще ничего серьёзного не вносил. Просто мы решили, раз уж забрасываем полную базу Минздрава, то почему бы не вычеркнуть хотя бы некоторые болезни? У нас это от кистепёрых рыб, а им зачем?..

Я ощутил себя так, словно горилла опустила тяжёлую лапу на моё сердце.

– Удалось?

Он вздохнул, развёл руками.

– Увы, нет. Слишком сложно. Зато парочку гадостей на генетическом уровне сумел убрать. Кстати, теперь можно и в реале, но ещё долго будут спорить насчёт допустимости или недопустимости в этическом плане, а вдруг через тыщу лет скажется на потомстве.

Я сказал резко:

– Ещё шажок в этом направлении, и перевожу тебя в заместители начальника отдела без права вносить малейшие изменения в программы.

Он дёрнулся, глаза стали отчаянными, но смолчал. В успешном коллективе все должны быть отважными, а начальник трусом, только тогда будут результаты, так что всё у нас как бы верно, хотя как-то нехорошо и неправильно.

Глава 5

Это не мы умнеем и усложняемся, всплыла из тьмы сознания вялая, как вобла у Маяковского, мысль. Это Вселенная усложняется. И получается у неё всё быстрее.

Из-за того, что копался, как и все, в бытовухе и мелочных проблемках, идея, хоть не такая уж и странная, всё же показалась тревожащей. Хотя чему тут тревожиться, это же здорово, мы и есть Вселенная, её вершина, высшее достижение эволюции звёзд и галактик, но насторожился, время такое, надо оглядываться во все стороны.

Вряд ли Вселенная что-то подсказывает, я не настолько антропоцентричен, для неё и человечество не больше, чем для нас микроб, просто усложнение Вселенной достигло того уровня, когда и человеки начинают понимать, какая она на самом деле, что она сама вряд ли осознаёт, хотя кто знает.

А зачем, с какой целью вот так постепенно открывается? Может, потому, чтобы не страшились увидеть, если откроется вот так сразу? Ахнем и попадаем дохлыми в красивых позах?

А так вот, постепенно, намёками, подсказками, что вроде бы сами приходят в минуты озарения, она сообщает, что всё путём, не страшитесь, микробы, вы правильная микробиота, теперь на вас вся надежда, это вы продолжите и усилите взросление Гигамира.

– Алиса, – велел я, – обзор на все экраны.

– И на главный? – уточнила она.

– Тоже, – подтвердил я. – У нас всё сохраняется, забыла?

– Это я вас так развлекаю, – сообщила она. – А то у вас пульс учащённый и кровь в мозгу как-то очень уж… Свёртываемость повышена. Дать в цифрах?

– Не надо, – сказал я по-барски, – а извозчики на что?..

Судя по обзору, а шеф должен видеть картину целиком, суматохи прибавилось, как, впрочем, и во всём мире. Полагаю, и во Вселенной, но там ускорилось с миллионов до миллиардов, нам не так уж и заметно, но здесь, в нашем офисе…

– Шеф, – произнесла Алиса, – просмотрите в записи момент, что выделен как приоритетный.

– Давай, – согласился я.

В записи, чёткой и в разрешении четыре-ка, Худерман идёт в благородной задумчивости по залу между футуристичными блоками «Алкомы», там нейроморфная часть соединяется с квантовыми, остановился, быстро отсоединил щиток на одной из стоек, торопливо выдернул один из шнуров, тут же поставил щиток на место, прикрутил и пошёл дальше, такой же спокойный и как бы погружённый в высокие мысли.

Я вздрогнул, насколько помню, в той части расположен блок, что отвечает за анализ и принятие решений. По телу прокатилась, или это только моё воображение, холодная волна.

Так, наверное, рабочий муравей чувствует себя одиноким, если вдруг потерял бы связь с царицей, а через неё и со всеми муравьями их громадного прайда.

Я тупо смотрел в экран, стараясь сообразить, что же теперь делать, а делать нужно сейчас же, а в зал вошёл Лысенко, красивый, как викинг перед боем, двинулся между стойками с вычислительными блоками, плечи покачиваются, и на ходу занимается изотонической гимнастикой, внезапно свернул, лицо не меняет выражения, направился именно к тому же блоку, от которого минут пять тому отошёл Худерман.

Я задержал дыхание, а Лысенко неспешно снял кожух, всмотрелся в мигающую огоньками панель, присвистнул. Наконец-то на лице проступило удивление, ага, это заметил выдернутый из гнёзда шнур, хотя Худерман умело упрятал конец в путаницу разноцветных проводов.

Без излишней торопливости, но быстро и умело, словно всю жизнь этим занимался, быстро распутал, вернул штекер в прежнее положение, соединяя блоки, как и были раньше, на лице глубокое удовлетворение, неспешно укрыл всё щитком.

Экран погас, «Алкома» через Алису ответила на мой вопрос, а дальше включился энергосберегающий режим, всё до последнего ватта идёт на полезную работу.

Я откинулся на мягкую спинку с валиком под поясницей, сердце колотится со всхлипами, ему бы чтоб я сидел на веранде в кресле, а остывающие ноги укрыл тёплым пледом, но мы давно уже не отдельные особи, а частицы огромного человейника, потому я перевёл дыхание и сказал слабо:

– Лысенко, ко мне. Немедленно.

Он вошёл насторожённый, готовый защищаться и оправдываться, значит, что-то где-то да превысил, мы же люди, как не попытаться получить от «Алкомы» больше, чем указано в служебной инструкции.

Смотрится бодро, да он и так самый молодой, если не считать Володю Мухортова, но фигура стала рельефнее, плечи шире, а бицепсы красиво и мощно распирают рукава рубашки, вот-вот порвут.

– Шеф, – спросил он встревоженно, – что-то стряслось?

– Да, – ответил я и постарался, чтобы голос звучал зловеще. – Думаешь, не замечу?

Он растерянно сглотнул, вытянулся по струнке.

– Шеф, я чист, как слеза ангела!.. Даже шею вчера мыл!

– Хорошо, – сказал я с расстановкой, – «Алкома» бьёт тревогу, что ты недавно снимал щиток на семнадцатом блоке, что-то мудрил с проводкой!.. Признавайся, всё равно уже ничто не спасёт. Твои преступные действия запечатлены и зафиксированы. Могу показать.

Он вскрикнул в панике:

– Шеф!.. Да всё напротив!.. Я шёл по залу, слышу, семнадцатый вроде бы гудит чуточку не так. Ну, словно там не сто пчёл, а всего девяносто девять.

– Ну-ну?

Он сказал торопливо:

– Я хотел было пройти мимо, но что-то как будто толкнуло открыть и посмотреть.

– И что увидел?

– Один шнур выдернулся, – сказал он торопливо. – От вибрации, наверное. Я воткнул взад, закрыл и пошёл, я же такой чуткий, оказывается!

Я переспросил:

– Как будто что-то толкнуло?.. Не сам решил?

Он сказал обидчиво:

– Сам, конечно, но бывает такое, словно что-то внутри подсказывает: подойди вон к тому и дай в морду! Но это из анекдота, как вы помните, а так я сама невинность. Да что случилось?

Я ответил медленно:

– Да так… увидел, как ты снял щиток и начал рыться в проводах. А у нас, сам знаешь, пятая колонна Госдепа вовсю пашет за жабьи шкурки. И англичанка гадит. А свои либералы вообще насрать так и норовят!

Он с облегчением вздохнул.

– А-а, ну да, лучше перебдеть, чем недобдеть, время такое интересное. Понимаю, шеф.

Поглядывает всё-таки настороженно, что-то я упустил, явно где-то ещё засветился в недозволенном или нерекомендуемом, но я вздохнул и махнул рукой.

– Иди пока нерастрелянно. Но бди! Тебя тоже бдят.

Он спросил опасливо:

– Будем стучать друг на друга, как в демократичной Европе?

– Не на постоянной основе, – заверил я. – Но до релиза только строем и в ногу!



В офисе, как уже заметил не только я, напряжение нарастает и нарастает. «Алкома», конечно, в центре споров, но тревога и предчувствие некого катаклизма охватили всю планету. Надвигается нечто, что сметёт всю нашу привычную жизнь, а непонятное пугает больше, чем явная и зримая беда.

Вымотавшись на работе, глубокой ночью добрался до своей квартиры, но сон не шёл, велел Алисе включить комп и войти моим персом в байму.

Странное чувство, едва пробежался по лесу, держа лук наготове, как ощутил себя малость отдохнувшим, а когда добрался до мелкой речушки и перешёл её вброд по мелководью, вроде бы вообще набрался сил и бодрости, странный и приятный эффект, хотя и опасный для слабых душ.

На карте заметил мигающую точку на другой стороне локации, удивился, активировал телепорт и перешёл через пространство эти полста километров, вот бы так и в реале!

Она вздрогнула, когда моя тень упала с нею рядом, обернулась рывком, рыжие волосы красиво взметнулись в воздухе, а глаза расширились в божественном испуге.

– Ой, откуда ты?

– Привет, Жанетта, – сказал я легко. – Все мы из одного известного места, потом разбредаемся, словно чужие. Не спится?

– Что-то ни в одном глазу, – призналась она. – Тебе тоже?

– Да, – согласился я. – Вот зашёл посмотреть, что же готовим людям и человекам. Так ли это хорошо и замечательно, как уверяем друг друга.

Она засмеялась.

– Ты так серьёзно… Вы в самом деле считаете, что ваша байма изменит мир?

– Его меняют даже те, кто так не считает, – напомнил я. – Думаешь, чего изменения стали нарастать вот так, что ого-го?..

– Пойдём, – предложила она, – покажу такие локации, что ахнешь!.. В самом деле как боги, что творят мир.

– Только не говори, – предупредил я, – что и наш мир сотворила какая-то фирма. А то и один скучающий бездельник.

Почва под ногами сухая и каменистая, но трава хоть невысокая, но сочно-зелёная, шелковистая, под ногами не ломается с хрустом, а тут же распрямляется, скрывая наши следы.

Тропка недолго вилюжила между роскошными растопыренными деревьями, каждое хоть в Книгу Гиннесса за красоту и величие, потом навстречу побежал молодняк, а следом распахнулся вид на реку.

Было бы в реале, я подивился бы красоте, что создал Господь Бог, но здесь явно поработал Минчин, этот тихоня обладает исключительным чувством вкуса, в реале рот не откроет из-за интеллигентной застенчивости, а здесь такое творит, только ахаешь, умеет из простых вещей сотворить шедевры.

«Хорошо, – мелькнула мысль, – мы строго ограничили себя реалиями нашего мира, иначе бы с единорогами, демонами и всякими там амазонками такого натворил, мама не горюй».

– Здорово? – спросила она.

– Потрясающе, – согласился я. – Это даже не художник делал, а уже что-то ещё более… Новый вид искусства!

– Придумаешь название? – спросила она с интересом.

Я отмахнулся.

– Не настолько тщеславен. Те, кто идёт следом, те и придумают. Их и назовут создателями.

– Здесь захотят остаться, – сообщила она уверенно. – В такой рай восхотят многие.

– Многие?

– Ну почти все.

– Работать надо, – сказал я ворчливо. – Человек, как сказал Базаров, создан для работы. Природа не храм, а мастерская! И человек в ней работник.

Она сказала мягко, но с ощутимым упрёком:

– Хочешь пускать сюда только по воскресеньям, но не жить здесь? Но автоматизация высвобождает людей от тяжкого труда!

– Пусть переучиваются на нечто интеллектуальное, – ответил я. – Интеллект всегда востребован.

Она покачала головой.

– Хочешь, чтобы эти освободившиеся кассирши, таксисты и асфальтоукладчики продолжали чему-то обучаться и обучаться? Не позволяя людям вкусить счастья и счастливой жизни?

Я ответил с неохотой:

– Мы с тобой о разном. Делу – время, потехе – час. А сейчас везде наоборот, но и того им мало! Хотят, чтобы всё время только потехи и развлекухи. И так народ уже обабуинился.

В её чистых ясных глазах я прочёл нескрываемое осуждение.

– Люди так тяжко жили, – сказала она с упрёком. – Бесконечные войны с самой древности, неурожаи, засухи, вымирание народов, тяжёлый труд с рассвета и до рассвета, да и тогда не всегда удавалось прокормить семью… Неужели не заслужили наконец-то радости и счастливой жизни?

– Мало ли что заслужили, – огрызнулся я. – Награды редко находят своих героев!

– Но теперь-то должны?

– Теперь ещё не наступило, – ответил я. – Мы всё время апрельские! Май придёт, боюсь, уже не для нас, человеков.

Она отшатнулась.

– Ты что несёшь?

Я посмотрел с жалостью.

– Вселенная создала нас для некой срочной работы. А отдыхать будут те, что придут после нас. Хотя сомневаюсь… Вселенная развивается, а тут застой? Не-е-ет, покой нам только снится, сквозь кровь и пыль летит, летит степная кобылица и мнёт ковыль.

Она улыбнулась.

– Ты и стихи помнишь?

– Да мало ли что в детстве западало в дурную голову, – ответил я. – Стыдно вспомнить! Одна мысль утешает: то был не я. Сейчас я нечто иное, с тем придурком ничего общего, кроме паспорта.

– Тот был интереснее?

– Конечно, – сказал я убеждёно. – Поддатый хулиган и бабник куда живописнее скучного доктора наук, что большую часть жизни проводит за письменным столом.

Она расхохоталась.

– Ты интересный доктор наук. Побежали, вон там новая роща за ночь выросла. Не может быть, что там целый гектар одних только деревьев!

Глава 6

В офисе работа кипит, даже когда смотрю в другую сторону, мы как образец коммунистического труда, все сознательные, от каждого по способностям, каждому по потребностям.

Только Грандэ поглядывает на меня с некоторым сомнением, даже набирает в грудь воздуха, словно собирается выпалить нечто гневное и обличающее, но всякий раз грудь опадает до привычной впуклости, а пламенный взгляд трусливо уходит в сторону, дескать, нельзя говорить самодуру и тирану правду в глаза.

Я наконец сказал грубо:

– Ну что у тебя? Телись!

Он вздохнул, промямлил:

– Да ничего, это я так. Работаю, как пчёлка.

– Как пчёлка зимой?.. Что-то случилось?.. С тем компом, что начали строить боты?

Он вскинул голову, лицо странно дёрнулось, но голос чуть окреп.

– Шеф, ты, как всегда, прямо в корень. Я не могу вмешиваться, доступа вы лишили, но смотреть могу. В общем, всё равно строят. Заканчивают, можно сказать.

Я буркнул:

– И что получается?

– Как ни странно, – сообщил он чуть живее, – это не карго-культ, как мне кажется. Насколько понял, у них наш метод автоматической добавки кубитов.

Я поинтересовался:

– А если у них такие удачные моменты будут чаще наших?

Он сказал с некоторым вполне понятным злорадством:

– Их комп обгонит наш!.. Даже жаль, что ненастоящий.

Невдалый подошёл, молча прислушивался, поглядывал то на меня, то на него. Линзы очков Грандэ вроде бы стали ещё толще, но от лазерной коррекции зрения упорно отказывается, трусит, зато с виду посвежел, перестал горбиться, да и подошвами уже не шаркает так раздражающе.

Поймав мой взгляд, Невдалый сказал с философским достоинством:

– Это для нас ненастоящий, а для них… гм… И вообще, что есть настоящее или ненастоящее в нашем уже рассыпающемся мире?

– Нестабильном, – поправил Грандэ.

– И непонятном, – добавил Невдалый рокочущим голосом. – Уже никакие компьютеры не просчитают, куда прём, аки лоси. И в каком месте посыплемся.

– Куда нас несёт, – поправил Грандэ. – сейчас мы, скорее, лемминги. Хоть и толстые, как лоси, тут ты прав. Жрём много!

Я промолчал, Невдалый сказал медленно:

– Мир всегда был понятен только для дураков. Им вообще всё солнечно. А для нас, умников, сложнеет с каждым днём. Я вот вообще, как самый умный в коллективе, а то и в мире, лёг бы на диван и не двигался, настолько всё запутанно, а рёв водопада всё громче. Только коробку попкорна не забыть захватить побольше. Можно две.

Грандэ сказал упрямо:

– Пусть я дурак, но сейчас даже дураку непонятно. Хорошо было во времена, когда земля на трёх слонах, а те на черепахе… Простая и понятная любому конструкция!

– А может, и сейчас на слонах? – предположил Невдалый. – Вот шеф молчит, потому что догадывается. Что мы знаем о настоящем мире?.. О сколько нам открытий чудных готовит просвещенья век!

Я прервал: