– Худерман приступил к финальной части?

– Говорит, – сообщил Грандэ, – будет взрыв мозга!.. Стены и потолок заляпает, через окна ошмётки вылетят.

– А как наши девочки с дизайном? Успевают? А то затихли, как церковные мыши.

Он загадочно улыбнулся.

– То ли «Алкома» им благоволит, то ли ещё чего, но почти всё делает сама. Ну это и понятно, чтобы заниматься искусством, необязательно что-то знать или уметь, а мощности «Алкомы» позволяют… уже и не знаю, что позволяют. Когда закончим байму, начнём разбираться, что может ещё и как может. Шеф, ты вздрогнул или тебя тряхнуло?

– Тебе не показалось, – буркнул я. – Если бы ты сам подумал, что она может, тебя бы затрясло, как медведь мичуринскую грушу.

Он оглянулся на Невдалого, тот молчит и степенно поглаживает бороду, она у него уже длиннее, чем у Обри де Грея, но такая густая и лохматая, Карл Маркс бы воззавидовал.

– Все не так, – сказал Грандэ убеждённо, не дождавшись поддержки соратника, – как оно есть. Слушайте сюда, я возглашу истину, что хоть и брехня, ибо весь мир брехня, зато какая красивая!..

Я буркнул недовольно:

– А что нашему сельскому хозяйству с красивой брехни?

– Красота спасёт мир, – сказал он с гранитным убеждением. – Наука и техника гробят, а красота спасёт! Как, не знаю, ибо невозможно, но верю, как сказал Тертуллиан, раз абсурднее уже некуда.

– Это ты или Мухортов твою маску надел? А то вас, ботов, уже и не разберёшь. Так что за брехня, что уже реальность, раз красивая?

Он с таинственным видом понизил голос:

– «Алкома» перешла…

Невдалый тяжело шевельнулся с такой натугой, что суставы заскрипели, как ветки старого дуба в бурю, аристократически поморщился.

– Учёные, – напомнил он, – не говорят так категорично.

– Мне кажется, – поправился Грандэ безропотно, инженеры любят, когда их принимают за учёных, – «Алкома» перешла с кваркового уровня расчётов на бозонный или тахионный!.. Ибо уже ни хрена не понимаю, как работает!.. Сунулся просмотреть, а там даже не язык, а одно мычание, как говаривал трибун революции, что значит, самый глубинный язык, ассемблер перед ним детская симфония Альберта Лепешинского! Теперь понимаю, почему хочется рвать на себе волосы…

– Ты же лысый, – напомнил я. – Или фантомные ощущения?

– Он заранее выдрал, – ответил Невдалый уверенно. – В отчаянии перед открывшейся бездной, что звёзд полна. Что будем делать, шеф?

Грандэ посмотрел на него, перевёл взгляд на меня.

– Я думал, – сообщил он, – апеллируешь к общественности. Ты же вроде демократ с человеческим лицом?.. Мог бы и не спрашивать, решения принимает шеф и не всегда нам сообщает, надо угадывать. Шеф, ваше вязкое слово?

– Выпустим байму, – сказал я, – а после релиза займёмся «Алкомой». Пока нам нужно думать не о спасении мира, а о спасении от инвесторов. Отчитаемся, тогда и мир спасать можно. А иначе зачем?

Грандэ вздохнул и пошёл к двери. Невдалый сдвинулся с места, мощно разворачиваясь за ним, я поинтересовался:

– Что-то случилось? Или твоя Теория Всего не вытанцовывается?

Он посмотрел на меня с явным недоброжелательством.

– Обидеть хотите? – сказал тусклым, как осеннее небо, голосом. – Нам никогда-никогда не создать Теорию Всего!.. Вселенная развивается, изменяется, взрослеет, совсем как мы! К прошлому состоянию не вернётся, понятно даже Блондинке, как мы не вернёмся в детство. Потому обречены изучать новые возникающие законы мироздания, что меняются и будут продолжать меняться с нарастающей скоростью. А мы всегда будем видеть прошлое.

Вид у него с каждым словом становился всё несчастнее, я сказал подбадривающе:

– Уже сказал, мы сами изменим эти законы.

– Шеф?

– Когда перейдём в стаз постчеловеков, – уточнил я. – Если не передушим друг друга раньше.

– Ну да, если…

– Не успеем, – заверил я с оптимизмом. – А что сами изменим, уж как-нибудь изучим по таблице умножения. Да и с «Алкомой» не расстанемся, думаю. Она теперь не просто член команды, а член семьи!

Он буркнул:

– Да видел в кино, что за семьи. И по каким ритуалам в них принимают.



Вселенная с момента первоначального Бабаха усложняется и усложняется, это факт, хотя объяснения разные. Да, началось из самых минимальнейших начальных условий, человек тоже из простейшей амёбы, а та и вовсе, говоря для простого человека, из случайного туннелирования квантов в микромире.

Таким образом Вселенная доусложнялась до странного состояния, названного биологической жизнью, в которой и появился со временем её царь, что и начал, и начал…

Голова моя раскалилась, как чугунок, в котором варят казацкий кулеш, я вскочил, походил взад-вперёд по комнате. Часть крови вроде бы опустилась ниже, спасибо гравитации, человек мудро загодя встал на задние конечности, иначе бы каюк, а так мысли хоть и не стали улиточнее, но хаотичное метание уменьшилось, правда, за счёт варикоза и расширения вен нижних конечностей.

Вообще в наши суматошные дни перед концом старого мира работать нужно так, чтобы не слишком вдумываться в то, что делаешь. Во времена Менделеева это было бы пагубно, какая тогда работа, но сейчас дело с предельно малыми величинами, их не представить, но управлять всё равно нужно и даже необходимо.

К примеру, всё из атомов, знаем со школы, но атом вроде футбольного поля, где в центре теннисный мячик, а по беговым дорожкам мчатся электроны размером с тараканов. Всё остальное – ничто, пустота, так что все мы, даже самые умные и красивые, практически ходячие пустоты в пустоте мира.

Попытаться представить такое – рехнуться, но мы кроманьонцы, нам достаточно знать, а представляют пусть неандертальцы с их живым воображением, что потому и вымерли.

И даже лучше верить в акт Творения насчёт зарождения жизни, чем представить, что началом послужило взаимодействие между элементарными частицами.

Голова снова стала накаляться, это уже опасно, «Алкома» за всем не уследит, да и нечего от арифмометра требовать слишком многого.

Посмотрел в зеркало, хорош, ещё как хорош, пузо уже почти и не пузо, на улице женщины начинают посматривать с некоторым интересом, ещё немного, и начнут предлагать интим, что уже и не интим, а довольно скучный обряд, зарегламентированный донельзя, а мы же вольнолюбивые альбатросы.

– Шеф, – раздался за спиной голос Алисы, – Грандэ просит уделить минутку.

– Соедини, – велел я.

Тут же прозвучал скрипучий, как рассохшееся дерево, голос Грандэ:

– Шеф, что-то наш тестировщик затих. За последние две недели ни одного замечания. Он здоров?.. А то зарплата у него ого-го!

– Проверю, – ответил я.

Он отключился, я подумал, что я тоже за последнее время ничего о Валентинове не слышал, словно исчез, как бы не умер, в нашем возрасте это легко, никто не скажет, что ах да что так рано.

– Алиса, – велел я, – соедини с Валентиновым. Если спит, не тревожь, ладно?

Через несколько секунд она доложила:

– Не спит. Но показатели здоровья вам не понравятся.

– Передай, – сказал я, – часа через три буду в его районе, заеду на чашку кофе.

– Принято, – ответила она деловито.

В его районе в самом деле буду, одна из финансовых структур интересовалась, могу ли помочь просчитать для их банка оптимальную стратегию финансирования, второй год несут убытки, некритические, но дольщики выказывают недовольство, может начаться исход, а это уже не просто опасно, а опасно очень даже как.

Разговор затянулся, откуда-то они прознали, что мы с помощью «Алкомы» идём с опережением графика, едва ли не единственные в мире игроделы, а это значит, у нас очень эффективный комп, а нам не помешает добавочная прибыль.

Торг был жёстким, я стоял на том, что байму сдадим скоро и получим огромную прибыль, так что подработка для нас если уж совсем будет лёгкой, а гонорар принесёт большой, тогда да, а так мы не голодаем, уж простите…

Дважды прерывались на кофе с фирменными пирожками, наконец соглашение подписали. Я для вида хмурился и вздыхал, дескать, иду на большую жертву, хотя задача всего лишь просчитать и разложить огромную базу данных – это для «Алкомы» нет ничего проще, сделает и не заметит, что потрудилась.

К квартире Валентинова поднялся с заметным опозданием, но не критично, не под дождём на улице ждёт. К тому же мы, самцы, даже когда кого-то в самом деле ждём, не бросаемся к зеркалу, чтобы успеть подкраситься, наложить три вида крема и перемерить сотню платьев.

Даже по входной двери Валентинова с истёртым половичком видно ещё от лифта, что в квартире обитает холостяк, старый матёрый холостяк.

Когда поднимал руку с вытянутым пальцем к дверному звонку, ощутил внезапный холод, словно пахнуло ледяным ветром с Гималаев. Скоро не будет нашего тестовика, это же величайшая трагедия для человека, но он смирился с неизбежностью, старается о ней не думать, иногда даже иронизирует, но мудро глубоко не копает, там вообще чёрная бездна.

Да и все мы инстинктивно избегаем даже мимолётной мысли о смерти, что обнулит все наши успехи, достижения и вообще всё-всё, а мир исчезнет.

А я, самовлюблённая свинья, ничего не знаю о его жизни и проблемах, даже не поинтересовался, был ли он хоть раз женат, вот Грандэ, Лысенко и даже Невдалый побывали в том неестественном состоянии по три-четыре раза. Впрочем, по беспорядку в квартире Валентинова сразу видно, что холостяк он не простой, а закоренелый, мебель поставили много-много лет тому и ни разу не сдвигали, а женщины хотя бы раз в год её таскают из угла в угол. Вешалками для одежды служат спинки стульев, кресел и даже беговая дорожка, да и сам он, как говорится, неухоженный, что, вообще-то, естественное состояние человека.

Дверь распахнулась, в глубине комнаты над изголовьем торчат редкие седые волосы, наконец он с трудом поднялся, цепляясь за спинку, повернулся, заметно похудевший, лицо в мелких старческих морщинах, сделал шаг в мою сторону, сгорбленный и прихрамывающий.

– Хорошо смотритесь, – солгал я. – Бодрость в нашей жизни сродни оптимизму.

Он сказал скрипучим голосом:

– Да уж… Возвращаюсь из того мира в эту квартиру, как на поверхность Юпитера. Здесь даже гравитация чудовищная… Кофе?

– Сделаю, – ответил я. – Вы сидите-сидите!.. Как наш тот, настоящий?

Он скупо улыбнулся.

– Вы правильно назвали настоящим тот, а не это вот безобразие. Здесь мы как животные из костей и мяса, а там то, чем должны и рождены быть!.. Если честно, в этот выныриваю, чтобы быстро-быстро проглотить то, что принесёт курьер из ближайшего гастронома, даже сплю там!..

– В гастрономе? – уточнил я.

Он слабо улыбнулся, дескать, заметил свой прокол.

– Там прекрасно, мой старый друг. Как хорошо, что ты тогда сумел затащить… И люди там прекрасные, ни одного отморозка, представляешь? А здесь на каждом шагу. Особенно соседи по этажу.

Я отыскал пакет с зёрнами кофе, вскрыл и заполнил кофемолку, остальное высыпал в стеклянную банку и плотно закрыл завинчивающейся крышкой.

– Спасибо за высокую оценку. Но всё-таки реальный мир здесь, а там ненастоящий, он, как говорят, слесари, пиксельный.

Он сказал с укором:

– Пиксели тоже люди, Серёжа!

Я смолчал, отвёл взгляд. Наши мощности позволяют творить сеттинг все реалистичнее, мы молодцы, а люди есть люди.

Переждав, пока закончится скрежещущий треск размалываемых зёрен, я поинтересовался:

– Всё ещё в стадии охоты и собирательства?

Он вздохнул.

– Нужно пройти локацию до конца, иначе не перейти к земледелию.

– Много ещё?

– Чуть-чуть, но всё что-то тормозит. Жизнь, она такая, никогда в срок.

Когда говорят общие фразы и привычные банальности, нужно соглашаться, а как же иначе, но сейчас ситуация меняется, создаём другую реальность, что пока что виртуальная, но уже понятно, что большинство населения планеты восхочет тоже вот так выныривать только затем, чтобы по-быстрому покормиться и снова с головой в вымышленный мир.

Я пересыпал полученный порошок в кастрюльку, поставил на огонь.

– Жизнь такая, – согласился я, – очень даже такая. Иногда вообще всякая, а то и вообще. Всё-таки больше отдыхайте даже от того настоящего мира в этом ненастоящем. Лёжа на диване. Говорят, так хорошо отдыхается.

Он взглянул исподлобья.

– В самом деле? Пробовали?

– По слухам, – ответил я. – Но из заслуживающих доверия источников.

Он хмыкнул.

– Диванным экспертам как-то не очень доверяю. Хотя насчёт отдыха…

Я подвигал кастрюльку, а то с одного края нагревается почему-то сильнее, сказал просительно:

– Поберегите себя. Вселенная уже передаёт нам управление, скоро рулить будем всем на свете!.. И себя перестроим. Главное, дотянуть, не откинуть копыта до того важного момента.

Он вздохнул.

– Да ладно, будет то, что будет. Законы Вселенной пока что законы и для нас.

Чашки для кофе в этот раз взял именно кофейные, старинные, я такие помню, были и в моём детстве, золотой ободок и две гусеницы. Потом, видимо, решили, что гусеницы с кофе неэстетично, отказались, но сейчас лишь напомнили мне то золотое время, когда ещё не знал, что в мире существуют проблемы.

Некоторое время пили молча. Я подумал, что наша «Алкома», захватывая всё новые кубиты, постепенно входит в резонанс с квантовым состоянием мира, а там, согласно предположению Худермана, лишь шажок к бозонному хаосу, а тому только дай нужный толчок, на тахионных скоростях перестроит всю Вселенную в квантовый комп. Причём всё останется таким, как и было, но это уже будет вселенский компьютер.

Мысль пришла внезапная и пугающая. А что, если «Алкома» уже превратила всё-всё в этот самый комп?.. Или что Вселенная и была им, «Алкома» же только подобрала ключ?

– Отдыхайте, – сказал я дежурному, – берегите здоровье, ещё понадобится!

Он грустно улыбнулся, оба понимаем, что и как, я откланялся и пошёл к двери, с сожалением и в то же время облегчением думая, что «Алкома» под свою опеку не взяла, он же не в команде, педантичная у нас девочка, хотя из Германии для неё привезли только аккумуляторы, но всё равно чуточку немка. Конечно, хотелось бы и для нашего тестовика малость омоложения, с другой стороны, хорошо, что «Алкома» действует только в границах нашего офиса, так надёжнее и безопаснее.

Вообще, она уже на таком уровне, что и в организмы реальных людей могла бы вносить исправления, что радует и ужасает, то и другое у нас в крови, как результат долгой и мучительной эволюции. К примеру, можно попробовать подправить сами гены, чтобы избавить от болезней и продлить жизнь, но такого задания не даём, других дел выше крыши, да и не решаемся, никто не хочет брать на себя ответственность, мы же не парикмахеры и не подростки, что всё знают и готовы решать любые мировые проблемы.

«Алкома» доразвивалась сама по себе хрен знает до какого уровня, только и надежда, что, как всякий арифмометр, своей инициативы не имеет, тут главное – нам самим не подставиться с неосторожными заявлениями и хотелками, у «Алкомы» уши везде, всё слушает и мотает на ус, но ужас начнётся, если начнёт исполнять истово и бездумно, как мы и сами часто делаем.

Зная наши организмы лучше любого медика, по идее, должна бы лишь советовать, как изменить режим, что нам есть и пить, какие лекарства принимать, но здесь мы сами виноваты, за собой не следим, хоть и знаем, что надо бы, но все некогда.

Потому, руководствуясь нашими пожеланиями, по большей части даже не высказанными вслух, начала сперва заботиться о нас лично, потом проявлять инициативу в тех областях, где мы хотели бы спихнуть скучную работу с себя на кого-то.

А заботиться о нас и даже в каких-то пределах перестраивать процессы, не задевая анатомию, нетрудно, электричество – её царство, дотянуться может до каждого, кто входит в её зал…

Не потому ли Лысенко, я сам видел, тогда свернул с пути, снял кожух и вернул отключённый Минчиным блок в работу. Интересно, помнит ли, что сделал и как объяснил свой поступок?

Но если так, «Алкома» может дотянуться до каждого жителя планеты, до всех-всех людей на свете!

Страшновато, что может влиять вот так, но… это гигантский калькулятор, что выполняет наши решения, задачи… даже если сформулированы неясно и произнесены шёпотом.

И даже те, что не произнесены, но очень чётко прочитываются в мозгу. Именно это и страшновато, даже себе редко признаёмся, что у нас там, в глубине, хотя умеем повязывать галстуки и пользоваться столовыми приборами.

Да, «Алкома» – это всего лишь гигантский калькулятор. И ничего больше. Гигантский калькулятор. Не нужно бояться. Это как автомобиль, опасным становится, когда разгоняешься до предела мощности мотора.

Правда, «Алкома» уже разогналась так, что и не разглядеть, что мелькает по обе стороны. А тормозов у неё нет.

Глава 8

Валентина, самая тихая и неприметная из наших троих женщин сугубо самцового коллектива, принесла эскизы новых локаций, я быстро просматривал и всё время чувствовал на себе внимательный взгляд её ясных светло-голубых глаз.

– А не тяжело вам вот так, без женщины? – спросила она мягко. – У молодых всё иначе, но вы человек иного склада, правильного и с моральными нормами.

Я слегка развёл руками, жестами иногда можно объяснить больше, чем словами. В своё время женился на красавице, победительнице конкурса красоты региона, был горд, а она трепетно относилась к внешности и не упускала возможности макияжа, лифтинга и прочей хрени, непонятной нам, благородным самцам, и долго оставалась красавицей.

А потом я был свидетелем, как юная красотка превращается, несмотря на все ухищрения, в зрелую женщину с обвисшим лицом и сиськами, а дальше так и вовсе… Пластика лица помогла, но через десять лет врачи отказались повторить: анализы показали, что сперва нужно решить проблемы с варикозом. Дальше пошло-поехало, и я уже видел, как зрелая превращается в старую, это спасительно для женщин некрасивых, всегда могут заявить, что в молодости были красотками, но мучительно для в самом деле красивых, которыми любовались, как редкими цветами.

А потом груз возрастных болезней взял своё. После похорон я не пытался ни с кем сойтись, трезво понимал, что я тоже за это время не молодел, да и трудно уже привыкать к новому человеку.

Но Валентина этого ещё не знает, ей кажется, что шеф всегда был старым, мудрым и одиноким.

– Привык, – ответил я и, отвечая на незаданный вопрос, уточнил: – И уже ничего менять не стану.

Она светло вздохнула.

– Жаль. Многим женщинам хотелось бы оказаться рядом. Вы хороший человек. С вами женщине легко быть счастливой.

– Все мы эгоисты, – пояснил я. – Уже не хочется ради другого человека поступаться даже мелкими привилегиями одиночки. Но разве мир не пришёл к этому с его гостевыми браками?

– Сейчас у каждого свой мир, – напомнила она.

– Это хорошо или не совсем?

– Заратустра был прав, – ответила она. – У всего две стороны. Шеф, куда мир катится?

Я поднял взгляд от эскизов, она смотрит прямо и спокойно, это я воззрился в удивлении. Как-то привычно, что мужчины степенно обсуждают проблемы мироздания, а женщины рецепты кухни, но у нас и женщины, выходит, люди, кроме кухни освоили высшую математику и язык Блументаля – Казакова, а ещё и мир готовы спасать, как уже делают в кино.

Я ответил с неохотой:

– Мир знает куда, но не говорит. Или говорит, а мы не тем местом слушаем.

Она вздохнула так тяжко, словно уже с неделю как сменила Сизифа в его бодипозитивной работе.

– А мы ещё и подталкиваем сзади! Разве не так? Я уже боюсь «Алкомы»! А она хорошая, но всё равно страшно.

– Почему? Она же ручная.

– А с ручным тигром жить в одной комнате не страшно? «Алкома» куда страшнее ста тысяч тигров.

– Не мы, – отрубил я, – так другие подтолкнут. Если вдруг прекратим работу, мир рухнет на день, а то и на два позже. При таком раскладе лучше мы, чем неандертальцы… Мы хоть хорошие люди… Что, страшно?.. Да вижу свою команду всю насквозь. Хоть пожрать любите, но существа хорошие, вроде креветок, а это уже редкость при разгуле тотальной демократии.

Она проговорила в великом сомнении:

– Что хорошие, тоже подтвердю, хоть и сомневаюсь, как советовал Карл Маркс. Но хорошие такое порой творят, Нерон позавидует.

– Не мерехлюндствуй, – велел я. – Иди работай. Мы первыми должны добежать до красной кнопки и нажать! Эскизы подписал, всё у тебя чисто.

Она подняла на меня взгляд покрасневших от бессонницы глаз.

– А что, когда добежим до красной кнопки?

– Увидим, – отрубил я. – Есть шанс, что уцелеем.

Она поднялась, взглянула с укором.

– Такой же, как был для возникновения жизни на Земле?

Я сказал вдогонку:

– Но как-то появилась? Так что не теряй надежды. Надежда – наш компас земной, а удача – награда за смелость.

– А песни довольно одной, – продолжила она обречённо и добавила, прежде чем закрыть за собой дверь: – но в постель я вас всё-таки затащу.

Я некоторое время молча смотрел в закрытую толщу двери. Она права, при таком ускорении разбиться проще всего, но мы на санитарной машине, что мчится с воющей сиреной, не соблюдая правила движения, с истекающим кровью пациентом, кем является всё человечество.

Снизить скорость нельзя, мы уже в таком урагане, что человечество исчезнет, если не случится что-то особое. Мы и творим сейчас это особое, приближаем его для всего человейника. Да и вообще, без уже близкого бессмертия как бы много ни творил хорошего людям, хоть в грёзах, хоть в реале, всё равно пойдёт прахом, когда умрём. А умрут все, реальная медицина может многое, но на бессмертие пока не замахивается.

И даже как бы потом ни продлили жизнь на сотни и даже тысячи лет, но, если там дальше всё же смерть, все наши нынешние достижения исчезнут, словно их и не было.

Смерть всегда преждевременна, даже если будем жить по миллиону лет. Потому уже сейчас надо держать перед глазами такую сладостную цель, как бессмертие, и не сворачивать, что бы и как бы настойчиво ни предлагали. Потому что ничего нет выше и желаннее.

Я вздохнул, повернулся к дисплею, нейроинтерфейс послушно переключил на «Алкому», сегодня Худерман и Невдалый добавили поддержку сепульеров, нужно проверить, как вписались в сеттинг.

Для проверки выбрал Тёмные Горы, самую новую локацию. Грандэ с тихим ужасом клянётся, что багов нет, ну совсем нет, «Алкома» вычистила за другими, а сама не делает, но проверить не мешает лично, всё-таки игры без багов ещё не бывало, даже в релизных версиях выше крыши, хотя разработчики и уверяют, что это не баги, а фичи.

Пробежался, проверяя физику и текстуры, даже зависнуть не удалось, сквозь деревья и скалы пройти не удаётся, всё, как в реальности, а когда спрыгнул с достаточно высокой скалы, боли не ощутил, зато жизнь убавилась на восемьдесят процентов, и полчаса бежал с осторожностью, пока столбик индекса здоровья поднимался выше.

За это время появились ещё две подсвеченные точки, я посмотрел индексы, ага, Худерман и Невдалый вошли посмотреть на результаты своих расчётов, эти двое чаще других заходят в байму, совмещая приятное с полезным.

Я вышел в их локации бесшумно, но Худерман уловил моё присутствие, резко обернулся с луком в руках, тетива натянулась, остриё стрелы смотрит в мою сторону.

– Драсьте, – сказал я саркастически. – Вижу, трудитесь с отдачей. Теодор Карлович, что у вас с лицом? Апокалипсис ещё не сегодня!

Невдалый резко бросил кончики пальцев к виску, вид бравый, даже пузо подтянул, как требовал ещё Пётр Первый, а Худерман ответил погасшим голосом:

– Конячка…

Я осмотрелся.

– Что с нею?

Он ответил так же сломленно:

– Я тут слез с кручи, осмотрел дно ущелья, а потом позвал её свистом. Она попыталась пробраться ко мне через кручи и завалы, но с тюками по бокам застревала, пошла по опасной кромке и сорвалась… Её понесло, как упавшую глыбу, переломала ноги.

– Подлечить не успел? – спросил я с сочувствием.

Невдалый ответил за него:

– Пока пробирался к ней, сам чуть ноги не переломал, а она отдала богу душу. Думаю, у коней, как и у собак, души есть. У собак побольше, у коней поменьше, а у кошек вообще нет.

Я сказал с тем же сочувствием:

– Соболезную, теперь все вьюки на себе переть?

Невдалый вставил:

– Зачем, всё продублирую, когда вернёмся.

Худерман тяжело вздохнул, проговорил, словно не слыша:

– С какой надеждой смотрела, я же бог, могу всё, а я не смог.

Укор в его глазах был таким ощутимым, что я невольно повёл плечами, словно это чувство неловкости потрескается и осыплется мелкими осколками.

– Да ладно, – произнёс я успокаивающе. – Пара кликов для полного восстановления. Полчаса по порносайтам, а за это время снова лошадка как новенькая!

Он отвёл взгляд.

– Да, конечно, так и сделаю… хотя столько на порносайты? Похоже, у нас шеф маньяк какой-то. Оплошность есть оплошность, так называю, хотя есть выражения и покрепче, и они точнее. Моя лошадь погибла по моей дурости и нетерпеливости… И от этого никуда.

– Но респавнится живой и здоровой, – напомнил я. – Даже шрамов не останется!

Он ответил вяло:

– Да, конечно. Остались у меня.

Невдалый тоже посмотрел на меня с укором, словно я по природной чёрствости недопонимаю что-то очень важное.

Я ощутил себя белой вороной, профдеформация превращает в человека другой расы, веры и новых морально-этических норм. Для меня любой энпээс, как и земля, по которой бежит, лишь набор символов, составленных в программы.

И те величественные здания, которые с такими усилиями возводим месяцами, а то и годами, тоже. Правда, в реале тоже строят так же долго и с такими же усилиями, но то другое. В реале даже президент не может построить шикарный дворец за сутки, а любой админ сделает это за пару минут, был бы эскиз на бумаге или в электронном виде.

Нас всё пугают расслоением то на бедных и богатых, то на смертных и бессмертных, но впереди уже грозно блещет огнём и молниями расслоение на админов и простых пользователей виртуального мира, а это пострашнее.

Невдалый кивнул мне в сторону далёкой реки, там по берегам красивые заросли из плакучих ив, библейски огромных, с горестно свисающими до воды ветвями.

Худерман с неохотой пошёл следом, а я на ходу спросил:

– А у твоего напарника чего сумрачность на челе? Тоже лошадка копытце подвернула?

Он взглянул на меня с укором.

– Шеф… У него напарница погибла. Из энпээсов!.. Час назад наткнулись на стадо кабанов в зарослях. Один так с ходу рванул клыками, что распорол от живота до горла!

– Погибла? – спросил я.

– С такими ранами не лечат, – огрызнулся он. – Не в этой эпохе.

Я сказал с сочувствием:

– Что-то ценное несла?

– Нет, – ответил он почему-то рассерженно, – как раз налегке. Могла бы убежать, но загородила нас. Кабанов пятеро, все на пару левлов выше.

Я отмахнулся.

– Если ничего ценного не тащила, какие проблемы? Сделает новую. Это проще, чем тащиться воскрешать на край карты.

Он дёрнулся.

– Как это? Она из-за нас погибла!.. Он должен её реснуть, иначе через двадцать четыре часа исчезнет безвозвратно!

Невдалый, что шёл молча, наконец сказал на ходу:

– Шеф прав. Проще новую сделать. Или другую взять. В деревнях женщин навалом. Минчин делал. Он тихий-тихий, но насчёт женщин…

Что-то в голосе показалось не совсем, я переспросил:

– Так и сделаешь?

Он вздохнул.

– Да это я так, вам поддакиваю из подхалимажа. Он сам из-за лошади страдает, а здесь всё-таки выше, хотя и лошадь человек. Правда, женщина – это женщина. Пусть и не совсем настоящая, но теперь настоящим далеко до наших ненастоящих. Наши даже в черновых вариантах как-то вот. Хоть из плоти и говна нам ближе, кто спорит, мы сами из такого же звёздного субстрата…

Я отмахнулся.

– Что ты несёшь? Посмотри на Теодора.

Худерман вздохнул, повёл плечами, посмотрел по сторонам.

– Шеф вообще-то прав, – произнёс он нехотя. – Мы слишком всё реалистично сделали. А так, конечно, надо помнить, что это лишь программы.

Невдалый сказал с мягким укором:

– Люди тоже пиксели… если вот так вдуматься. Так что не надо вот это всё… Нехорошо.

Худерман сказал в стиле Понтия Пилата:

– А что хорошо?

Невдалый взглянул с недоумением.

– Папа и мама не объяснили?

Худерман отвёл взгляд, в жесте полной беспомощности развёл руками.

– Всё нам объясняли. Да что с того? Кто-то сразу забыл, кто-то позже. А кто не забыл, тому хуже. Мир меняется, и кто живёт по старым правилам – проигрывает с треском. Потому шеф прав, хотя нам и не нравится такая правота. И «хорошо-плохо» уже другие, а не те, что были у нас.

Невдалый посмотрел с подозрением, всерьёз или прикалывается, да и шефом величает очень уж подобострастно, такое не личит великому математику, лауреату десятка международных премий.

– Что, – спросил он, – меняются даже фундаментальные?.. Не верю, как говорил инженер Алексеев.

Худерман сказал с покровительственной ноткой:

– Инженер так бы не сказал! Это брякнул, когда из инженеров ушёл в артисты, прости за бранное слово, а сделал это в минуту упадка и дезориентации.

– Обязательно упадка? – переспросил Невдалый.

– А разве из инженеров в артисты не вершина падения?

Невдалый обратил взгляд, полный беспомощности, на меня, я ответил с неохотой:

– Неандерталец в нём взял верх, разве мы не люди? Эти существа, вообще-то, хрупкие цветы в плане психики. Что-то сломило с хрустом, пошёл зарабатывать дешёвую славу среди простых и очень простых. А ещё большие деньги, инженерам так не платят.

– Актёрам тогда платили много меньше, – уточнил я, а Худерман вздохнул, как о потерянном золотом веке.

– Скоро их всех заменим сгенерированными персами!

– Пора, – сказал Невдалый кровожадно.

Худерман сказал, опередив меня:

– Зато слава среди грузчиков и полуинтеллигентов уже тогда была ого-го! Повыше, чем у какого-то Менделеева или Павлова. Так что не надо эти неандертальские штучки. На свете нет ничего, кроме математики!

Невдалый хрюкнул недовольно и ускорил шаг, нарочито загребая ступнями, как ходили, по его мнению, неандертальцы. Пусть он тоже математик, но он за справедливость, как и положено марксисту. А марксист потому, что борода как у Карла Маркса.

Речка выглядит пугающе, широкая, хоть с виду и спокойная, несёт воды величаво, но Невдалый заверил, что знает, где мелко, звери переходят вброд, а мы чем не звери, если цари природы, и в самом деле прошли так, что лишь в одном месте вода поднялась до пояса, а так по колено, на берег вышли сухие, ну это как всегда, хотя над этим стоит поработать, добавить реалистичности, хотя зачем она, и в реале достаёт.

Худерман на ходу величественно указал на восток:

– Вот там деревушка. Даже село!.. Есть трактир.

– Трактир, – заявил Невдалый глубокомысленно, – это хорошо. Даже здорово!.. Заскочим?

Я поинтересовался с интересом:

– Для посмотреть или пожрать?

– Одно не мешает другому, – ответил Невдалый с подъёмом. – Мы же демократы в области желудка и кишечника?..

Худерман загадочно улыбнулся, свернул. Мы с Невдалым помчались следом, в баймах шагом передвигаются разве что в городах и сёлах, а так везде только бегом, если нет маунта. В этом мире что идти медленным шагом, что бежать на предельной скорости – сил затрачивается столько же. Надо бы привести к реальности, хотя надо ли? Пусть хоть тут будет, как хочется, а не как можем.

Глава 9

Я нёсся, как мегасерос, проламывая мелкий кустарник и перепрыгивая упавшие деревья, огромные валуны и широкие трещины под ногами. Да, в этом мире, когда любое движение даётся без усилий, приятно зависнуть не только на часик-другой, но и с утра до вечера, вот только проблема питания. В трактире, к которому несёмся, вряд ли удастся поесть так, чтобы восполнить калории.

Трактир, как и положено в современном мире, высится в центре села, большой, просторный и нарядный. Раньше так располагали только церковь, но это было во времена, когда существовали понятия «духовная пища» и «телесная пища». В современном мире от понятия духовной отказались, чтобы не смущать тех немногих, что по своему развитию не могут понять, что это за, теперь пища только для желудка. Большинство населения приняло это как должное, а то книжки читать тяжело и муторно, да и глаза портить.

Возле трактира группки подгулявших мужиков, здесь именно мужики, мужчины в прошлом, разработчики реалии современности переносят и в виртуал, надо предупредить, даже предписать, чтобы держались ближе к историческим данным, то есть ввели мужчин, а дерьма и в реале зашкаливает, пусть хоть тут будет чище, народ в байму повалит, заработаем больше.

Худерман, как уже побывавший здесь, на правах завсегдатая повёл в просторный зал с низким потолком, воздух чадный, так и чудятся запахи жареного мяса и рыбы, усадил за широкий стол с толстыми, как у слона, ножками.

– Вживайтесь, – сказал он с удовольствием. – Атмосфера вообще-то передана точно. Хоть малость приукрашено. Драки рандомные, но по дефолту редко, народ в меру вежлив, местные дерутся не часто, разве что с такими, как мы, гостями.

– Не пугай, – ответил Невдалый. – Я проверял сеттинг. Если самим не задираться…

Я поглядывал по сторонам, народ в самом деле выглядит так, как и надобно в обществе, когда многое смиряешь в себе ради уживчивости. И обрывки разговоров вполне осмысленные.

Скоро-скоро появятся умники, защищающие права энпээсов, но сейчас об этом можно только со смешком, а потом да, придётся объясняться, оправдываться, эта чёртова демократия с её трепетным отношением ко всем меньшинствам достала, в реале вообще назревает большой взрыв.

Один только я свинья бесчувственная, всё равно помню, что это наборы пикселей, умело собранные алгоритмами. Как и другие разрабы, что знают своё дело. Где бы ни работали, это мы меняем картину мира. В детстве, помню, в руки попал хорошо иллюстрированный анатомический атлас, с тех пор я начал по-иному смотреть на человеков, какими бы они нарядными и важными ни смотрелись.

По спине прокатился внезапный холодок. Мы правы, но нас горстка в мире, придётся какое-то время делать вид, что и мы как бы либералы и всякие там демократы.

Ладно, об этом потом, не до мерехлюндий, работы выше головы, пахать и пахать, не отвлекаясь, успеха добиваются только целеустремлённые и не обращающие внимания на соблазны.

Худерман сказал громко, вторгаясь в мои невесёлые мысли:

– Ну как вам змеиный супчик?

Невдалый с отвращением мешает большой деревянной ложкой в бульоне нечто вроде больших червяков, я узнал молодых змей, что недавно вылезли из яиц, должно быть вкусно, но пока вкусовые здесь не срабатывают, хотя можно и это ввести, мощности «Алкомы» позволяют.

– Выглядит классно, – ответил я. – Насчёт вкуса…

Невдалый вклинился:

– Есть три варианта!.. Два долгих, один быстрый, но с ограниченными возможностями…

– Хватаешь на лету, – похвалил я, – хоть и толстый, как два бегемота. Делай, если успеешь до релиза. Пожму руку перед строем.

Худерман преспокойно зачёрпывал супчик, свежий и горячий, судя по виду, обронил:

– А надо ли? Или в самом деле будем и в тавернах зависать, как в пивных барах?

– Почему нет? – возразил Невдалый. – От туристов не будет отбоя, если придумаем что-то особенное!

Худерман спросил с интересом:

– С энпээсами?.. Но сам же говорил, что всё не так, как на самом деле. Ты вот разговариваешь с энпээсом, он тебя слушает, смотрит в глаза, кивает, иногда спорит, но в самом ли деле он тебя видит?.. У него же программа для общения, и сам он тоже программа!

Я уточнил:

– Разве им не скопировали весь наш нелепейший аппарат, где половина от кистепёрых рыб, а остальное ещё от амёб и хламидомонады зелёной?

Худерман запнулся, ответил с некоторой неловкостью:

– Да, начали было…

Я насторожился.

– А потом?

– Притормозили, – ответил он с неохотой. – Возобладала точка зрения, что нужно делать их лучше, чем мы.

Я спросил строго:

– Кто сказал, что такое возможно?

Невдалый отвёл взгляд в сторону, Худерман ответил чуть увереннее: