Майкл подошел к маленькому комоду, в котором рабби Хирш хранил свои рубашки и исподнее, и вытащил из нижнего ящика простыню. Отлично. Создание может обмотать ею низ живота, как гигантским подгузником. Или, как у Редьярда Киплинга в рассказах про Индию, набедренной повязкой. Когда он повернулся к Голему с простыней в руке, тот держал в руках фотографию Лии и разглядывал ее лицо.

– Ты здесь отчасти из-за нее, – сказал Майкл, и Голем поставил фото обратно на полку. – Это жена рабби. Ее убили нацисты.

Он показал созданию, что нужно сделать с простыней, и Голем неуклюже пытался обмотать ею промежность и массивные ляжки; повязка несколько раз соскальзывала, пока Майкл не связал ее концы, вложив в это всю свою силу. Майкл отошел назад, улыбнулся и сказал: ты выглядишь как Ганга Дин. Голем не улыбнулся. Он показал своей большущей рукой на фотографию в рамке, и Майкл рассказал ему все в общих чертах. Про рабби Хирша и Лию, про Гитлера и миллионы погибших. О Фрэнки Маккарти и «соколах», о мистере Джи и о том, что произошло в день, когда город накрыла снежная буря, и что сделали с Майклом, с рабби Хиршем и с мамой Майкла. Голем слушал и ужасался, лоб избороздили морщины, одна из них перерезала слово «Истина», которое было светлее, чем вся остальная кожа. Он медленно качал головой из стороны в сторону. Он полнился гневом, смотрел исподлобья. Он не улыбался. Он не смеялся. Его огромные руки потирали одна другую. Когда Майкл рассказал о планах Фрэнки Маккарти, на его черной коже появилось сияние.

– Вот, собственно, и причина, – сказал Майкл. – За этим мы тебя сюда и вызвали. Мы должны их остановить. Мы должны убедиться в том, что они больше никогда ничего такого не сделают. Нам нужно убедиться в том, что они понесут наказание.

Голем какое-то время сидел неподвижно. Затем снова взглянул на фотографию Лии, и Майклу это напомнило историю о том, как Голем в Праге влюбился в девушку по имени Двореле. Это была печальная история, но она также говорила и о том, что Голем не только лишь следовал указаниям. У него были собственные чувства, собственные мысли. Майкл забеспокоился о том, в состоянии ли он окажется полностью контролировать создание. А потом заметил, что взгляд Голема упал на шофар, лежавший на нижней полке. Создание встало и осторожно взяло шофар двумя гигантскими пальцами.

– Рабби Хирш пытался на нем играть музыку, – сказал Майкл и улыбнулся. – Но у него не получилось. Может быть, у тебя… А ты мог бы им передать сообщение? Они сейчас в своей бильярдной. Ну, чтобы они знали, что мы идем к ним.

Голем мягко вздохнул, взял Майкла за руку и повел его по лестнице в церковь. Там Голем остановился, держа шофар обеими руками, и склонил голову перед ковчегом. Затем, сопровождаемый Майклом, он прошел в конец зала и поднялся по лестнице на чердак. Похоже, он знал, куда идти. Он подошел к очередной двери и рванул на себя, чтобы открыть. Они вышли на маленькую плоскую крышу. В одно ослепительное мгновение Голем увидел миллионы огней, разбросанных в темноте аж до самого Манхэттена. Это была не Прага. Он замер на месте. Майкл молчал. Августовская жара была убийственной, ни ветерка. С высоты Майкл разглядел неоновую вывеску «Грандвью», небоскреб Вильямсбургского банка и арку Бруклинского моста, а слева, в темной гавани, бледно-зеленая и крошечная, стояла статуя Свободы. Кое-где люди пережидали жаркую ночь, разложив одеяла на крышах и пожарных лестницах.

Голем поднес шофар ко рту.

И сыграл длинную душераздирающую ноту. Она будто бы прорвала дыру в этой изжаренной ночи.

И сыграл еще одну.

А затем третью.

Майкл попятился назад, испугавшись мощи и неистовства этих нот, извлеченных из бараньего рога. Нот старых, как мир.

Но Голем положил ему руку на плечо. Подбадривая его. И предупреждая. Прося подождать. Без слов говоря о том, что сейчас должно кое-что начаться.

И оно в самом деле началось.

Пошел снег.

Миллионы снежинок, сверкающих и красивых, спускались с неба в августовскую ночь. Они были черными, когда Майкл смотрел на них снизу вверх, и сияюще-белыми на уровне глаз; они таяли на горячих крышах, потной листве, размягченном асфальте и знойной стали автомобилей.

Снег.

Его подхватил внезапно налетевший ветер с гавани. Это была прямо-таки метель. В воздух большими стаями поднялись птицы, лаяли собаки, открывались окна.

Снег – в августе.

Голем улыбнулся. Он отдал Майклу шофар, и мальчик повел его через синагогу. Теперь мы это сделаем, подумал он. Готов ты к этому или нет, Фрэнки, но ты будешь иметь дело с нами. Он оставил шофар на столе в кухне и вышел на Келли-стрит; Голем проследовал за ним, пригибаясь, чтобы не врезаться в притолоку. Августовский снег валил по полной. Дети бежали сквозь снегопад с визгом и криками. Старуха вышла на крыльцо, посмотрела на падающий снег, сложила руки и принялась бормотать молитвы. Майкл услышал волчий вой ветра, как в «Арктической ярости», и буря усилилась. В бурлящем и крутящемся вихрями безумии внезапно налетевшей бури никто не заметил белого мальчика и его огромного черного спутника.

Майкл молился. На английском, латыни и идише. Молился Богу, Деусу и Яхве. Благодарил, благоговел. И шел, не оглядываясь назад. Он шел и шел вперед, во главе процессии из двоих идущих; босые ноги Голема давили пустые жестянки из-под супа, лицо его выражало безжалостность, накидка развевалась по ветру. Снегопад был настолько плотным, что их совсем не было видно, и при этом Майклу не было холодно. Под прикрытием ослепительного снега они дошли до переулка за заброшенной громадой «Венеры», где Фрэнки Маккарти когда-то угрожал Майклу ножом. Затем они дошли до Эллисон-авеню. На другой стороне улицы располагалась бильярдная «Звезда» – над входной дверью красовался шестифутовый транспарант «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ ДОМОЙ, ЛЮБИМЫЙ ФРЭНКИ». Из снежной пелены возник бездомный пес и свернулся калачиком у входа в заведение.

– Они там, внутри, – сказал Майкл, стоя у заброшенной кассы под вывеской «Венеры». – Мы пойдем туда и разберемся с ними.

Голем положил руки на голову Майкла. И наморщил свой лоб. Напористый снег приутих, а затем вновь пустился в пляс и пошел еще сильнее. Майкл посмотрел в грязное стекло разбитой будки, в которое он уже как-то раз смотрелся в новом костюме в пасхальное утро. Но он не увидел своего отражения. И Голема не увидел.

Господи Иисусе, подумал он. Мы стали невидимыми!

Он пошел дальше по улице, Голем за ним; они шагали сквозь бурю, направляясь к двери бильярдной. Подошел бродячий пес, крупный, черный и мускулистый, собака их учуяла, но не увидела, лишь прорычала баритоном. «Стики?» – прошептал Майкл, и пес гавкнул в ответ. О папочка. О папа, спасибо тебе.

Майкл тихонько открыл дверь бильярдной, и они с Големом вошли внутрь. Пес остался на снегу, будто ожидая команды. Десятка полтора «соколов» стояли кучкой перед шестью бильярдными столами зеленого сукна. Все повернулись к двери. Выл ветер. По полу разлетался снег. Но Майкла и Голема они не увидели.

– Эй, – сказал знакомый голос. – Закройте эту долбаную дверь!

Майкл увидел Фрэнки Маккарти, тот шел из глубины зала, застегивая ширинку. Он был одет как киношный гангстер: темный костюм в тонкую полоску и белая рубашка с белым галстуком. Шатун-Скорлупка захлопнул дверь и повернулся к Фрэнки.

– Ну что, получилось? – спросил он.

– Десять минут на телефоне просидел, в газеты звонил, на радио, везде, – сказал Фрэнки. – Ноль реакции. Никто даже не слышал о том, что в долбаном августе выпал снег. Они со мной разговаривали как с долбаным дебилом.

Голем снова открыл дверь, и они с Майклом отошли в сторону. Пес продолжал ждать приказа.

– Эй, что за херня с этой дверью? – сказал Фрэнки.

– Ты же видел, как я ее закрывал, Фрэнки, – сказал Типпи, снова закрывая дверь. – Может, это вон тот пес.

– Так пни шавку оттуда да закрой уже на ключ, мать твою.

– Если мы закроем, как телки будут заходить? – сказал Русский, пока Типпи пинал собаку и закрывал дверь.

– Ничего, постучат, – сказал Фрэнки. – А кстати, где телки-то?

Майкл увидел, что вся четверка здесь. Шатун, Русский, Тормоз и Хорек. И все прочие идиоты, которые ходили за ними по пятам и смеялись их шуткам. И Фрэнки Маккарти. Он изображал босса. Вел себя будто большая шишка. Рявкал, отдавал приказы. Справа стоял стол с мясной нарезкой и сыром, корзины с булочками и тазы с картофельным салатом, квартовые бутылки виски и джина и бадья с пивными бутылками. В дальнем конце стола на патефоне крутилась «Сонная лагуна». Фрэнки подошел к окнам, глаза его блестели, губы кривились – он смотрел на бушующий снег.

– Да что за херня, – прошипел он. – Пора начать эту долбаную вечеринку.

Он ударил кулаком по дверному косяку. Дверь качнулась.

– Ладно, долбаный шутник, признавайся, – засмеялся он как-то странно. – Где-то кнопка спрятана или что?

Майкл подумал: пора. Пора начинать. Больше медлить нельзя. Сейчас мы смоем с его лица эту улыбочку.

Голем, судя по всему, его понял. Тормоз подошел, чтобы запереть дверь, и вытащил из кармана ключ. Голем положил руки на голову Майкла. Лампы над бильярдными столами чуть притухли, потом засветились по-прежнему. Майкл и Голем стояли перед всеми, теперь их было видно.

– Какого хрена? – сказал Фрэнки Маккарти, пятясь назад; лицо его подергивалось. Остальные попятились в сторонку, глядя на огромного черного человека и ребенка, которого они пробовали запугать. – Эй, что это… Эй, Делвин, кто этот тип?

Голем посмотрел на него и повернулся к Майклу. На его лице мелькнула вопросительная улыбка.

– Это Фрэнки Маккарти, – сказал Майкл, словно представляя их друг другу. Он вынул ключ из запертой двери и сунул его в карман. – Я тебе про него рассказывал.

Фрэнки отступил, его рука шарила в кармане пиджака, но не могла нащупать то, что искала. Он напуган, подумал Майкл. И со страху плохо соображает. Не отрывая взгляда от Голема, Фрэнки неуклюже добрался до бильярдного кия и взял его за тонкий конец. «Соколы» начали рассредоточиваться по залу. Шарили в карманах. Брались за бильярдные кии. В их глазах читалось удивление и неуверенность – видимо, пытались понять, кто здесь в превосходстве. Взглянув на своих «соколов», Фрэнки внезапно осмелел.

– Вам что, проблемы нужны? – сказал он. – Щас мы их устроим. – Голос его сломался, нарушив всю эту браваду. – Это частная вечеринка, вход по приглашениям. Так что идите отсюда. Пока еще можете идти, мать вашу.

Майкл увидел, как Тормоз хлопнул ладонью по толстому концу своего кия. Той самой рукой, что причинила боль его матери. Большая часть остальных последовала примеру Тормоза. Майкл понимал, чтó они подумали: нас больше. Пятнадцать против одного. Точнее – против полутора. Мы в превосходстве – и неважно, какого размера этот тип в накидке. Русский вытащил из заднего кармана руку и выбросил лезвие ножа. Хорек встал в сторонке, держа в правой руке бильярдный шар.

– Фрэнки, просто чтоб ты знал, – сказал Майкл, делая шаг вперед, – я копам ни слова про тебя не сказал.

– Че ты мне гонишь, ублюдок сраный.

– Вовсе не гоню, Фрэнки, – сказал Майкл. – Я не настучал. Но знаешь, чтó я понял из всего этого? То, что надо было им все рассказать. С самого начала рассказать, как ты, поганый трус, избил бедного мистера Джи. – Майкл вспомнил слова, которые рабби сказал ему в один весенний вечер. – Вот мой урок. А еще я понял, что умолчать о преступлении бывает куда хуже, чем само преступление.

– Стукач и есть стукач, – усмехнулся Фрэнки.

– Нет, Фрэнки. Трусливое ничтожество и есть трусливое ничтожество. А ты и трусливый, и ничтожество.

Фрэнки видел, что у всех есть при себе оружие. Он подмигнул Тормозу и отошел в сторону, повернувшись к Голему спиной.

– Как там твоя мамаша, малыш? – сказал Тормоз и часто задышал. Остальные принялись издавать чмоканье и звуки, которыми подзывают собак. Некоторые рассмеялись.

Майкл ринулся к Тормозу, но Голем обхватил его за грудь своей огромной рукой и вернул на место.

– Ты урод, Тормоз! – крикнул Майкл. – Подлый и никчемный.

Вдруг к ним рванулся Тормоз, размахивая кием, как битой. Голем вырвал у него кий – легко, будто щепку. Взял двумя руками и сломал пополам, бросив обломки на пол. Затем схватил Тормоза за рубашку, раскрутил и отшвырнул на двадцать футов. Тормоз приземлился между двух бильярдных столов.

Наступила тишина, если не считать стонов Тормоза.

– Это только начало, – сказал Майкл. – Теперь, Фрэнки, у тебя есть выбор: или мой друг займется тобой, или ты кое-что сделаешь, чтобы этого избежать. Ну, ты понял – идешь в участок, вызываешь Эбботта и Костелло и рассказываешь про все, что сделал. С мистером Джи, со мной, с рабби Хиршем. Приказываешь своим дружкам пойти и извиниться перед моей мамой. Подтверждаешь моим друзьям, что я никому ничего не рассказал, и мы сможем вернуться к нормальной жизни. Прояви свою храбрость, сделай это. И все будет в порядке.

Повисла долгая пауза.

– Я тебя предупреждаю, Фрэнки. Это твой последний шанс.

– Да пошел ты, малыш, – сказал Фрэнки.

Он посмотрел на «соколов», будто бы говоря: эй, ничего страшного. Убеждая в этом и их, и себя. Нас ведь много, а их всего двое. Рот его скривился, он втянул губы, но глаза блестели.

– Ребята, у нас тут пара крутых чуваков, – рявкнул он. – Какие будут предложения?

Русский ничего предлагать не стал. Он выкинул лезвие ножа-автомата и прыгнул на Голема. Но в полете был сбит и рухнул на пол, нож вывалился из его руки и загремел по полу. Голем наступил ему на шею своей голой пяткой и носком ноги отшвырнул в сторону, как окоченевшую крысу.

– Хватайте пацана! – крикнул Фрэнки, в панике отступив и собравшись дать деру в подсобку. – Хватайте долбаного мелкого!

Двое «соколов» рванулись было к Майклу, но Голем встал между ними и мальчиком и сбил каждого с ног короткими жестокими ударами. Ладно уж, подумал Майкл. Слишком поздно, уже не до милосердия. Я сказал Фрэнки, что он должен сделать, а он в ответ меня послал. Значит, теперь его нужно наказать. Слишком поздно для мистера Джи. Слишком поздно для массы всего. Включая копов. И тут Голем, видимо, снова прочел его мысли. Он посмотрел на значок «Я ЗА ДЖЕКИ» и сообразил, как он устроен, расстегнул накидку, и она сползла на пол. Он стоял в одной набедренной повязке и смотрел на «соколов». Шатун-Скорлупка внезапно бросил в него кий, но он отскочил от головы Голема, вызвав у него лишь легкое раздражение.

– Нас интересует Фрэнки, – сказал Майкл. – Остальные – мелочовка.

Голем жестом показал Майклу на выход. Майкл не двинулся с места. Он подумал: я слишком долго боялся. И я не убегу.

Голем опрокинул бильярдный стол, рассыпав шары и пробив дыру в зеленой крышке. Используя стол, он отодвинул в сторону всю остальную компанию – легко, будто тряпичных кукол. Майкл приказал ему схватить Фрэнки Маккарти, значит, он займется Фрэнки Маккарти. Майкл видел, как всех охватила паника, они бормотали: о черт, этот тип, о мать вашу, а давайте… И в этот момент Фрэнки вышел из подсобки. У него в руках был пистолет. Ноги расставлены, рот скривился, как у гангстера из сотни кинофильмов. Майкла бросило в дрожь от страха: он никогда раньше не видел настоящего оружия, кроме как на поясе у копов.

– Не лезь ко мне, черномазый, – сказал Фрэнки. – Я в тебе дыру проделаю, и никакой суд мне за это задницу не поджарит.

Голем пошел прямо на него, спина его заиграла мускулами. Майкл увидел, как изменился взгляд Фрэнки. Глаза расширились и задрожали. Голем сделал еще шаг, Фрэнки попятился, челюсть его отвисла, в глазах появилась ярость – и он выстрелил.

Бах!

Пуля попала в Голема, а он продолжал идти.

Бах! Бах!

И Голем настиг Фрэнки Маккарти. Отобрал у него пистолет – взял одной рукой за рукоятку, а другой напрочь оторвал ствол. И бросил обломки через плечо. Потом взял Фрэнки за грудки и бросил об стену в десяти футах от них. Фрэнки сложился в неуклюжую кучку. Но Голем с ним еще не закончил. Он взял Фрэнки за ногу и потащил через всю бильярдную к выходу.

– Хватит! – крикнул Майкл. – Пока достаточно. Мы ведь не хотим его убивать.

Голем остановился, бросил стонущего Фрэнки у двери и повернулся к Майклу, ожидая указаний.

– Погоди, – сказал мальчик.

Майкл повернулся к остальным «соколам». Они сбились в кучу в глубине зала, подальше от двери, жались друг к другу, будто пытаясь согреться. Им тоже нужно было преподать урок.

– Эй, чувак, слушай, ну прости, что так с матерью твоей вышло, ладно? – сказал Шатун-Скорлупка умоляющим тоном. – Понимаешь, ну выпили, ну бывает, иногда надо разрядиться и уже сам не понимаешь, что делаешь. И к тому же…

– Снимайте одежду, – сказал Майкл. – Все снимайте.

– Чего?

– Я сказал, всем снять одежду. Всю. Башмаки, носки – все снять.

– Эй, чувак, там же снег идет, – запротестовал Хорек.

На полу у двери заскулил Фрэнки.

– Или снимете сами, – сказал Майкл и повернулся к Голему, – или он это сделает за вас.

Хорек первым начал расстегивать рубашку. Спустя несколько минут все полностью разделись, стояли и дрожали – кучка бледных тел в татуировках, шрамах и мускулах. Одежду они сложили на бильярдные столы, а рядом с ней – кастеты, выкидные ножи-автоматы, самодельный пугач и кусок трубы. Лишенные своей амуниции, «соколы» выглядели заметно моложе.

– И что теперь? – прошептал Шатун.

– А теперь – по домам, – сказал Майкл.

– По долбаному снегу?

Майкл подошел к двери и открыл ее ключом. Снаружи завывал ветер. У бордюра все еще лежал черный пес, его шкуру заносило снегом.

– Пошли, – голые молодчики нехотя поплелись к двери.

Но тут очнулся Русский, он встал, и его челюсть отвисла. Он увидел Фрэнки, лежавшего лицом вниз у открытой двери. Огляделся и увидел сидящего на корточках Тормоза.

– Стоять, всем стоять, – приказал Майкл, обращаясь к ним, как к военнопленным. – Русский, подходишь к Тормозу и готовишь его к выходу. Сними с него одежду. Разденься сам. И поторопись.

– Ты че, стебаешься? – ответил Русский.

– Ну, ты ведь один из «соколов», да? Глянь-ка туда. – Русский посмотрел на бледную копошащуюся массу. – Один за всех, все за одного.

Голем подобрал бильярдный кий и походя переломил его пополам – будто играючи. Русский выполнил все, что ему было приказано. Голый Тормоз захромал к двери, под руку его поддерживал голый Русский. Подойти, что ли, и дать им в их чертовы рожи, подумал Майкл. Они должны на коленях ползать перед мамой, прощения просить. Нет. Погоди. Пусть это сделает Фрэнки.

– Отлично, – сказал Майкл. – А теперь валите отсюда. Бегите по домам к своим мамочкам.

Голые «соколы» сорвались бегом, сбиваясь в кучу у двери, мимо Майкла, мимо Голема, мимо поверженного Фрэнки, на улицу, где падал снег. Черный пес щелкал зубами, лаял, дергался в их сторону. Пришибленный Русский вышел последним, шатаясь и придерживая челюсть, он вел с собой трясущегося Тормоза. Майкл закрыл за ними дверь.

Они остались одни – Майкл, Голем и Фрэнки Маккарти. Надо разнести это заведение, подумал Майкл. Точно так же, как они разрушили столько мест и судеб. Голем каким-то образом его услышал. Он разбил все шесть бильярдных столов, патефон, телефон на стене, офисную мебель и скамьи. Опрокинул стол, заполненный едой и питьем, бокалы полопались, бутылки разбились, пиво, лед и картофельный салат оказались на полу.

Но они упустили из виду Фрэнки Маккарти.

И вдруг Фрэнки очутился позади Майкла. А у шеи мальчика оказалось лезвие ножа.

– Стоять там, не двигаться, – крикнул Фрэнки Голему, жестикулируя ножом. Майкл увидел, как сверкнуло лезвие. – Ты приказываешь этому стукачу-провокатору отпереть чертову дверь. Не сделаешь, чтó я сказал, – перережу ему глотку.

Майкл был в ужасе, но заставил себя успокоиться. Никто на земле не в силах сделать так, чтобы он еще раз наделал в штаны.

– Она не заперта, Фрэнки, – сказал Майкл.

– Я тебе не верю. У тебя ключ. Я видел, как ты сунул его в карман.

Майкл выудил из кармана ключ, и Фрэнки схватил его. Но лезвия с шеи Майкла не убрал.

– Теперь твой черед, большой мальчик, – сказал он Голему. – Идешь к дальней стене и ложишься.

Голем не пошевельнулся. Он смотрел на Фрэнки Маккарти. Он так сконцентрировался, что казалось, будто его голова излучает энергию. Майкл видел дыры от пуль в его груди, но крови не было. И видел, как по его темному лицу мелькает улыбка. Если бы он был Джеки Робинсоном, он бы сейчас украл домашнюю базу. Лицо Голема выглядело будто решетка из чего-то твердого.

И нож Фрэнки Маккарти начал таять.

Майкл почувствовал возле шеи нагретый предмет. Затем что-то теплое капнуло на кожу, но это была не кровь. И не расплавленный металл.

Фрэнки отпрянул. В его руке был воск. Лицо его выражало ужас. Он ринулся к двери, тыча в скважину ключом, рука тряслась от страха. Голем встал между ним и дверью. Фрэнки отступил, сдался.

– Ладно, хватит, – прошептал Фрэнки. – Я ничего уже не понимаю.

– Все ты понимаешь, Фрэнки, – сказал Майкл. – Читал комикс «Преступление будет наказано»? Это почти в самом конце.

– Пожалуйста, – сказал Фрэнки с мокрым от страха лицом. – Что ты хочешь, чтобы я сказал? Извини, ладно? Мне так жаль за все эти дела. Ну, ты знаешь… Мистер Джи… Я растерялся, понимаешь? Ну на фига этот тупой жид встрял? Ну прижал я чуток твоего дружка Сонни и… Пожалуйста. А по поводу твоей матери, я в тот вечер был в камере. – Голем шагнул к нему. – А раввин тут вообще при чем? Мы попросили у него пару баксов, ну, ты в курсе, у него же там тайные сокровища, а он начал залупаться. На что он рассчитывал?

Голем чуть подался вперед, его темное лицо не выражало никаких эмоций – и Майкл почувствовал запах, который он так хотел услышать. Запах шел из штанов Фрэнки. Тот заплакал от стыда. И снова взмолился.

– Пожалуйста, малыш, – заскулил он. – Дай мне передышку. Что сделано, то сделано, так ведь? Кто старое помянет…

Голем посмотрел на Майкла. Мальчик явственно услышал голос отца Хини: Ветхий Завет у нас один, и Бог один. Он кивнул, и Голем схватил Фрэнки. Он двинул Фрэнки всего три раза. И при каждом ударе что-то ломалось. Затем, прежде чем выбить стекло из входной двери, отвесил Майклу строгий поклон.

Он вытолкнул Фрэнки перед собой в метель. Дотянулся до транспаранта, что приветствовал вернувшегося Фрэнки, сорвал полотнище и одним его концом обвязал Фрэнки вокруг пояса, чтобы получилось нечто вроде поводка. Черный пес рвал на Фрэнки штаны, яростно, в клочья. Майкл переступил через осколки битого стекла и проследовал за ними на улицу, неся в руках накидку Голема.

Таща за полотнище, Голем выволок Фрэнки на середину улицы. Затем дал ему еще одну оплеуху, сбив его с ног, и взял его за щиколотки. Сдавил и размозжил. Воздух наполнился криками Фрэнки. Люди начали открывать окна. Майкл весь дрожал, но не от холода.

– Запомни, убивать нельзя! – крикнул Майкл в завывающий ветер. – С ним еще копы должны поработать.

Голем посмотрел на Майкла и чуть наклонил голову. Затем взялся за конец полотнища, которым Фрэнки был обвязан за пояс, и стал крутить его вокруг себя. Раз, другой, третий – как метатель молота. Скорость все увеличивалась, руки и ноги Фрэнки безжизненно вытянулись.

А затем, сделав одно громадное усилие, Голем отпустил его.

Фрэнки пролетел сквозь плотный августовский снегопад и с хрустом приземлился на козырек над входом в «Венеру». Он уже не кричал, а стонал. Отлично, подумал Майкл, теперь он долго-долго не сможет никому сделать больно. Молящий голос Фрэнки Маккарти был едва слышен сквозь завывания ветра. Помогите, кричал он сквозь снегопад. Пожалуйста, кто-нибудь, помогите мне.

Голем сделал паузу, повернулся к Майклу, стоящему на бордюре с его накидкой. Черный пес триумфально взвыл, попрощавшись с ними, и исчез в снежной пелене. Майкл подошел к Голему и отдал ему накидку, думая: наверное, надо вызвать копов, чтобы они сняли Фрэнки оттуда. Он обратил внимание на то, что глаза Голема стали глубокими, словно могилы, и древними, как Библия. Голем набросил накидку на плечи и застегнул ее на значок с Джеки. Затем положил огромную руку на плечо Майкла, и они нырнули в снежную бурю.

36

Дойдя до Гарибальди-стрит, они обнаружили границу. За их спинами была метель. На другой стороне улицы снега не было. Прежде чем выйти из-под прикрытия бури, Голем снова подержал свои руки над головой Майкла. И они прошли, не замеченные потеющими людьми, сорвавшимися из пивнушек, чтобы посмотреть, как в нескольких кварталах от них идет снег. Из домов высыпали дети. Женщины звали их домой. Никто никогда не слышал ни о чем подобном. Чтобы снег падал только в шести кварталах, а больше нигде? Снег – в августе?

В больничном фойе интерны трепались о странностях погоды, и о том, что перед грозой нередко выпадает град, а одна из сестер заявила, что с тех пор как скинули эту проклятую атомную бомбу, мир уже не будет прежним, и все рассмеялись. Они не увидели чуть прихрамывающего мальчика в белом. И огромного черного человека, который его сопровождал.

Майкл шел по лестнице впереди – прямиком на седьмой этаж. Он распахнул дверь на лестничной площадке и выглянул в коридор. Сестры толпились у панорамного окна в дальнем конце коридора; вглядываясь в снежную бурю, они очарованно щебетали и хихикали. Майкл с Големом прошли через ярко освещенный белый холл и вошли в палату рабби Хирша.

Он спал. Разбитое лицо было опухшим и красным. В руке все еще торчали трубки капельниц.

Голем посмотрел на рабби, и глаза его наполнились жалостью и слезами. Майклу так хотелось бы повернуть время вспять, чтобы рабби снова стал здоровым. Голем жестом попросил Майкла закрыть дверь. Затем он наклонился к рабби и поцеловал его в лоб. Он положил свои гигантские руки на разбитую голову Хирша. Дотронулся до слова «Истина» на своем лбу, а затем до губ рабби.

Припухлость тут же исчезла. Красный цвет с лица исчез. Голем взялся за гипсовую повязку, аккуратно разорвал ее и бросил на пол. Веки рабби задрожали, он пытался произнести какие-то слова, раскодировав алфавиты во мраке.

Голем подошел к Майклу, пытаясь объяснить ему, что нужно найти одежду рабби – ткнул его в рубашку, и мальчик все понял. Майкл открыл шкаф у раковины. Одежда была на плечиках. Он вытащил их наружу.

Рабби Хирш открыл глаза.

Он посмотрел на Голема спокойно, не изумившись и даже не удивившись. Посмотрел оценивающе, как смотрят хирурги. И повернул голову к Майклу.

– А Бог таки существует, – прошептал рабби, и глаза его удивленно расширились. – А не только грех.

Голем нес его домой на руках. Снег бесследно исчез. Они слышали сирены в ночи. Майкл открыл дверь синагоги на Келли-стрит и увидел в отдалении полицейские мигалки и огоньки скорых у бильярдной. Голем отнес рабби в его каморку и усадил на стул.

– Стакан чаю нужен мне, – сказал рабби, и Майкл заметил, что все его зубы на месте. – Поставь чайник и расскажи мне все.

Голем отправился к раковине. Майкл попытался открыть кран, но Голем бросил на него обиженный взгляд и взял задачу на себя.

– Пускай он сделает, – сказал рабби. И, не обращая внимания на огромное создание, он слушал рассказ Майкла о том, что наделал Голем. Он кивал, печально тряс головой, грыз ногти, поднимал черные брови от изумления. И не произнес ни слова одобрения. Майкл завершил свой рассказ, чайник засвистел, и рабби наконец улыбнулся.

– А как там Джеки, что поделывает?

– Вчера выдал два из четырех.

– И домашнюю украл, как двадцать четвертого июня? – спросил рабби.

– На этот раз нет. Но он еще украдет.

– Надеюсь, мы идем на игру, – сказал он. Его голос звучал тихо и утомленно. – Надеюсь, он сделает это с филадельфийцами. Это будет круто. Мы будем в шоколаде.

Он посмотрел на широкую спину Голема, а затем взглянул на фотографию Лии. И впервые за все время в его глазах отразилось смятение.

– Почему только сейчас? – спросил рабби скорее себя, чем Майкла. – Почему не тогда?

Майкл все понял, вспомнив не истлевшую от старости бечевку, которой был обмотан древний ящик.

– А вы тогда попытались?

– Да.

– Где? На чердаке Староновой синагоги?

– Да. – Его взгляд стал туманным. – Не получилось.

Ночь стала снова теплой – вернулся потный и жаркий август. Голем залил чайные листья кипятком.

– Почему не получилось, я понял только теперь, – сказал рабби. – Я не был достаточно чист. – Он сделал паузу. – Я недостаточно верил. Возможно, недостаточно любил Бога.

Его губы пытались произнести еще какие-то слова, но ничего не вышло. Голем протянул ему стакан с чаем.

– Аданк[59], – сказал рабби.

Другой стакан Голем дал Майклу, тот взял и тоже поблагодарил. Мальчик смотрел на рабби, а тот улыбался, мило и печально. Освежившись чаем, он встал.

– Теперь ведь ты в безопасности… или нет? И твоя мать тоже. Ди цайт кен альц иермахн[60]. Время – оно меняет все.

– Дер бесте ройфе[61], – сказал Майкл. – Лучший врач.

– А теперь нам нужно позаботиться о… о нем.

Он посмотрел на Голема, сидевшего на корточках у раковины и смотревшего на них.

– О чем это вы?

– Его мы должны отправить обратно, – сказал рабби. – С людьми он не может жить.

Майкл почувствовал укол сожаления. Отправить его обратно было бы несправедливым, ведь они едва знакомы с ним. Но Голем все понял, и в его глазах появилось обреченное выражение. Сидя на полу, он поднял свою огромную руку и показал ею на лестницу, ведущую вверх. Рабби Хирш кивнул: да. Там лежит ящик в форме гробика. Голем подождал, пока они допьют чай. Затем встал, согнувшись под низким потолком, и взял в руку шофар. Они вместе поднялись по лестнице. Рабби, мальчик и Голем. Был Шабес.

Когда рабби Хирш открыл дверь в церковь, стоявший на верхней ступеньке Голем улыбнулся.

Рабби застыл от изумления.

Церковь выглядела так, как раньше. Вдоль стен и у ковчега горела тысяча свечей в подсвечниках. Свиток Торы был развернут. Резные деревянные колонны натерты до блеска свежим маслом. Медные детали бимы начищены до золотого сияния. Канделябры выглядели как целые созвездия. В витражах больше не было дыр, пропала пыль и битая штукатурка. И скамьи были заполнены мужчинами с молитвенниками в руках – молодыми, бородатыми, энергичными, гордыми, в безопасности Америки, с выросшими сыновьями, собравшимися вместе в Шабес. Майкл увидел среди них мистера Джи с целой головой и его троих мальчиков с молитвенниками в руках. Но была и масса других. Их были тысячи, миллионы, все, кто погиб, пропал без вести, евреи из Польши и Румынии, Австрии и Праги. Сверху, на хорах, было полно женщин, и рабби Хирш в робкой надежде отправился туда под звуки древних молитв на древнем забытом языке, и он всматривался вверх сквозь ослепительный свет.

И увидел ее.

– Лия, – прошептал он.

Она была среди женщин, лицо ее было бледным и выражало блаженство, и рабби Хирш быстро пошел, почти побежал в дальний конец забитой до отказа церкви – челюсть его отвисла, глаза расширились, он карабкался по лестнице, за ним Майкл и Голем. Женщины стояли наверху плотной стеной, и Лия Ярецки локтями прокладывала себе путь, вне себя от счастья. Рабби Хирш обнял ее, яростно прижав к себе, будто в отчаянье, и зашептал что-то в ее темные волосы, и они вышли через открытую дверь на маленькую крышу, с которой виднелись, магически мерцая, шпили Манхэттена.

Майкл не слышал, чтó за слова рабби Хирш говорил Лии. Это было невозможно: Голем поднес к губам шофар и направил его в звездное небо.

Он сыграл меланхоличную мелодию, полную любви, печали и радости. Рабби ее прекрасно знал. Эти ноты были адресованы ангелам.

А затем рабби грациозно склонился перед Лией и взял ее за руку.

Майкл знал, что наступит момент, когда Голема нужно будет отослать туда, откуда он пришел, стоять над ним и читать буквы и алфавиты в обратном порядке и снова произнести тайное имя Бога. Он знал, что настанет момент, когда нужно будет снова превратить его в пыль. Сложить его одеяние с кисточками, снять значок с именем некоего Джеки. Уложить серебряную ложку поверх этой кучки земли, и обвязать шнурками шем, и закрыть дверцу, и вернуть биме ее первоначальный вид. Этот момент наступит. Наступит.

А пока Майкл тихо стоял посреди жаркой бруклинской ночи, и облака пытались предстать в обличье ангелов, и птицы разговаривали, и камни превращались в розы, и белые кони скакали над крышами, и рабби наконец-то танцевал со своей женой.

Автор благодарит

Эта книга – вымысел, плод воспоминаний и воображения. Но в ее написание внес свой вклад не я один.

Прежде всего, я хотел бы поблагодарить моего друга Менахема Розензафта за то, что он вычитал и подправил мой идиосинкратический идиш, и за его советы по поводу ортодоксальных традиций. Если здесь и остались неточности, то он уж точно в них не виноват.

Кроме этого, я стал должником Лео Ростена за две его классические книги «Радости идиша» и «Ура идишу!». В них учебный материал великолепно сочетается с юмором, и по ним нужно учить детей в наших школах. Пока я писал эту книгу, я прочитал следующие книги, многое узнав и кое-что непосредственно из них почерпнув: «Еврейские пословицы» под редакцией Ханаана Айалти; «Англиш/Инглиш – идиш в жизни и литературе Америки» Джина Блюстейна; «Значение идиша» Бенджамина Хэршо и «Слова как стрелы – сокровища еврейских народных пословиц», собранной Ширли Кумови. Все они сыграли роль в том, чтобы поддержать этот исключительно живой и гибкий язык, и вдохновили меня на создание этого романа.

Мой круг чтения по еврейской мистике – это три тома «Каббалы для чайников» рабби Филипа Берга, «Что нужно знать о каббале» Дэниела Мэтта и «Из мира каббалы» Бенциона Боксера. Мне рассказали много историй о големе во время моей поездки в Прагу, я также прочел книгу «Голем» Хаима Блоха (в переводе на английский Гарри Шнейдермана), основательный научный труд Моше Иделя «Голем: искусственный антропоид в еврейской магии и мистике», а также ряд статей Гершома Шолема. Настоятельно советую изучить эти работы всем заинтересовавшимся в предмете читателям, а также рекомендую грандиозную книгу «Магическая Прага», написанную Анджело Марией Рипеллино (перевод на английский Дэвида Ньютона Маринелли).

П. Х.

«Снег в августе» – история создания

Существует масса способов писать романы, но я принадлежу к тем бесчисленным авторам, кто привык черпать сюжеты из собственной биографии. Как и любого другого человека, меня сформировали случайности, связанные с тем, что я жил в определенное время в определенном месте. Время не менее важно, чем место. Я родился в разгар Великой депрессии, в сознательный возраст вступил во время Второй мировой войны, а подростковые годы пришлись на годы великого послевоенного оптимизма. А местом был Бруклин – крупнейшая часть Нью-Йорка, место, наполненное совершенно особенным светом, косыми лучами, отражающимися от гавани; в этом месте масса церквей и библиотек, в самом сердце его – красивый парк плюс полоска пляжа на Кони-Айленде. Здесь попадаются и богатые люди, и масса семей, которые можно отнести к так называемому «середняку», но общий стиль, суровость и удаль Бруклина позволяют с гордостью причислить его к рабочему классу.

Каждый район существовал здесь обособленно, во всех были свои герои и злодеи, свои мифы. Мой район располагался неподалеку от Проспект-парка, и заселяли его в основном ирландские и итальянские эмигранты и их дети, а также немногочисленные евреи. Архитектура здесь так же свалена в кучу, как и классовый состав: гордые особняки из коричневого песчаника принадлежали людям, работавшим в далеких небоскребах Манхэттена, дешевые частные дома, где жили семьи клерков, рабочих-металлистов и газетчиков, и многоквартирные дома, где ютились люди победнее, – все они были построены из темнеющего красного кирпича, и их фасады каллиграфически перерезáли зигзаги пожарных лестниц.

Мы жили в съемном жилье. В нашей квартире было пять проходных комнат, но дверь была лишь в одной из спален. Квартира была на верхнем этаже, и с одной стороны хорошо просматривалась улица, а с другой открывался вид на Нью-Йорк. Мы почти ничем не отличались от других обитателей многоэтажек: вся наша жизнь строилась вокруг семьи, а семейная жизнь протекала по большей части на кухне. Там мы ели, разговаривали друг другом. Делали уроки на кухонном столе. На кухне слушали радио, и в нашем воображении теснились «Капитан Полночь», Том Микс и «Терри и пираты», а после – печальные голоса Эдварда Р. Марроу и Гэбриэла Хиттера, читающие сводки с далекого фронта. Дверь на кухню не запиралась никогда.

Но понятие семьи здесь не было совсем уж узким. География в наших краях была несколько шире – от квартиры и дома до своего квартала, и кварталов, прилегающих к нему, и, наконец, всей округи, входящей в наш церковный приход. В своем доме мы знали всех и каждого – и сильные стороны, и слабости. Жаркими летними вечерами, когда еще не было кондиционеров, взрослые выносили складные стулья на тротуар, усаживались перед домом, попивали чай со льдом и беседовали друг с другом. Говорили обо всем – о прошлом, настоящем и будущем и о людях – знакомых и незнакомых. Иммигранты вспоминали старую родину. Иногда кто-нибудь затягивал песню. Мы знали поименно владельцев всех лавок на нашей улице. И хотя мы не задумывались об этом, но понимали, что здесь есть места, на которых все держится: церковь, бар и полицейский участок. Они обеспечивали стабильность и целостность жизни. Бары были чем-то большим, чем заведения, где напиваются; бар был общественным клубом, местом, где мужчина мог утопить в виски свое горе по поводу сына, погибшего на каком-то острове в Тихом океане, укрытием от трудностей любого рода, биржей труда для тех, кто потерял работу.

Среди рабочих считалось особой удачей устроиться на военно-морскую верфь, где работали мои двоюродные братья; я там проработал год учеником резчика листового металла. Это была гражданская служба, но она могла затянуться на всю жизнь. Депрессия всем поставила в приоритет стабильную работу, об этом думали даже дети. Я начал работать в одиннадцать лет – после занятий разносил газету под названием «Бруклин игл». Другие дети разносили продукты, чистили обувь, мыли окна, а зимой разгребали снег. Считалось, что работа за деньги намного важнее, чем учеба. Мне не приходилось встречать никого, кто учился бы в колледже, вплоть до того, как меня призвали во флот. У большинства юношей образование заканчивалось в шестнадцать лет, и они шли работать. Собственно говоря, и я тоже.

Однако помимо того, что мы относились к одному церковному приходу, было и кое-что, что связывало нас и с другими районами Бруклина, – а именно бейсбольная команда под названием «Доджерс». Мы прочитывали спортивные страницы «Бруклин игл» (и других газет), будто бы там содержались тайны всей нашей жизни. С точки зрения религии эти тексты были чем-то фундаментальным. Мой отец, эмигрировавший из североирландского Белфаста, стал американцем лишь благодаря этим спортивным страницам. Если бы Хорхе Луис Борхес был знаком с командой «Доджерс» и этими газетными страницами, полными свидетельств героических деяний и неоспоримой статистики, он, возможно, написал бы историю о том, как текст сотворил человека. Эти страницы были частью нашей повседневности, точно такой же, как репортажи с матчей, которые с лаконичным энтузиазмом вел Ред Барбер. Мы были так молоды, что полагали, будто этот мир будет существовать вечно.

Но к концу пятидесятых все это исчезло. Не было уже ни «Доджерс», ни «Бруклин игл», начала загибаться военно-морская верфь. Ред Барбер стал комментатором ненавистных «Янкиз». Появились телевидение и героин. Никто больше не сидел на улице летними вечерами – все смотрели на голубых экранах шоу Эда Салливана, Джерри Льюиса или Сида Сизара. Кухни опустели, и гостиные нашли новое применение: люди стали поедать свои ужины со складных столиков и пить все что угодно посредством всепоглощающей вакуумной трубки. По округе начали шарить наркоманы в поисках добычи, и кухонные двери начали запирать на ключ. Все больше фургонов с домашним скарбом потянулось в сторону предместий. Я, как и многие, помню это чувство – ощущение того, что знакомый мне мир уходит навсегда.

Этот роман, как и некоторые другие мои работы, посвящен тому утраченному миру. В этом широком смысле он, конечно же, носит черты автобиографического. То есть я сам жил в этом мире, на этих улицах, с этими людьми. На всякий случай уточню: мой отец не погиб на войне. Ему ампутировали левую ногу после несчастного случая во время футбольного матча, и всю войну он проработал на военном заводе, а затем на фабрике, находившейся через дорогу от дома, где мы жили. В 1947 году у меня было двое младших братьев и младшая сестра. Майкл Делвин – это одновременно и я, и не я. Но в этом романе есть подробности, которые я взял прямо из жизни.

Например, я был шабес-гоем. То есть мальчиком-христианином, который в субботу утром помогал евреям делать простые вещи, которые они не могут делать из-за запрета работать в Шабес. Я включал свет. Зажигал горелки на плите. Это были мелочи, и лишь спустя много лет я понял, насколько они были важны. Войдя в синагогу одиннадцатилетним мальчиком, я сделал первый шаг, чтобы побороть собственную узость мышления. Я тем самым вышел за границы церковного прихода. Из жизни, которую знал, в жизнь, о которой и понятия не имел. И этот процесс начался с того, что я перешел улицу во время снежной бури.

Я много лет собирался положить эту историю на бумагу. Были и вещи отвлеченные, абстрактные, но я хотел, чтобы они обрели жизнь в романе, а не в научном труде. Я хотел перечислить величайшее, что мне, как и всем американцам, подарил еврейский народ, – твердость духа, иронию и приверженность морали. Начав с синагоги и продолжив в течение всей жизни, я принимал вызовы, впитывал и получал озарения от мужчин и женщин, принесших нам эти дары. Я вырос в послевоенном Нью-Йорке, то есть в тени великолепия еврейского интеллекта. Посредством книг, статей, эссе, стихов и педагогики это волшебное поколение евреев, большинство из которых получили образование в обычных университетах, задало стандарты американской мысли и душевной организации. Они же установили и высочайшие стандарты качества, которые много лет оставались недостижимыми для всех остальных.

Одним из этих стандартов стало требование придерживаться моральных устоев. Взять в руки список заповедей и тупо следовать ему – этого недостаточно, это необходимо осмыслить. Для детей из других диаспор это было очень важно, поскольку в те времена, несмотря на все солнечные ностальгические воспоминания о них, здесь царило мракобесие. На нашу долю выпал маккартизм и «охота на ведьм». Нам нужно было обдумать, понять и предотвратить нетерпимость как в жестоких ее формах, так и в бытовых. Нам нужно было понять истоки расизма, о котором белые дети в городах на севере страны разве что слышали, но лично с ним не сталкивались. Думать по-новому нас заставили два судьбоносных события, и оба они фигурируют в этом романе. Первое из них мы пережили в темноте. В конце лета сорок пятого года, когда мне было десять лет, я сидел в кинотеатре «РКО-Проспект» и смотрел документальные кадры, снятые в Бухенвальде. Они привели меня в ужас, мне несколько месяцев снились кошмары, я просыпался в страхе, весь трясся, и маме приходилось меня успокаивать. Эти черно-белые кадры с людьми, похожими на скелеты, костлявыми трупами, сваленными в кучи как отбросы, и глазами, смотрящими с изможденных лиц, стали молчаливыми обвинениями – они глубоко въелись мне в память и воображение. В конце года, в школе, я впервые в жизни задался вопросами морали: как это могло произойти? кто это сделал? как мы могли позволить такому произойти? И внятных ответов не нашлось. Нет их и сегодня.

Вторым событием стало появление в Бруклине Джеки Робинсона. В нашем районе не было чернокожих, за исключением высокого молчаливого мужчины, работавшего уборщиком в одном из небоскребов у Проспект-парка. Мы что-то такое слышали о расовых волнениях 1943 года в Гарлеме и Детройте, но это казалось далеким прошлым, ведь все происходило, когда нам было по семь-восемь лет. О расах и тем более расизме мы не знали почти ничего. В школе и по радио об этом не говорили вообще. В кинофильмах, которые мы смотрели воскресными утрами, людей с черным цветом кожи было наперечет, и они были, как правило, комическими персонажами или «дикарями» в фильмах про Тарзана. Черных героев в фильмах не было. И черных злодеев тоже. Как нам вскоре объяснил Ральф Эллисон, чернокожие люди были невидимками.

И тут появляется он – Джек Рузвельт Робинсон. Номер 42. Это лето изменило наши жизни. Робинсон стал чем-то максимально близким к образцу для подражания (этого выражения в те годы еще не придумали). Если он сможет выдержать все оскорбления и расовые унижения в течение первого года, значит, и мы, остальные, должны выдержать столкновения с иными формами тупости, жестокости и порока. Если он сможет противостоять всему, что на него ополчилось, значит, сможем и мы. Он играл напористо, выкладывался полностью, но было и кое-что еще – страсть. Эта яростная страсть, прямо-таки огонь. Этот огонь пылал в Робинсоне, подогревал всех остальных, в особенности тех, кто помоложе. Он разжигал наше воображение. Разжигал Бруклин. Разжигал всю Америку. Поэтому Робинсон в этом романе – важнейшая фигура. Кстати, книгу можно рассматривать и в глубоко католическом ключе: рабби – Отец, мальчик – Сын, а Джеки Робинсон – Святой Дух.

И все же к роману я шел долго. Книга окончательно сложилась в 1989 году во время поездки в Прагу, город, который для меня до этого был лишь воображаемым. Я поехал туда газетчиком, и проведенные там дни и ночи были самым прекрасным временем за всю мою журналистскую карьеру. В эту замечательную поездку у меня оставалась и масса свободного времени. Я решил потратить свободные от писания репортажей часы на то, чтобы увидеть место, где жил Франц Кафка. Я отправился по следам Кафки в компании всезнающего молодого переводчика. Выяснилось, что Кафка жил в Праге во многих местах, но все дороги в конце концов вели в средневековое еврейское гетто и, в частности, в Староновую синагогу.

И там произошло нечто странное. Я зашел на прилегающее к синагоге кладбище, небольшой кусок земли, где, как мне сказали, евреи лежали в двенадцать рядов. И почувствовал дрожь, мурашки по коже, ощутил чувство причастности ко всему, что происходило в те потерянные столетия. Мертвые перестали быть мертвыми. Прошлое было здесь, в этой священной земле. Их прошлое. Мое прошлое. Такое чувство причастности я испытывал до этого лишь однажды, во время первой поездки в Ирландию в качестве выходца из ирландской диаспоры. Я решил взойти на холм Тара, священное место языческого прошлого, и испытал трепет – я почувствовал, как все эти сумасшедшие кельты пляшут и распевают свои песни под луной. А здесь, в Праге, евреи и кельты плясали вместе.

В углу кладбища стояла статуя мудреца, более высокая и внушительная, чем остальные памятники, суровая и грозная. Я спросил у переводчика, кто здесь похоронен. И он рассказал мне о големе, указывая на верхние этажи синагоги, где, как говорили, покоилось создание. Я сказал: «Боже, как жаль, что у меня не было голема, когда мне было одиннадцать лет».

Сказав это, я понял, что роман наконец родился.

Вот она, эта книга, действие которой происходит в дотелевизионные времена, когда наше воображение подогревали беседы за кухонным столом, книги, песни, случайные походы в кино и радиопередачи. Это было время, когда мальчики еще верили в магические заклинания. Верили в то, что Билли Бэтсон говорит «Шазам!» и превращается в Капитана Марвела. Верили в невероятные превращения из ирландских легенд и мифов, которые часто происходили от произнесения волшебных слов. Они могли услышать идиш и поверить тому, что это и есть утраченный ирландский язык кельтов. Они верили в тайный язык каббалы.

Повторюсь: это роман, а не научный труд. Но тема его весьма проста: сначала мы воображаем, а потом уже живем. Если здесь и есть какое-то назидание для молодежи, то оно таково: вообразите себе всю вашу жизнь, а не только молодость. Наслаждайтесь вашей молодостью, упивайтесь ею, но представьте себе и время, и жизнь, которые наступят, когда закончится субботний вечер. Нам не дано знать, как все сложится в дальнейшем, ну, разве что автор романа знает, чем закончится эта книга; ты думаешь, что знаешь, куда идешь, но вдруг раз – и внезапный поворот. Потому нужно иметь более полную картинку этого путешествия, иметь это сильно облегчающее жизнь чувство возможного и победного. Да, придется отклоняться от пути. Да, будут поражения. Могут случаться и трагедии. Но если мы не воображаем, то и не живем. Мы можем вообразить блестящую карьеру, великую любовь, очаровательных детей. Мы можем представить себе миры, которые мы никогда не видели, миры далекого прошлого и миры ближайшего будущего. Мы можем представить себе Прагу времен сумасшедшего Рудольфа II и нарисовать в воображении Джеки Робинсона еще до того, как увидим его в игре.

Голем – победоносный символ, созданный человеческим воображением. В самых общих чертах: его история иносказательно повествует о силе разума, обогащенного моралью. Воображение позволяет нам противостоять ужасу и злу. В конечном счете воображение, словно огромный оркестр, позволяет сыграть свои партии и живым, и умершим – заявить силам зла то, чтó евреи повторяют и сегодня, спустя полвека после Холокоста: «Не видать вам победы. Вы можете нас убить. Можете оскорбить. Лишить всего. Но победа будет за нами. И мы еще спляшем».