– Может, твои родители просто любили вас с сестрой по-разному, – мягко, но отчетливо проговорила она и протянула последнее слово, точно задумавшись: по-рааазному. Она продолжила говорить уже более резким и уверенным тоном: – Такое бывает, знаешь, даже в одной семье. Ты такая смешная, Сандей, – она заговорщически мне улыбнулась, точно мы обе давно согласились, что я смешная. – И тебе очень повезло. С Долли. Я хотела бы иметь дочь, если бы у меня были дети, конечно. Но Ролс… – она на миг закрыла лицо ладонями, и сигаретный дым при этом не полетел ей в глаза, а послушно заструился прочь и вверх. – А мне бы, наверно, понравились дети… не целая орава, как у Тома, конечно, или… – она обвинительно ткнула сигаретой в сторону дома Фрейзеров и отвернулась от меня. – Но одного ребенка я бы хотела. Собственного. Как у тебя.

Ролс всегда пытался мне внушить, как это романтично, что нам не надо ни с кем друг друга делить.

Она сильно и шумно затянулась сигаретой, как будто долго не дышала и наконец вынырнула на поверхность.

– Что ж, – ответила я, – это правда романтично. – Я не представляла, чтобы Король сказал то же самое обо мне.

Вита выдохнула и коротко закашлялась; кашель почти напоминал усмешку. Почти. Потом она заговорила будто не своим голосом, тихо и отрывисто:

– Вот только знаешь, мне же все-таки пришлось его делить, – она покачала головой и снова заговорила, на этот раз голосом, больше похожим на ее собственный. – Но что ни делается, все к лучшему. К тому же у меня мог родиться мальчик. Мальчик, брр, – она резко затянулась, вздернула подбородок и выпустила маленький клубочек дыма. – У меня уже есть один мальчик, я с ним живу, и больше мне не надо. Ролс, конечно, душка, но по своим подругам я скучаю стра-а-ашно, – последнее слово она растянула для пущего эффекта и сделала преувеличенно грустное лицо, склонив голову набок и опустив уголки губ. Я понимала, что она кривляется, но сердце все равно дрогнуло от зеркальной грусти. – Я его предупредила, что иногда буду ездить в город, пока мы будем здесь жить. Иначе они будут слишком по мне скучать. Слишком, – она широко улыбнулась. – Но теперь у меня есть ты, соседушка. Прошлой ночью ты мне приснилась. Мы вместе принимали солнечные ванны, вон там, – она указала на садик за домом. – Я обожаю загорать! А ты?

– Ненавижу солнце. И яркий свет. Прямо ненавижу, – я тренировалась подражать ее интонации, но даже когда полностью копировала строение ее фраз, это звучало нелепо. – И уж точно не хочу с тобой загорать!

На этот раз Вита не рассмеялась, а спросила меня моим же прямолинейным тоном:

– А что тебе нравится, Сандей? И что тебе снится?

Я не могла рассказать ей о своих снах; те были скучными и совсем не красивыми, а Виту интересовали только красивые вещи. Я не стала говорить ей, что часто просыпалась по ночам, задыхаясь от тяжести в груди; мне казалось, что я где-то оставила свою маленькую дочь. В моих снах малышка Долли растерянно ковыляла по длинным дорогам, вытянув ручки, но не могла до меня дотянуться: на ее пути вставала Долли-подросток. В год, когда мы с Витой познакомились, я уже начала проживать материнское горе и пока отказывалась смириться с тем, что потеряла самую большую любовь в своей жизни, хотя та по-прежнему жила со мной бок о бок.

Ведь достигнув подросткового возраста, Долли, естественно, начала пристальнее наблюдать за мной и замечать мои странности, которые то ее забавляли, то тревожили – причем тревожили все чаще по мере того, как она приближалась к порогу самостоятельной жизни. Я словно жила с бывшим возлюбленным, который уже забыл о прежних чувствах и вел себя как сосед по дому: дружелюбно подмигивал и приводил домой новых девушек. Как будто вы оба договорились, что между вами все кончено. А любое упоминание недавней близости встречалось с вежливым и равнодушным терпением, как при общении с человеком с неустойчивой психикой, которого лучше не поправлять, даже если он не прав.

– Мне нравится твое платье, Вита, – ответила я. – Хотя я бы такое не надела. Но это платье убережет тебя.

– Неужели, дорогая? – она затянулась, губы вытянулись в тонкую трубочку, и их окружила тонкая паутинка морщинок, мгновенно разгладившихся на выдохе. – Почему?

– Дело в цвете. Кораллы защищают от il malocchio[2], завистливых взглядов. Но если нет кораллов, можно просто надеть красный, – я легонько коснулась ее тюлевой юбки, край которой лежал на моих брюках, и тут же отдернула руку: ткань выглядела мягкой, а на деле оказалась колючей, как проволока. – В детстве я привязывала красную ленту Долли на коляску. С той же целью можно использовать подвеску с глазком. Советую чаще носить красный, – у такой, как Вита, наверняка было много завистников: il malocchio, должно быть, окружали ее со всех сторон.

– Я люблю красный, – она выбросила окурок, снова вытянув руку с растопыренными пальцами и задержав ее в воздухе после того, как окурок упал на дорожку.

Жест напомнил мне лучника, чей локоть оставался натянутым уже после того, как он выпустил стрелу, пока лучник смотрел, удалось ли ему попасть в цель.

– Хорошо. Красный – твой цвет.

Мы еще немного посидели в спокойной тишине, и наконец я встала и пошла готовить ужин к приходу Долли.

Мягкая игрушка

После встречи на крыльце я не видела Виту несколько дней и обнаружила, что часто о ней думаю. Выходя из дома, я нарочно громко хлопала дверью, а возвращаясь, нарочно медленно шла по дорожке, идущей параллельно дорожке к ее дому, чтобы она увидела меня и выглянула. Что же нужно сделать, чтобы она вышла на крыльцо и закурила? Как выманить ее на улицу?

Я постоянно ее представляла: вот она лежит на спине на лужайке, крепко уснув на теплом солнышке; вот весело смеется над нашим обанкротившимся застройщиком; вот она за моим столом в пижаме и с молочными усами; вот сидит на тротуаре и надевает ботинки на босые ноги с очаровательным сосредоточением ребенка; вот я касаюсь пальцами ее тюлевой юбки. Позже тем вечером Вита постучала мне в дверь; я словно притянула ее своими мыслями.

– Мне одиноко, – сказала она, когда я ее впустила. Я была босиком и в пижаме, а Вита – в длинном платье, массивном ожерелье и серьгах. Она не поздоровалась: с порога заявила о своих чувствах и намерениях. Как ребенок. – Мне не нравится оставаться в доме одной, а Ролс пропадает по несколько дней. Я ни с кем не разговариваю. Иногда по несколько часов молчу! Хочу побыть здесь, с тобой.

Виту было так легко понять. Вот что она имела в виду, когда сидела у меня на кухне с молочными усами и отмечала наше сходство – мы обе были прямолинейны. Если бы все разговаривали, как Вита, а не говорили загадками – мол, ты украла погоду, а я убила курицу, – мне не пришлось бы бесконечно переводить с языка на тот же язык. Долли уже спала; ей осталось сдать всего два экзамена, и по вечерам она бродила по дому, не находя себе места. Впрочем, чаще она пропадала у подруг. Она стала напоминать мне моего отца, который тоже ходил по дому кругами с хозяйским видом и словно что-то искал, но что – непонятно; так же, как отцу, мое присутствие в доме теперь казалось дочери необъяснимым.

Тем вечером Вита была неразговорчива, вела себя тихо и деловито. Опершись о мои плечи, она сбросила туфли на высоких каблуках и оставила их в коридоре. Затем с материнской беспрекословностью велела мне идти в гостиную:

– Иди, найди что посмотреть. Я приготовлю ужин.

Я слышала, что она роется в моих шкафах на кухне как у себя дома; вскоре она принесла тарелку с тостами и мармеладом. Впервые за много лет я смотрела телевизор с кем-то, кроме Долли. Мы засиделись допоздна. Ели тосты, смеялись над передачами, которые совсем не задумывались как смешные. Иногда смеялись просто так, потому что другой смеялся. Потом Вита внезапно и сладко уснула, точь-в-точь как Долли, когда та была маленькой, и я тихонько накрыла ее одеялом, чтобы ничто ее не потревожило. А когда через несколько часов сама проснулась на диване, ее уже не было. В стародавние времена на Сицилии мужья, бывало, просыпались среди ночи и не находили жен рядом в кровати; тогда становилось ясно, что они взяли в жены ведьму, «странную женщину» или стрию; для разрешения этой супружеской проблемы прибегали к помощи maga, колдуна. Правда, лекарство от нечистой силы иногда убивало не только ведьму, но и женщину, в которую та вселилась.

Кажется, в ту ночь я ненадолго проснулась от холода – внезапного холода, что наступает летом в промежутке между полуночью и восходом солнца. Мягкое одеяло по-прежнему лежало на диване там, где уснула Вита. Дрожа, я забралась под одеяло, как верная собачка; там меня Долли и обнаружила утром. На тарелке лежали недоеденные тосты. Телевизор работал, и мы стали смотреть на крошечные головки репортеров; те мрачно кивали и описывали страшный пожар, случившийся накануне ночью. В море у побережья Шотландии взорвалась нефтяная платформа «Пайпер Альфа»; зернистые кадры показывали горящую нефть, стремительно разливающуюся по Северному морю. Гигантские языки пламени на черной воде напоминали картину апокалипсиса; не верилось, что вода могла гореть. Долли сидела, завороженная этим зрелищем, а я не смогла смотреть.



Целую неделю Вита не заходила, но однажды вечером я пришла домой и обнаружила в своей почте адресованное ей письмо. Сначала я не поняла, почему так ему обрадовалась, но потом догадалась, что у меня появилась причина к ней зайти. Я несколько минут постояла у нее на пороге, а потом она открыла, оживленно тараторя, словно мы и не переставали разговаривать. Я протянула ей большой конверт и хотела было произнести заготовленную речь, но она взяла конверт и положила его на столик в прихожей без всякого интереса. Я по-детски верю, что в любом письме могут содержаться важные новости, поэтому при виде почты начинаю страшно волноваться и бояться. Я понимаю, что такая реакция неадекватна, и тем не менее письма вызывают во мне животный страх, и каждое утро несет с собой потенциал обернуться трагедией. Король иногда не распечатывал письма по несколько часов, а то и дней; так же поступает Долли. Когда я напоминала ему о необходимости открыть письмо, он равнодушно отмахивался и говорил: сама открой, раз тебе так хочется, только не говори, что там. Но распечатывать чужую почту незаконно, и я никогда этого не делала, хотя хотела.

– Ты! – снова поздоровалась она; кажется, «ты» стало моим ласковым прозвищем, и я вполне ожидаемо покраснела от удовольствия. – Ты очень хорошая жена, гораздо лучше меня. Ты приносишь мою почту, угощаешь молоком и весь вечер слушаешь мой бред, пока я не засыпаю. Я буду называть тебя Жена, – ее сообщение звучало так торжественно, словно мне была оказана великая честь, поэтому я не рассмеялась и не сказала «Ха!». Она громко чмокнула меня в обе щеки и ушла в глубь дома, продолжая говорить удаляющимся голосом. – Никогда раньше не встречала никого с именем Сандей. Кажется…

Я так и стояла на пороге ее дома в ожидании приглашения.

– Жена! Заходи! – позвала она.

Я тихонько закрыла за собой дверь, а она, оказывается, уже начала рассказывать мне историю об одном нахале, которого недавно встретила в фермерской лавке.

– Он все спрашивал, что мне нужно. На самом деле, он указывал, что я должна купить, но формулировал это как вопрос. «Вам нужен бифштекс, да? Так и я думал». Нет, спасибо, ответила я. А он: «Мужчины любят хорошее мясо! Вы, наверно, хорошо готовите? Как же иначе. По вам видно». А я говорю – нет, не поверите, но я отвратительно готовлю и умею делать только одно блюдо – бараньи отбивные. Но муж не жалуется: все, что не удается на кухне, я компенсирую ему в спальне. С лихвой! – произнеся «с лихвой», она чуть не вскрикнула на последнем слоге: «с ли-и-их-вой!» Я попыталась повторить ее интонацию, послушно шагая за ней по коридору. С ли-и-их-вой!

Она по-прежнему насмешливо пересказывала разговор в лавке, когда мы зашли на кухню. Там стояли неразобранные коробки для переезда, но в доме было уютно, и мебель Тома мне понравилась. Прибежала пушистая белая собачка, замельтешила под ногами Виты и посмотрела на нее блестящими, как пластиковые бусинки, глазами. Вита взяла ее на руки и прижала к груди; у нее на руках собачка застыла и стала как каменная, будто боялась пошевелиться. Собачка была такая маленькая и хорошенькая, что умиляться ей было даже стыдно – все равно что попасться на самую грубую уловку. Она была смешная и радовала глаз, как мягкая игрушка, сконструированная специально, чтобы вызывать умиление. Я представила, как группа ученых в лабораторных халатах собирают данные о том, какие собачьи черты люди считают наиболее привлекательными, выводят формулу и запускают собачек в производство.

А Вита все рассказывала:

– …и наконец он покраснел и перестал задавать дурацкие вопросы. Он сказал: «Ну ладно. Тогда заверну вам бараньи отбивные», – она рассмеялась над его смущением.

Везет же, подумала я, она может наблюдать за людьми со стороны. Сама я впитываю чужие эмоции как губка; те беспардонно атакуют меня со всех сторон, как дети, не дающие взрослым спокойно поговорить. Нарочито шумно пляшут у ног, как ряженые, на которых не получается не обращать внимания. Я здесь, я здесь! – кричат они, ты должна чувствовать то же, что и я! Чужие стыд, страх и другие эмоции просачиваются в мой организм и, театрально щелкая пальцами, заставляют краснеть, а сердце биться быстрее. Раз-два, раз-два, раз-два. Вот так, вот так, говорят они. Собачка так и сидела совершенно неподвижно у Виты на руках, но когда Вита рассмеялась и грудь ее заколыхалась, собачка затряслась, печально моргнула и уставилась мимо меня в одну точку.

– А я там работаю. На ферме. Не в лавке, а на самой ферме. Ну, иногда и в лавке, – сказала я.

Банни и Ричард откровенно не одобряли, когда я общалась с покупателями, но иногда народа было очень много и у них не оставалось выбора. В такие дни кто-то из них заходил за мной в теплицу, как правило, Банни. Она приносила чистое полотенце, взяв его из шкафа в лавке, и смотрела, как я мою руки и приглаживаю волосы у раковины. Стояла у меня над душой, как будто я была чумазой двухлеткой.

– Так вот где ты работаешь! Тогда ты наверно его знаешь. Коротышка такой, типичный деревенский житель в вельветовых брюках, твидовом пиджаке, ну… короче, ты поняла. В молодости наверняка был симпатичным.

– Это Ричард. Он мой… – кем он приходился мне сейчас? Уже не свекром, но мы вроде как по-прежнему были семьей. – Это дедушка Долли. Ферма принадлежит Форрестерам. Долли тоже Форрестер.

На Сицилии невыразительных людей пренебрежительно называли «рыбья кровь», и я знаю, что кровь, что когда-то текла в жилах моих родителей и течет в моих жилах, существенно отличается от той, что течет в жилах Короля и его родных. Долли – единственный оставшийся у меня кровный родственник, но с точки зрения характера и всего, что формирует человеческую личность, она – Форрестер. Моя дочь не кровь от крови моей, не sangu du mi sangu. В моей семье умирают от пустяковых инфекций и тонут в сухих кроватях; Банни и Ричарду никогда не понять, как можно умереть такой глупой смертью. Форрестеры не сдаются, часто повторяли они, купив очередной участок земли или поощряя Долли учить таблицу умножения. Форрестеры все доводят до конца. Вывеска на их лавке гласит: «Фермерская лавка Форресте-ров. Специализированная продукция». Я однажды спросила Банни, какая продукция у них специализированная. Та улыбнулась и снисходительно ответила: «Вся, Сандей. Форрестеры – специалисты во всем». Моя дочь тоже говорила о себе в третьем лице и гордилась принадлежностью к клану Форрестеров.

– Ох, вот это да. Только познакомились, а я успела оскорбить одного из твоих родственников. Сандей, прости. Теперь он считает меня ненормальной. Или нимфоманкой.

На ее лице возникло знакомое мне выражение. Очаровательная непокорность, в которой она вполне отдавала себе отчет: такое же выражение было у Долли, когда та надела новое платье и перепачкалась в грязи; когда пришла домой поздно в будний день; когда я застукала ее с сигаретой в саду в день экзамена по французскому. Зазвонил телефон, и Вита мгновенно сняла трубку, словно натренировалась делать это быстро. Неудивительно: ее телефон наверняка звонил весь день.

– Алло! – бойко ответила она. – Дорогой! Не могу говорить, у меня в гостях Сандей, – она замолчала. Широко мне улыбнулась. – То есть Жена. У меня в гостях Жена, – она рассмеялась, услышав его ответ, и коротко произнесла: – Да. До встречи. Пока! Это Ролс, – кивнула она на телефон. – Приедет завтра.

После того, как она признала, что обидела моего родственника и, видимо, решила, что извинилась, выражение ее лица снова поменялось и смягчилось. Она без предупреждения вручила мне собачку, как сверток, который я пришла забрать.

– Так, Жена, посиди со Зверем, – суетливо проговорила она и указала мне на деревянный стул за маленьким столиком. – Он не любит, когда кто-то держит его на руках стоя, он очень маленький и боится высоты. Что тебе предложить? Чаю?

Зверь застыл в моих руках, и я села за столик, но он по-прежнему пребывал в оцепенении, как будто притворялся мертвым. Под пушистой шерстью он был очень хрупким, легко прощупывались все его странные маленькие косточки. Я нащупала торчащие ребрышки, напомнившие мне младенческие пальцы ног, и тихонько опустила его на пол. Он встал на пол совершенно беззвучно: маленькое тельце было слишком легким и не производило шума. Лишь когда он побежал прочь, когти легонько застучали по дереву, как длинные ноготки секретарши по клавишам печатной машинки: цок-цок-цок.

– Нет, спасибо, не хочу, – ответила я. – Я не пью горячего… и не пью негазированные напитки.

– Значит, ты пьешь шампанское и лимонад? У меня есть и то, и другое! – она коротко и музыкально рассмеялась.

– Да. Это я пью. И тоник.

Я понимала, как нелепо выгляжу. Такие ситуации были неизбежны; мне приходилось сообщать окружающим о своих предпочтениях, и именно поэтому меня так пугало общество других людей.

– Великолепно. Тогда сделаю коктейли. Шипучие.

Вита радостно порхала по кухне и доставала из коробок разные бутылки. Потом встала ко мне в профиль, замолчала, и я вспомнила день, когда впервые увидела ее спящей в саду. Повысив голос, чтобы перекричать шум, я спросила, где работал Ролло и долго ли его не было.

– Подожди, дорогая, не могу. Мне надо сосредоточиться, – ответила она.

Наконец она с удовлетворением поставила на стол напитки голубого цвета. Я поднесла стакан к губам, и крошечные пузырьки ударили в нос, словно кто-то ткнул меня в лицо маленькими неловкими пальчиками.

– Погоди. Погоди! – воскликнула Вита, подняла ладонь одной руки, встала из-за стола и порылась в одной из больших коробок, на которой жирными заглавными буквами было написано «ГОСТИ». Она вернулась и принесла два маленьких бумажных зонтика, желтый и розовый, и бросила их в наши стаканы. – Нашла! Твое здоровье! Давай выпьем за то, чтобы вы с Долли пришли к нам в пятницу на ужин. Приедет Ролс, он очень хочет с вами обеими познакомиться. Придете?

Частный дом

На следующий день Долли сдала последний выпускной экзамен, и всю неделю отмечала или взволнованно болтала по телефону с одноклассниками. В пятницу вечером она надела свое любимое зеленое платье и коричневые сандалии на плоской подошве; она выглядела прелестно, и я сказала об этом, восторженно поцеловав ее в щеку и не заботясь о том, как бы ее этим не рассердить. Платье было очень короткое, но такое простое, что казалось наивным и милым, как детский костюмчик, который стал ребенку мал, но был дорог как память. Вся одежда Долли была однотонной – так было с тех пор, как она сама начала выбирать себе платья. С раннего детства, увидев, что я надела платье с узором, она закрывала глаза руками и часто моргала, словно узор слепил ей глаза. Поэтому мой собственный гардероб со временем стал напоминать однотонный гардероб моей дочери; в некотором роде можно было сказать, что у нас имелся свой стиль.

Сегодня я выбрала черную юбку и свободную белую блузку, и, видимо, оделась уместно, потому что Долли ничего не сказала. Нас позвали к восьми, и мы вышли за пять минут. Приходить раньше времени так же невежливо, как опаздывать, сурово предупреждала Эдит в книжке по этикету. Приходите вовремя и не смущайте хозяев ранним появлением.

– Если вас пригласили в частный дом к восьми вечера, – напомнила я Долли, когда мы подошли к двери дома Виты, – будьте готовы уйти в половине одиннадцатого. Примерно в это время надо объявить, что нам пора; хозяева должны согласиться или убедить нас побыть еще немного, если им самим захочется. Все поняла?

Долли кивнула и, стоя на пороге, спросила:

– Мам, а что будет, если не станешь соблюдать «Дамский этикет»? – она часто слышала, как я цитировала эту книгу, и иногда зачитывала мне отрывки из нее суровым тоном, грозя пальчиком, пока мы обе не начинали хохотать; и смеялись так, что она не могла читать дальше. – Какая страшная кара нас ждет? – она улыбнулась и громко постучала молоточком по двери.

Глянцевую красную дверь дома Виты открыл высокий мужчина. Он был очень худощав, как подросток, и из-за этого выглядел моложе своих лет; дорогой костюм на такой мальчишеской фигуре смотрелся странновато. Он пригладил свои без того гладкие темные волосы, потянулся и пожал руку сначала мне, потом дочери. Когда он наклонился к нам, я ощутила исходивший от него пудровый запах, заполонивший весь коридор. Нейтральный мыльный аромат: так пахнут младенцы, которых усиленно посыпают тальком. Так пахнут и мужчины с чистыми розовыми ногтями и отутюженными пижамами, которые носят шелковые галстуки и платки с вышитыми монограммами. Я покраснела, вспомнив Виту в то утро, когда она пришла ко мне за молоком; пижама с монограммой принадлежала ему. Странно было осознавать, что я видела его домашнюю одежду до того, как мы познакомились. Он носил тонкие усики – именно такие усики я представляла у своего викторианского застройщика – и круглые очки в изящной оправе. Лицо у него было открытое, привлекательное и доброе.

– Сандей и Долли, как поживаете? Я Ролло, – так же как его жена, он акцентировал «я», словно его мы и ждали, его и надеялись увидеть. – Как хорошо, что вы обе смогли прийти. Прошу.

Он пригласил нас в дом широким элегантным жестом. Долли с ходу поняла его и пошла по коридору к двери кухни. Ролло подождал, пока я ступлю за порог, и я послушно зашагала между ними, как ребенок между родителями.

Виту я услышала еще в коридоре.

– Ты, значит, Долли! – громко проговорила она. – Ох, какая ты красавица! И тебе всего шестнадцать?

Я поморщилась: мне даже не надо было видеть реакцию дочери, я знала, что такой вопрос смутит и разозлит ее. Но войдя в открытую дверь, увидела, что они с Витой дружелюбно обнимаются. Они смеялись, и Вита, которая была значительно ниже Долли, потянулась к ее бедрам и сделала вид, что хочет одернуть ее платье.

С притворным неодобрением она щелкнула языком:

– Ох уж эти девчонки и их мини-платья! Хотя на тебе даже мой старый наряд будет сидеть как мини.

Она указала на свой экзотический наряд. На ней была длинная туника из тонкой шелковистой ткани. Такие платья женщины надевают поверх бикини на пляже в теплых странах, и действительно, под платьем просвечивало темное белье. Однако в сочетании с черными волосами, разделенными прямым пробором, загорелой кожей и изящными золотыми украшениями платье выглядело как роскошное вечернее.

– Вы прелестно выглядите, – сказала Долли серьезным тихим голосом; раньше я никогда не слышала, чтобы она говорила таким тоном.

Они смеялись и тихо переговаривались, и я не могла разобрать их слов. Долли сказала что-то про праздник, и я поняла, что она имеет в виду окончание экзаменов.

Я так хотела, чтобы они познакомились, но теперь, когда они вместе хихикали, чувствовала себя неловко, как будто это я тут никого не знала. Я-то надеялась, что встану между ними и представлю их друг другу, а они станут молча меня слушать, и я на миг почувствую себя такой же искристой и такой же лучезарной, как они.

Долли стояла ко мне спиной, а Вита повернулась и первой меня увидела.

– Жена! – воскликнула она. – Ты такая хорошенькая. А Долли очень на тебя похожа, – ее голос и взгляд были непривычно и нетипично серьезными, я выступила вперед и подставила щеки ее поцелуям, уже забыв, что не представила их с дочерью, как собиралась. – Пойдем, покажу вам дом. Или вы его уже видели? Том, наверно, вам показывал?

– Я бывала здесь, но давно. Еще до того, как Том его купил, – я с неловкостью вспомнила Фрэн и Артура: те жили здесь так долго, что я до сих пор считала этот дом их домом и не могла представить, что он принадлежит кому-то другому.

Вита прищурилась и пристально посмотрела на меня; догадалась ли она, что я не хочу говорить на эту тему? Видимо, догадалась, потому что взяла меня за руку и повела на экскурсию по дому. Долли последовала за нами. Как агент по недвижимости, желающий продать уродливый дом, Вита дала всем комнатам звучные названия – салон, будуар, уборная… Мы с Долли обе были ей очарованы, обе смеялись. Правда, сейчас мне кажется, что Долли тогда смеялась над относительно скромной обстановкой дома Тома. Такой же скромной, как у нас. Планировка первого этажа в наших домах была одинаковой, но спальни на втором у Тома были красивее; его жена с любовью их обставила, а наши спальни, за исключением комнаты Долли, всегда были функциональными, но безликими, как в отеле эконом-класса. А дом Тома сохранил атмосферу старинного отпускного жилья. Обивка мягкой мебели когда-то была яркой, но со временем выцвела, словно летом мебель подолгу находилась на солнце вместе с ее отдыхающими владельцами. Позолоченные уголки стульев, картинные рамы и зеркала тоже состарились; позолота благородно потускнела и покрылась черными пятнышками.

– Хочу такую же картину. Очень красивая. У Тома хорошая коллекция, – сказала Долли, когда мы стояли в спальне Виты и Ролло.

Картина, которая приглянулась дочери, висела напротив кровати, на ней была изображена пара в свадебных нарядах начала двадцатого века. Невеста загадочно разглядывала букет из орхидей, а муж смотрел на ее профиль; его красивое лицо казалось серьезным и озадаченным. Я тоже выбрала любимую картину из тех, что имелись в доме; она висела в комнате для гостей: задумчивая мать, чей выводок пухлощеких детишек сидел у ее ног с картинным послушанием; их мягкие ручки в ямочках тянулись к матери, словно готовые ее утешить.

– Это моя коллекция. Наша, – поправилась Вита. – Все картины в доме наши. Мы привезли только лучшие. Для этого дома они слишком велики, но мы не захотели оставлять их на складе. У Тома все стены были увешаны фотографиями детей, а мы заменили их нашими любимыми детишками, – Долли по-прежнему разглядывала картину. – Увлекаешься искусством, Долли? Надо сводить тебя к моим свекрам, у них есть небольшой Каналетто, а у наших друзей есть прекрасный Панини.

– О, – сказала я, старательно подражая их изумленным взглядам и округляя глаза. Мы стояли в спальне в редкий момент тишины, словно от восхищения этими художниками утратили дар речи. Каналетто, Панини, молча проговорила я про себя, постукивая пальцами по воздуху. – Итальянцы? А откуда они – с севера или с юга? Из какого региона?

Долли рассмеялась, а Вита удовлетворенно вздохнула, словно ожидала, что я отреагирую именно так.

– Ох, Сандей, я тебя обожаю, – сказала она, потянулась и ласково взяла меня за руку.

Легче считывать выражения лиц нарисованных людей, чем настоящих. На них можно долго смотреть и не бояться, что взгляд покажется слишком пристальным или слишком назойливым. Смысловые ключи, которые в реальной жизни легко упустить из виду, на картинах намеренно рассыпаны по всему полотну. В реальной же жизни привлекающие внимания детали нередко оказываются несущественными и вводят в заблуждение. Тем вечером, глядя на Виту, я видела ее красивые волосы, тонкие запястья с золотыми цепочками и приветливую улыбку. Я не заметила, как крепко она вцепилась в руку моей дочери, как горели ее глаза, когда они разговаривали. Зашифровывая в красивом изображении неприглядную правду, художник делает это намеренно. В жизни обычно все наоборот.



Внизу Ролло ждал нас в смежной с кухней столовой. Артур построил эту комнату однажды летом, давным-давно; это единственное архитектурное различие наших домов. Ролло вышел из двустворчатых дверей, разделявших комнаты, и вручил всем по бокалу шампанского. У нас дома никогда не было алкоголя – гостей мы не приглашали, и я никогда не видела, чтобы Долли пила алкогольные напитки. Я думала, Ролло спросит моего разрешения, прежде чем дать ей бокал, но он не спросил, и она вежливо взяла у него шампанское, будто мы тоже пили его каждый вечер.

Ролло поднял бокал, и Вита, стоявшая рядом со мной, сделала то же самое.

– За новых соседей, – провозгласил он низким и серьезным голосом. – Сандей, Ви сказала, что ты пьешь только шампанское. Весьма разумный выбор, учитывая, какую бурду мне приходилось пить в гостях.

Он снова пригладил свои волосы ласковым успокаивающим жестом, каким его жена гладила свою маленькую собачку. Он говорил обо мне так, будто я была известным ценителем вин и отказ употреблять негазированные напитки был продуманной уловкой с целью получить только лучшее. Но на самом деле мне не нравилось, как коварно вливаются мне в горло негазированные напитки, как неконтролируемо они растекаются внутри, в отличие от пузырьков, которые сперва пощипывают язык и уже потом горло и все остальное. И даже если бы Ролло подал к столу самое лучшее вино, я бы подавилась, если бы пила его неосторожными маленькими глоточками.

– За Жену, Долли и шампанское! За окончание экзаменов и школы! – смеясь, проговорила Вита.

Мы с Долли по очереди чокнулись с Ролло и Витой, а потом друг с другом. Мы синхронно поворачивались друг к другу парами, при этом стопы оставались на месте – вежливый танец, в котором ни один не отдает другому предпочтения. Долли смотрела на Виту, и на щеках ее расцветали два розовых пятнышка. Я коснулась своего лица – интересно, я тоже краснею в компании Виты? Ненадолго установилась тишина; мы смотрели друг на друга, нарядно одетые и предающиеся незнакомому ритуалу, и я задумалась, что именно мы в этот момент обещали. И кому. Мой бокал был изящной формы, с тонкой ножкой, но хрустальный и довольно тяжелый. Наконец Ролло спросил Долли насчет экзаменов, и они втроем начали обсуждать подготовку и хитрости прохождения тестов. Я только слушала; они увлеченно говорили, смеялись друг над другом и над собой.

Стол был накрыт как для званого ужина, с разными вилками и ножами, несколькими бокалами для каждого гостя и высокими свечами в серебряных подсвечниках. Я думала, Вита, гордившаяся своей нехозяйственностью, гораздо проще подойдет к приему гостей. Но на столе стояли две низкие вазы с живыми цветами, лежала плотная белая скатерть и полотняные салфетки. Она даже приготовила нам именные карточки из плотного картона – маленькие и аккуратно подписанные зеленой ручкой. На карточке значилась большая первая буква имени, а внизу было написано само имя. Меня посадили напротив Долли; на карточке красовалась большая буква «С», а внизу было написано «Жена». Я надеялась, что Вита сама сделала эти надписи; мне не хотелось, чтобы мужчина – любой мужчина – снова называл меня женой даже в шутку. Даже мистер Ллойд с его приятным музыкальным голосом.

– Вита, – восхищенно проговорила Долли; довольно смело, подумала я, не всех взрослых она так просто решалась назвать по имени, – какой прелестный стол.

Мы сели за стол, Ролло налил еще шампанского, а Вита принесла креветочный коктейль в широких бокалах. Тот был красиво сервирован: салат и морепродукты утопали в бледно-розовом соусе с перечными крапинками, а одна большая креветка висела на бортике каждого бокала, как вопросительный знак. Я читала главу о столовых приборах в книге про этикет и прекрасно знала, какие вилки и ножи с каким блюдом положено использовать. Все остальные, включая Долли, уверенно взяли нож и вилку, лежащие дальше всего от тарелки, и я почувствовала, будто мы все прошли тайное испытание.

– Очень вкусно, Вита, – сказала я. – Из чего этот соус? – закуска состояла только из пастельных зеленых и розовых тонов и на вкус была нежной, кремовой; никакой остроты.

– О, это не я готовила, – весело ответила она. – Я не готовлю. Ролс почти всё сделал сам. И сегодня он распаковал почти все коробки. Правда, дорогой?

– Почти всё? – Ролс вскинул бровь и улыбнулся. – Если я приготовил почти всё, что же приготовила ты, Ви?

Он называл ее «Ви» и ни разу не назвал полным именем. Или «Ви», или «Квини»[3]: он произносил эти прозвища нежно, с улыбкой, как ласковую шутку, понятную только им двоим. А я никак не могла понять, чем этот чопорный мужчина с тонкими усиками мог заинтересовать мою Виту, словоохотливую и темпераментную, которая радовалась своим оплошностям и обращала на них всеобщее внимание. Она подошла к Ролсу, наклонилась и прошептала что-то ему на ухо. Они вели себя так непринужденно и расслабленно, словно прожили вместе всю жизнь и у них не осталось друг от друга никаких секретов.

– Чем ты сегодня занималась? – спросила я Виту, удивившись, что Ролло такой хозяйственный.

Та наклонилась ко мне и накрыла мою руку своей ладонью. Скучающе пожала плечами и произнесла:

– Я всегда ложусь вздремнуть и долго принимаю ванну перед ужином. Я так привыкла; не вижу смысла ничего менять.

– Вскоре ты поймешь, Сандей, что Вита все делает по-своему и никто не убедит ее делать иначе, – он рассмеялся, но лицо его жены оставалось серьезным. – Как тебе дом, Сандей? – спросил Ролло. – Вы с Долли, наверно, тут уже бывали? В гостях у Тома и его жены.

– Мы с Томом так близко не знакомы. То есть мы знаем, кто он, но не общаемся, – ответила я.

– Вот странно, да, Ролс? – сказала Вита. – А мы всех знаем и со всеми общаемся, – в ее голосе сквозило смутное недоумение, словно речь шла о любопытном, но неконтролируемом природном феномене. – Я вечно сую везде свой любопытный нос, да?

– Ты? Квини, да ты просто кошмар, – он замолчал и ласково ей улыбнулся, словно это было признание в любви. Но она его не слышала, она уже отвлеклась и хохотала с Долли. – Одно качество в Томе меня восхищает, – продолжал Ролло, – его благотворительная работа. Он дружит с Эдом Тэйлором, между прочим. В прошлом году устраивал благотворительный ужин в банке. Для «Лейквью» И до этого устраивал несколько таких ужинов, но в прошлом году было что-то фантастическое. Очень весело. А ты знаешь Эда? Хозяина «Лейквью»?

Тогда я еще не понимала, что в мире Виты и Ролла все были друг с другом знакомы. Их круг общения был насквозь пронизан взаимосвязями: все учились в одних и тех же школах и университетах, ездили в отпуск на одни и те же модные курорты, ходили на одни и те же вечеринки, охотились в одних и тех же угодьях, и всегда, всегда, всегда находился какой-нибудь дальний родственник, готовый познакомить их с нужным человеком. До встречи с Витой я и не догадывалась, что знакомства могут принести больше пользы, чем вреда. Тогда я еще не понимала, что с людьми можно обращаться как с музыкальными инструментами, заставляя их извлекать любой нужный тебе звук.

Я рассеянно кивнула в ответ на вопрос Ролло, и, удовлетворившись полученным ответом, он продолжал:

– Эд – широкая душа, скажи? Он берет всех детей, даже тех, кого не принимают другие детские дома, и бдит традиции, не то что эти современные приюты. В современных интернатах сейчас принято к каждому ребенку приставить психолога, а к учителям обращаться по имени, это мне Эд рассказал. Он, разумеется, более консервативен. И они с женой очень-очень любят этих детей.



Я видела Эдварда Тэйлора только один раз на публичной лекции в ратуше в декабре прошлого года. Лекция называлась «История “Лейквью”». Накануне по городу прокатился слух, что вечером мистер Тэйлор объявит о своем преждевременном выходе на пенсию из-за мелкого административного правонарушения. Было ли это правдой или нет, мы не знали, но все присутствующие на лекции были на стороне мистера Тэйлора и ощущали необходимость поддержать нашего трудолюбивого земляка, подвергшегося нападкам со стороны неблагодарного городского совета. Эд был обаятельным мужчиной с благородной выправкой и властным голосом аристократа. Высокий, как Ролло, в таком же безупречно пошитом костюме; они могли бы быть братьями, и, естественно, их легко было представить коллегами или приятелями. В день лекции в ратуше было не протолкнуться. В «Лейквью» жили незнакомые нам дети; они держались особняком, учились на территории и почти никогда не выходили за ее пределы. Поговаривали, что среди этих детей много прилежных и творчески одаренных, поэтому нам, местным, естественно, было любопытно о них узнать.

На сцене сидел управляющий приютом из городской администрации – маленький сильно потеющий человечек в светло-желтой рубашке и молодая кроткого вида женщина, которую коротко представили как учительницу домоводства и физкультуры. Оба угрюмо смотрела на спину мистера Тэйлора, пока тот расхаживал по сцене. «Масоны!» – шептал сидевший рядом со мной мужчина, как будто я спрашивала его мнения по поводу содержания лекции. Его жена сжимала его локоть и неодобрительно качала головой. Я вежливо улыбалась и смотрела прямо перед собой, но сосед продолжал бесшумно шевелить губами и произносить это слово, вскидывая брови и многозначительно кивая на сцену, словно, узнав эту новую информацию, я должна была что-то сделать.

Мистер Тэйлор рассказывал о «Лейквью» и важности благотворительной деятельности в христианской общине. Он ни слова не сказал о девочке-подростке, полгода назад утонувшей в озере; впоследствии в местной газете написали, что та была воспитанницей интерната. Мистер Тэйлор сказал, что дети учились в интернате по одной причине: им отказали в местных школах. При этом он обвел присутствующих широким жестом, и мы все вжались в кресла и сделали вид, что к нам это не имело отношения. В зрительном зале было много родителей детей, которые ходили в те самые неблагожелательно настроенные к интернатским детям школы; они начали смущенно ерзать в креслах, отцы – поправлять галстуки, матери поджали губы и затеребили свои блестящие сережки. Их жесты подтверждали, что на душе у них скребут кошки, а мистер Тэйлор тем временем продолжал рассказывать трагические истории о детях, которых называл «нашими ребятами», и каждая следующая была трагичнее предыдущей. Он говорил «наши ребята», словно весь город был парочкой безалаберных родителей-оболтусов, которые случайно оставили несколько десятков своих детишек под присмотром мистера Тэйлора, его управляющего и миловидной учительницы физкультуры – забыли их там, как свертки. Мистер Тэйлор поведал ужасные истории о том, что пережили интернатские дети до того, как к нему попасть. Кто-то потерял родителей, кто-то подвергался небрежному и жестокому обращению, а некоторые были «настоящими плохишами», как выразился мистер Тэйлор, сурово глядя на собравшихся в зале зрителей; но все, все до последнего были очень несчастными детьми. Они нуждались лишь в одном – нашей помощи и поддержке; сказав эти слова, он с надеждой взглянул на присутствующих, и его лицо благообразно озарилось.

У мистера Тэйлора были крупные выразительные черты, он хорошо смотрелся на сцене и очень эмоционально ораторствовал, словно это и была его настоящая профессия. Его подвижное лицо, как слаженный хор, повторяло и подтверждало все, что он говорил. Управляющий и физкультурница многозначительно хмурились, слушая истории мистера Тэйлора о трагичной судьбе детей, словно все это было знакомо им не понаслышке. Их сплоченность и преданность своему делу были так сильны, что атмосфера в зале напоминала проповедь.

После лекции миловидная учительница подала чай и кофе в маленьких зеленых стаканчиках и пригласила всех посмотреть фотографии на двух больших стендах за подносом с толсто нарезанными бисквитами. Филлис была тут как тут и с интересом разглядывала стенды. Бисквиты, объявила молодая учительница, приготовлены детьми из «Лейквью» специально для нас сегодня утром. Она говорила об этом так, будто нам оказали великую честь, однако, узнав о происхождении бисквитов, многие люди стали втихую класть их обратно на поднос, даже к ним не притронувшись. Впрочем, никто и ничто не могло отпугнуть Филлис, когда речь шла о бесплатном чае и бисквитах; я не без удовольствия наблюдала, как она накинулась на угощение. У учительницы было кроткое безропотное выражение лица, как у модели с рекламы бытовой техники; я узнала ее на одной из больших фотографий, где она стояла с заспанными глазами и голыми ногами в мини-юбке. Заметка под фотографией гласила, что она тоже когда-то была воспитанницей «Лейквью». Сейчас ей уже тридцать, в интернате у нее своя комната, и всю свою жизнь она провела там, никогда никуда не выезжая. На выставке была представлена история детского дома в черно-белых снимках; каждая фотография сопровождалась краткими заметками с пояснениями, пестрившими множеством опечаток. Были там и отдельные фотографии детей, которых, видимо, отобрали за миловидность – сплошь красивые лица, несмотря на настороженные и порой озлобленные взгляды.

Из выставки мы узнали, что интернат построили как санаторий для коллектива врачей и оптимистично назвали «Клиникой “Лейквью”», хотя он был расположен слишком далеко от озер и не мог похвастаться видом на воду. Вечнозеленые деревья, высаженные перед домом и в настоящее время полностью скрывавшие его от посторонних глаз, на фотографиях выглядели аккуратными приземистыми кустиками. «Лейквью» стоял в нескольких улицах от моего дома, в конце длинного ряда типовых домов, чьи задние окна выходили на железнодорожные пути. Огромное здание из красного кирпича состояло из прямоугольного корпуса с колоннами в середине и двух симметричных крыльев меньшего размера, но все же довольно больших. Здание отличалось строгостью и было лишено декоративных элементов, которые щедро украшали другие викторианские дома в нашем городе. Полагаю, архитектор моего дома не одобрил бы простых и строгих линий интерната, чье величие крылось в пропорциях, а не в декоративных финтифлюшках. В начале века в городе возвели большое новое здание больницы; тогда городской совет выкупил санаторий и открыл там детский приют. Вывеску поменяли и добавили девиз приюта на латыни. Это преображение можно было увидеть своими глазами на фотографии с церемонии открытия; на ней также виднелась кованая ограда, тогда еще новенькая и блестящая, и высокие ворота, которые, видимо, возвели в угоду богатым пациентам санатория. In pulvere vinces, гласила надпись на новой вывеске; под фотографией был написан перевод: обратившись в прах, мы победим. Такие же витиеватые черные буквы объявляли, что отныне в здании находится «Школа-интернат “Лейквью”», а мелкими буквами было указано имя директора и управляющего.

В конце вечера на выходе из большого актового зала горожан встречал деревянный ящик для пожертвований, стоявший на столике в узком коридоре. На пути к выходу все опускали в ящик деньги. Некоторые женщины стучали мужей по плечу сквозь рукава толстых шерстяных пальто, намекая, что нужно пожертвовать больше, или тайком докладывали денег из собственных кошельков, поравнявшись с ящиком. У всех на уме были эти несчастные дети и трагические истории их жизни; мы надеялись, что наши скромные пожертвования порадуют их на Рождество.



Я не стала рассказывать Ролло про лекцию в ратуше; казалось нескромным и бестактным говорить об интернате и детях так, как будто я их знала, хотя на самом деле нет. Я знала о них лишь по рассказам мистера Тэйлора и по фотографиям. Это был грустный вечер, который скрашивали красивые лица детей и их тщательно отобранные жалостливые истории, призванные пробудить сочувствие, а главное – желание сделать пожертвование.

Я слушала, как Ролло говорил о своем восхищении Томом и Эдом, и в какой-то момент эти трое в моей голове слились в одного потрясающего человека, само воплощение силы, доброты и милосердного сострадания. Вита и Долли внимательно на него смотрели, а я глядела на их восхищенные лица и думала о том же, о чем, мне казалось, думали они: какой хороший человек.



На горячее подали зайца, которого Ролло привез из Лондона, где тот мариновался в вине целую неделю. Мясо было очень темное и жирное, а подлива – черной, как патока. Я засомневалась, что Долли придется по вкусу такая еда, но она вежливо улыбнулась, когда Вита поставила зайца на стол, и выглядела совершенно спокойной, когда ей на тарелку положили щедрую порцию мяса. Сама же я не знала, смогу ли есть мясо со столь насыщенным вкусом, но все же поела маленькими кусочками, запивая каждый глотком шипучки. К зайцу подали зеленые овощи со сливочным маслом, соленые, в отдельных глиняных кокотницах. Полная противоположность бледной пресной пище, которой я отдавала предпочтение, когда нервничала или делала что-то вне привычного распорядка.

– Вы любите зайчатину? – спросила Вита. – Мы обожаем, да, Ролс? Это наше любимое мясо. Поэтому и приготовили его для вас, – она широко улыбнулась мужу; тот краснел под ее взглядом так же, как мы с Долли. – То есть Ролс. Ролс приготовил.

– Я никогда раньше не ела дичь, Вита. Я не… – неуверенно заговорила я, но Долли меня прервала.

– Очень вкусно, – вежливо произнесла она; мне надо было так и ответить. – Дайте маме рецепт, Ролс. А вы сегодня были на работе?

– Да, – Ролло улыбнулся, – я был в городе всю неделю.

Вита и ее муж оба называли Лондон «городом», как будто других городов во всей стране и не было. Как будто наши собственные дома стояли не в городе с улицами, где было полно других домов, с дорогами и магазинами, тротуарами и уличными фонарями, а в тихой деревушке вдали от цивилизации. Когда они ехали в Лондон, они говорили, что едут «в город». А тут, в нашем городке, говорили конкретно, куда идут: «к стоматологу»; «за продуктами».

– Мы заканчиваем проект, и я прихожу на работу по необходимости, – продолжал Ролло. – А проект очень интересный. Прекрасные пропорции, – он откинулся на спинку стула и внимательно посмотрел на Долли, точно решал, стоит ли рассказывать подробнее, и наконец решил, что стоит. – Это старое здание фабрики со складами на верхнем этаже; мы превратили его в жилое, с потрясающими квартирами. Я бы сам с удовольствием жил в одной из них, но все уже забронированы. Если бы они были уже готовы, мы, наверно, туда и переехали, а не остановились бы у Тома. Правда, Ви? Переехали бы? – он спросил это таким тоном, будто их желание поселиться в этом доме являлось главным знаком качества.

– Ммм… может, и переехали бы, – Вита нахмурилась, склонила голову и подперла рукой подбородок, словно задумавшись. Ее поза была образцом небрежной фотогеничности: расшнурованная туника соскользнула с плеча, массивные золотые серьги звякнули, закачавшись, и замерли у шеи. Она не стала поправлять тунику, а наклонилась вперед, дав той соскользнуть еще ниже, продемонстрировав тонкую бретельку белья. Золотые цепи, намотанные на шею в несколько слоев, вдруг показались чрезмерно броскими и неуместными рядом с этой тоненькой бретелькой. – А может, мне здесь понравится и я стану настоящей сельской женушкой!

Мы хором рассмеялись, представив эту абсурдную картину, и Вита улыбнулась, откинулась на стуле и хлопнула в ладоши со скромным удовлетворением, как артист в конце удачного спектакля.

– Значит, вы застройщик? – спросила Долли Ролло, по-прежнему смотревшего на Виту.

Тот оторвал взгляд от жены и повернулся к Долли, направив все внимание на нее; та же бессознательно отпрянула, встретившись с ним взглядами. Обычно моя дочь так себя не вела, но Ролло обладал иным обаянием, непохожим на чары его жены, Долли или Короля; он не обрушивал его на собеседника сразу, а действовал несколькими точными выстрелами. Иногда он даже позволял о себе забыть и смущенно моргал за круглыми очками, предоставляя Вите возможность развлекать гостей в одиночку. А потом вдруг смотрел на одну из нас так пристально, что темнело в глазах; он даже на Виту оказывал такое же действие.

Ролло отложил приборы и заговорил, жестикулируя обеими руками, поворачивая ладони вверх, а затем вниз, словно пытаясь донести до нас очень сложную тему.

– Не совсем, – сказал он. – Мы занимаемся реновацией и специализируемся на переводе коммерческой недвижимости в жилую. В городе много подходящих зданий, а у Ви хороший глаз.

Иногда делаем апартаменты, иногда дома, – он забавно произнес «апартаменты», как «апартамэнты»; я молча повторила про себя несколько раз – апартамэнты, апартамэнты, апартамэнты, а потом взглянула на Долли и Виту, слушавших Ролло с совершенно серьезными лицами, как диктора вечерних новостей, сообщавшего о развитии политической ситуации. – На самом деле, нам и здесь возможность подвернулась. «Лейквью». Не помню, говорил ли я, но его выставили на продажу. Детей устроят в другие интернаты, и, возможно, скоро я стану владельцем. Надеюсь купить здание напрямую у городского совета, пока его не выставили на аукцион. Будет чем заняться летом, проект очень перспективный, – он посмотрел на Виту. – Нам обоим будет чем заняться.

– Он скромничает, – сказала Вита. – Апартаменты Ролса знамениты. (Апартамэнты Ролса знамениты, молча проговорила я про себя.) Сначала я ему помогала, теперь он всем занимается сам. Я только выбираю обои, – она нахмурилась. – Ролс, а я думала, ты уже купил этот интернат.

Ролс почесал нос, поднял бровь и многозначительно посмотрел на жену.

– Не гони лошадей, Ви. Я все расскажу, когда подпишу документы. Всем вам расскажу. А пока будем считать, что приехали в небольшой отпуск. Кстати, мы знаем Тома много лет. Отличный парень, – сказал Ролло. Вита при упоминании Тома согласно улыбнулась, как ребенок, услышавший о Рождестве, и муж ласково на нее посмотрел.

На миг они словно остались одни, забыли, что мы с Долли тоже здесь, и замечали лишь друг друга. О таком легком и тесном взаимопонимании я могла только мечтать. – Мы даже могли бы купить тут дом, что скажешь, дорогая?

Я кивнула и решительно произнесла:

– Да, – словно все трое сидевших за столом только и ждали моего разрешения, чтобы реализовать свои планы по покупке дома.

Минуту все молчали, затем рассмеялись, и я тоже. Вита снова по-хозяйски взяла меня за руку, и мне показалось, что мы вчетвером знакомы много лет.



Пока Долли и Вита обсуждали единственный в городе магазин одежды, Ролло расспросил меня о большом доме на углу нашей улицы. Это внушительное здание середины века с красивым панорамным окном, из которого видны две улицы, расходящиеся в разные стороны; вид обширный и наверняка очень живописный. Ролло наклонился ко мне и положил руку на спинку моего стула, всем видом выражая сосредоточение, а я рассказала, как однажды в этом доме несколько лет жила тихая пара с сыном-подростком. Мальчик был высоким и худым, дружелюбно улыбался и ходил в местную частную школу; школьный автобус приезжал за ним позднее нашего, и, когда мы проходили мимо его дома по пути к остановке, он всегда стоял у окна своей комнаты и смотрел на нас. Он любил стоять у окна голым и наблюдать за лицами прохожих, когда те на него смотрели, а сам при этом продолжал улыбаться безмятежной застывшей улыбкой. По ночам он в темноте ждал, пока прохожие поравняются с его окном; тогда он включал лампу и подсвечивал себя; торчащие ребра и грудная клетка оставались в тени, а все, что ниже пояса, оказывалось на свету, как в операционной.

В этот момент Вита встала из-за стола и пошла на кухню, а Долли бросилась ей помогать. Ролло встал, но остался за столом. Он делал так, когда кто-то из нас выходил из комнаты или входил. Когда он шевелился, вокруг него разносился тот легкий пудровый запах, и я невольно восхитилась неизменности этого аромата, как, бывало, восхищалась ароматом благоуханного растения в теплице. Обычно в течение нескольких часов запах человека меняется. К примеру, Долли сегодня днем пришла из сада вспотевшая, и сочетание запахов ее кожи и духов терпко ударило мне в нос. Но потом, когда она села рядом и стала разговаривать со мной, пот остыл, и ее запах изменился, став сладким и прохладным. Когда Вита в начале вечера крепко меня обняла, меня окутало облако мускусных духов на основе амбры, но я знала, что когда поцелую ее на прощание в конце вечера, теплота дома, свечи, алкоголь и кофе разбавят этот аромат, смешаются и от нее будет пахнуть совсем иначе. А Ролло всегда пах одинаково, и это мне нравилось; я восхищалась таким постоянством. Любое проявление стабильности в людях – большая редкость и приятность. Чем симметричнее человеческое лицо, тем выше вероятность, что запах человека окажется приятным для противоположного пола. Поэтому у обладателей симметричных лиц, по статистике, и живучих сперматозоидов больше, и яйцеклеток. К примеру, отец Долли не пах ничем; после целого дня работы на ферме его пот был пресным, как чистая вода. Он и его новая жена с личиком в форме сердечка и младенческими ямочками на щеках наверняка окажутся такими же плодовитыми, как принадлежавшие им стада коров.

Ролло снова сел, а я встала и с любопытством посмотрела, что он будет делать. Он тоже немедленно встал. Но я не пошла за другими на кухню, а опять села. Ролло тоже сел, не спросив, зачем я вставала, и положил локти на стол. Его движения всколыхнули знакомое мыльное облако, уютно окутавшее нас обоих, как взметнувшиеся пылинки. Он переплел пальцы и задумчиво подпер ими подбородок; кончики пальцев едва касались нижней челюсти.

– И что случилось с мальчиком, который стоял голышом у окна? – спросил он, выпрямил один из переплетенных пальцев и указал на меня.

– Три года мы с сестрой каждый день проходили мимо него по пути в школу, – ответила я. – И нам всегда было интересно, что было первым – большое окно или его желание оголяться перед публикой? Что, если раньше он был обычным мальчиком, но увидел это огромное окно и решил – а почему бы не устроить прохожим представление? Или его родители намеренно поселились в этом доме, чтобы сделать подарок сыну-эксгибиционисту? – я рассказала, как пугала меня его нагота, в то время как Долорес воспринимала ее как развлечение, как веселый способ разнообразить путь в школу.



Но я не стала рассказывать о том, как однажды жарким летним днем сестра остановилась у окна мальчишки и расстегнула школьную блузку. Ей было тринадцать, грудь еще не оформилась, и она не надела маленький белый лифчик, который купила ей мать. Мать настаивала, чтобы Долорес носила лифчик в школу, и Долорес молча повиновалась, но пока мы сидели на остановке, спокойно снимала лифчик, при этом продолжая болтать как ни в чем не бывало и даже не пытаясь прикрыться. Однажды мать об этом пронюхала и больше не заставляла ее носить лифчик. Долорес относилась к человеческому телу как к чему-то забавному и функциональному; своего тела она совершенно не стеснялась и открыто высмеивала тех наших сверстников, кого считала закомплексованными, типа меня. Итак, она стояла на нашей улице в расстегнутой рубашке и, щурясь, смотрела на мальчика, а тот спокойно смотрел на нее. Они словно молча вели беседу.

Не рассказала я и о том, что она сказала мне после. Она часто это повторяла: Мы все – просто тела, Сандей. Все, кроме тебя; что ты такое, мне невдомек. И верно, Долорес в жизни мало чем интересовалась, кроме телесного; сахар, мальчики и иногда взрослые мужчины превратили ее краткую жизнь в череду удовольствий; последние совершали для этого самые разные, порой довольно гадкие поступки, и она успела насладиться собой так, как многим не удавалось, несмотря на долгие прожитые годы.



– Потом эта семья переехала, и в дом заселилась супружеская пара, адвокаты с собственной практикой. Они поставили с двух сторон большого окна письменные столы. Сейчас они на пенсии, но по-прежнему подолгу сидят за этими столами.

Вот что я рассказала Ролло, пока мы сидели за столом, и он слушал и вежливо кивал. Пикантная часть истории закончилась, и он убрал руку со спинки моего стула и повернулся к столу. Но я не сказала еще кое-что, во что на самом деле верила: что все мы, кто жил на этой улице давно и помнил голого мальчика, до сих пор иногда видели его в окне. Видели, как он включал и выключал лампу и бледная нижняя половина его тела то появлялась, то исчезала в темноте. Его нагота была сигналом SOS, который мы не поняли тогда и не понимали до сих пор.

Вита и Долли вернулись к столу; Долли несла кувшинчик со сливками, а Вита – большое блюдо с позолоченной каемкой, на котором лежали розовые припущенные груши. Она раскладывала фрукты по тарелкам и по очереди вопросительно смотрела на нас, спрашивая, хотим ли мы, чтобы груши полили сливками. Сначала она посмотрела на Ролло и рассмеялась, когда тот раскинул руки, показывая, что сливок можно не жалеть.

Ролло вел беседу, а мы ели его нежные груши, сладкие и мягкие, как зефир; они уже совсем не напоминали фрукты, а скорее были похожи на искусственные сладости из дорогой кондитерской. Ролло рассказывал о танцах, которые проводили в школе-интернате, где он учился, и вспоминал об этом с явной неохотой; на танцы пришли девочки из местной школы для девочек, и, рассказывая эту историю, он изобразил себя как неуклюжего и неловкого в общении подростка среди своих более искушенных сверстников. В тот вечер он несколько раз пытался завязать романтическое знакомство с девчонками, но всякий раз терпел неудачу, зато его друзья, воспользовавшись снизившимися стандартами его разочарованных подруг, добились успеха, о чем потом восторженно ему сообщили. Ролло был хорошим рассказчиком, и при виде его нынешней уверенности в себе рассказ о прежней неловкости в общении с противоположным полом казался еще более комичным. Я не ожидала, что такой чопорный и сдержанный мужчина сможет так легко иронизировать над самим собой, и это сделало его еще более привлекательным в моих глазах.

Вита и Долли смотрели на него поверх тарелок с грушами; ложки в их руках сосредоточенно застыли. Они улыбались и смеялись над ним, как старые друзья, непринужденно и ничуть не стесняясь. Разделявшая их преграда треснула, отдельные «я» перестали заявлять о себе и отступили, потесненные их единством; все казалось смешнее, потому что они смеялись вместе. Нечто похожее пробуждалось между мной и Долли, когда та перекидывала через меня ноги и мы смеялись над героиней сериала, качавшей головой и печально говорившей: «Папа бы не допустил такого в своем доме». Но Вита и моя дочь, вероятно, потому что познакомились совсем недавно и вдобавок выпили шампанского, хохотали как безумные, хлопали в ладоши, а из их глаз струились слезы. Я ничуть не удивилась, увидев Виту настолько взбудораженной, но я никогда не думала, что Долли от смеха способна впасть почти в истерику; даже в детстве она себя так не вела. Мне казалось, что Долли уже родилась отстраненной и сдержанной. Но тем вечером мне открылось новое лицо моей дочери. Вита и на меня тоже действовала, только это влияние было не столь очевидным, не внешним, а более незаметным, внутренним. А вот несвойственное Долли экзальтированное поведение лишь подтверждало, что Вита очаровала и ее. Это моя дочь, а это моя подруга, собственнически думала я, словно молча представляя их кому-то.

Ролло улыбался непринужденно и благосклонно, как Король. Он мог бы послужить иллюстрацией на тему «состоятельный мужчина лет сорока пяти». Черты лица у него были тонкие, кожа гладкая, усы ухоженные. Симметричное лицо производило приятное впечатление, но было лишено индивидуальности и характера. То ли дело лицо Виты, чей прямолинейный взгляд лишь усиливал ее миловидность, а небольшие дефекты – слегка неправильный прикус и тяжелые прямые брови – делали ее не просто стандартно хорошенькой, а по-настоящему красивой. У сицилийцев есть поговорка: девушка не может считаться красивой, пока не переболела оспой. Когда-то оспой болели все, и внешность девушки можно было адекватно оценить лишь после того, как та пережила болезнь. Лишь оценив то, что осталось после оспы, можно было утвердительно судить, красива девушка или нет.

Я не сомневалась, что после оспы или любой другой болезни красота Виты не померкнет. Ее умное лицо осталось бы красивым в любом возрасте; его привлекательность не зависела от невинности и гладкости кожи, в отличие, к примеру, от лица Долли. Ее красота не поддавалась количественному определению, и в жизни, как и на фотографиях, она выглядела величественно и властно. Она воспринимала обожание как должное и потому не стремилась его завоевать. В ней не было желания понравиться, свойственного людям, чья привлекательность не безусловна; не было жажды одобрения, что всегда препятствует легкому общению, пока это одобрение не получено. Даже родители красивых детей часто ждут похвалы своим чадам и, не дождавшись, сами на нее напрашиваются. Эта жажда подобна тику; желание услышать похвалу росту, симметрии черт или красоте, своей или своего ребенка, поистине нелепо. Поскольку я сама страдаю непроизвольными тиками, то, заметив их за окружающими, я всегда испытываю неловкость, в отличие от Виты, которая никогда не обладала подобными качествами и их не проявляла.

Судя по всему, Ролло и Вита осознавали разницу в своей внешности, потому что на всех фотографиях в серебряных рамках, расставленных в столовой, Ролло смотрел не в камеру, а в сторону, как правило, на Виту, если та стояла рядом; если же он был на фотографии один, его взгляд был просто устремлен вдаль. Даже на детском портрете он был изображен в той же позе – пухлый малыш двух или трех лет рассеянно смотрит куда-то мимо фотографа. Вита же всегда смотрела прямо в камеру; прически и платья на всех портретах были разные, а взгляд – одинаковым. Иногда она словно бросала фотографу вызов, а на других фотографиях будто искала что-то, но не могла найти.

Ролло передал мне графин.

– Портвейн, – сказал он. – Ради него стоит нарушить правило с шипучкой.

– Нет, – ответила я, взглянув на графин, в котором плескалась густая жидкость, окрасившая стекло в неравномерный розовый цвет с красно-черными пятнами, похожими на маленькие кровяные сгустки. – Лучше не надо.

Ролло едва заметно пожал плечами и передал графин Долли, сидевшей от него слева. Та говорила с Витой и, не делая паузы в разговоре, плеснула немного портвейна в самый маленький из стоявших перед ней стаканчиков. Затем передала графин Вите, которая внимательно ее слушала. Та постучала меня по плечу и, не прекращая слушать Долли, показала, что я должна передать портвейн Ролло. Тот с удовлетворением наполнил свой бокал. Жидкость казалась старой и недовольной тем, что ее потревожили; она была мутноватой, как вода на самом дне моря. Передача графина по столу напоминала танец, который я не репетировала. Позднее я нашла этот ритуал в «Дамском этикете». «Портвейн сперва предлагают даме, сидящей справа от хозяина; та передает графин хозяину, который затем протягивает его гостю, сидящему слева от него. Никогда и ни в коем случае, – предупреждала Эдит, – портвейн нельзя передавать в обратную сторону».

Другие продолжали передавать графин и подливать себе по чуть-чуть.

– Ничего, если я закурю? – спросил Ролло.

Мы все ему разрешили, и он тут же предложил сигареты и нам. Я видела, как засомневалась Долли, посмотрела на меня и наконец покачала головой – нет. Вита взяла сигарету, Ролло постучал по пачке и достал еще одну себе. Подождал, пока она зажмет сигарету губами, и сосредоточенно поднес ей зажигалку. Она смотрела мимо него на кухню, неподвижная, как королева, а меня поразил его раболепный вид. Пламя дважды погасло, и он снова попытался зажечь его, сперва встряхнув зажигалку. Когда наконец у него получилось, он откинулся на спинку стула, а Вита посмотрела на меня и подмигнула, словно знала, что я за ними наблюдала. И то, что промелькнуло между ними, словно передалось мне и стало нашей тайной.

Закурив, Ролло подлил себе портвейна и обратился ко мне:

– Слышал, моя жена уже у тебя ночевала?

– Неправда, – спокойно ответила я. – Вита ушла, прежде чем наступило утро, поэтому нет, она у меня не ночевала.

Ролло ничего не ответил; его лицо ничего не выражало, разве что вежливое ожидание. Он намеренно выжидал, будто я лишь начала рассказывать историю и должно было последовать продолжение. Я не стала его разочаровывать.

Я рассказала ему сицилийскую легенду, которую вспомнила, проснувшись тем утром и увидев, что Вита ушла:

– В стародавние времена на Сицилии, если муж просыпался и видел, что жены рядом нет, он понимал, что связался с ведьмой. Он нанимал колдуна и просил того «починить» жену, даже если в ходе «починки» та умрет. Одному мужчине посоветовали заменить волшебную мазь, которую жена хранила под кроватью, на обычную. Ночью жена вымазалась мазью и хотела улететь; она выпрыгнула в окно и упала на мостовую, где ее и обнаружил муж с переломанными костями, и больше она уже никуда не летала.

Ролло ничего не ответил, но Вита – я и не думала, что она слушала, – вмешалась в разговор.

– Господи, Жена, – воскликнула она, – ты что такое говоришь? Не подсказывай Ролло, как от меня избавиться!

Она замолчала, и тут в комнату вошла ее маленькая собачка. Она посматривала в сторону стеклянных дверей и притворялась, что зашла в комнату случайно, как подросток, который специально подгадывает время возвращения домой таким образом, чтобы родители, расслабившиеся за вечерним бокалом вина, предложили бокальчик и ему. Собачка подошла к Долли, села у ее ног и стала выжидающе на нее смотреть. Но та была занята разговором с Ролло и не обращала внимания на Зверя. Всякий раз, когда она жестикулировала или шевелилась на стуле, Зверь радостно переминался с лапки на лапку, напрягался всем телом и выгибал спинку, надеясь, что его возьмут на руки. Когда он застывал, он еще больше становился похож на игрушку. Я не могла больше ждать, глядя, как сильно он хочет, чтобы Долли его заметила.

– Долли, смотри! – сказала я, прервав ее на полуслове. – Смотри, какая смешная собачка! – дочь и Ролло повернулись, но посмотрели не на собачку, а на меня. Я же восторженно ткнула пальцем в собачку и проговорила: – Смотри, какая она маленькая!

Мое наблюдение зазвенело во внезапной тишине, прозвучав бессмысленной констатацией факта. Когда все присутствующие разом обратили на нее внимание, собачка не выдержала и завертелась на одном месте, как будто у нее была такая встроенная функция.

– Какая прелесть, – тихо произнесла Долли. Они с Ролло улыбнулись мне одинаковыми улыбками и вернулись к своему разговору. – И что же сделала экзаменационная комиссия?

– Ну, проходной балл мы получили, и дипломы нам дали. Но главное, что на тех скачках мы сорвали большой куш. В письме домой, правда, пришлось приврать насчет баллов в аттестате. Но мы росли вдали от семьи, жили в общежитиях; у родителей было о нас свое, идеализированное представление, и мы не хотели его разрушать.

Вита наклонилась и хлопнула по столу:

– Ролс! Я напилась и не смогу сварить кофе, – она встала, и он тоже немедленно вскочил. А она улыбнулась и произнесла: – Сделай нам кофе, пожалуйста? У тебя вкуснее получается.

Долли тоже встала, и мы вышли вслед за Витой в коридор. В гостиной не было телевизора, но стоял проигрыватель, а на книжных полках, где царил образцовый порядок, были расставлены пластинки. Вита нетерпеливо их перебрала, выбрала одну и заговорщически улыбнулась нам с Долли, сидевшим на стульях с прямыми спинками.

– Поставлю одну из любимых пластинок Ролло, чтобы у него было хорошее настроение.

Оркестр заиграл знакомую классическую мелодию; прекрасный звук, от которого у меня по коже пробежали мурашки. А ведь я тоже могла бы стать такой женой, подумала я; могла бы ставить любимую музыку Короля, могла бы сделать так, чтобы он захотел приносить мне кофе. Я никогда не думала о муже в таком ключе – как о человеке, из которого можно что-то вылепить, на чей темперамент и эмоции можно влиять. Вошел Ролло с подносом и ненадолго замер на пороге, слушая музыку и на миг закрыв глаза от удовольствия. Вита уже освободила кофейный столик, сдвинув в сторону стопки журналов и альбомов по искусству. Меня умилила их невидимая связь; когда он поставил поднос, она наклонилась к Ролло и коротко поцеловала его в щеку. Не думала, что он обратит внимание на этот поцелуй, но его лицо растаяло от ее прикосновения. У себя дома я танцевала этот танец одна и подстраивала все свои движения под Долли, но получала в ответ в лучшем случае подростковую холодность.

Зверь каким-то образом оказался у Долли на коленях и лежал, свернувшись калачиком, крошечный и хрупкий, как котенок. Его черные глазки замигали ненадолго, словно у него кончалась батарейка, а потом он тихонько засопел. Долли опустила кофейное блюдце на его костлявую спинку, но в остальном, казалось, не замечала его присутствия. Я решила больше не говорить о нем и о том, какой он милый. От кофе я отказалась, и Ролло спросил, что я хочу выпить. Вита встала, он двинулся за ней, но она легонько похлопала его по плечу и велела сесть.

– Пойдем, Жена! – обратилась ко мне Вита. – Поищем что-нибудь для тебя.

На кухне она достала из холодильника еще одну бутылку шампанского.

– Нет, – сказала я, – не надо открывать специально для меня. У тебя есть лимонад?

– Какой лимонад, ты что? Не волнуйся, я с удовольствием выпью кофе с шампанским, да и Ролс тоже, – она улыбнулась, поставила бутылку шампанского, резко треснув ею о стол, и тут я заметила, что, пожалуй, она действительно пьяна, хотя прежде, когда она сама об этом объявила, мне так не показалось. Повернувшись ко мне спиной, она сложила сковородки в раковину и залила их мыльной водой. – Ролс милый, правда? Я знаю, вы с ним подружитесь. Он не со всеми сходится, но чувствует, как хорошо я к тебе отношусь. И Долли… она прелестна, – Вита выключила кран и пристально посмотрела на меня, как я смотрела на дочь, когда та меня не понимала. Я никогда не знала, чего пытаюсь добиться этим взглядом, и решила, что Вита тоже смотрит на меня, не понимая зачем. Ее глаза расширились, затуманились и остановились на мне ненадолго – возможно, из-за шампанского. По-прежнему глядя на меня, она произнесла: – Правда же? Она прелестна.

Мы вернулись в комнату, принесли бутылку и бокалы. Долли стояла у резного мраморного камина, а маленькая собачка устроилась у ее ног. Ролло сидел напротив на стуле с прямой спинкой. Долли оставила кофейную чашку на столе и что-то объясняла, жестикулируя обеими руками, а он слушал внимательно, как ученик слушает учителя.

Увидев нас, он тут же встал, а Долли села на стул быстро и незаметно, словно у нее подкосились колени.

– Еще шампанского, Квини? – спросил он Виту. – Ты же говорила, что пьяна, – но, взяв у нее бутылку, он провел указательным пальцем по ее руке, а наливая всем нам по бокалу, рассмеялся.

Я взглянула на часы на каминной полке, заметила, что уже десять вечера и мысленно выделила себе двадцать пять минут, чтобы допить шампанское и объявить о нашем уходе.

Нас пригласили на второй ужин в пятницу, хотя первый еще не успел закончиться, и мне понравилось, каким ненавязчивым было это приглашение.

В коридоре Ролло поцеловал нас на прощание и сказал: «Увидимся в пятницу!» – словно мы давно об этом договорились. Словно мы были близкими родственниками, которые встречались каждую пятницу.

Я не без удовольствия представила, как сделаю серьезное и хмурое лицо, когда родители Короля пригласят Долли провести следующие выходные у них на ферме. Прежде чем отказаться от этого еще не поступившего приглашения, я нахмурю брови так, что те станут прямыми и печальными, как у Виты, и опущу уголки губ так, что те станут точь-в-точь как ее треугольный маленький клювик. Боюсь, что Долли должна быть дома в пятницу. По пятницам мы всегда ужинаем с Витой и Ролло.

На дорожке мы обернулись и помахали им; Вита улыбалась, ласково обняв Ролло. Она держала его руку в обеих ладонях и не помахала, а он помахал. Его жест был кратким и уверенным – именно так и должен был махать человек в строгом костюме с почти военной выправкой и благородной осанкой. Из-за их ног выглядывал Зверь и молча смотрел нам вслед, как родитель-лилипут, с умилением наблюдающий, как его дети-великаны никак не могут распрощаться после праздника.

Прильнувшая к плечу Ролса Вита улыбнулась и произнесла:

– Да. Приходите. И приходите пораньше, чтобы мы успели посидеть и выпить втроем до прихода Ролса.

Зоркая птичка с мягкими перышками

Ужин в следующую пятницу стал шаблоном для всех последующих наших совместных вечеров: тем коротким летом их было немало, и все сочетали в себе предсказуемость и драму. Предсказуемость – потому что Вита с Ролло всегда соблюдали этикет, а драму – потому что по натуре они были артистами. Мы с Витой и Долли лежали на траве в саду за домом на пушистых покрывалах и ждали прихода Ролло. Зверь спал на солнышке, свернувшись калачиком в поясничной ямке Виты или Долли. Стоило им потревожить его жестами, громким рассказом или смехом, как он недовольно вздыхал. Долли рассказывала о своих знакомых и событиях, о которых я раньше слыхом не слыхивала, а я слушала молча, как младшая секретарша, записывающая под диктовку. Истории Виты, подчас шокирующие, были сплошь о роскошной жизни и удовольствиях. Я не рассказываю о личном – у меня не получается представить личные истории смешными случаями, которые начинались бы с самоиронии, но в итоге показывали бы меня в выгодном свете. Однако мораль историй Долли и Виты зачастую была той же, что в некоторых итальянских поговорках, и иногда я приводила эти поговорки в переводе. Ведь они рассказывали свои истории с той же целью, с какой рассказывают народные сказки: каждый сюжет нужен для иллюстрации чего-то личного. Впрочем, обычно я просто слушала и ничего от себя не добавляла. Рассказывая свои истории, Долли и Вита просто пытались поведать друг другу о себе. Я была лишь наблюдателем.

Тем вечером мы лежали на солнышке, а Вита вспоминала о своей бывшей соседке и лучшей подруге, которая ее разочаровала. Она доверила этой женщине – ее звали Аннабел – кое-что личное и надеялась, что это останется между ними. Предательство произошло на званом ужине. Сидя в центре длинного стола, Вита услышала, как ее тайну пересказывают во всеуслышание; в этой истории она представала ужасной оторвой, и ей ничего не оставалось, как весело посмеяться над собой с другими гостями. Но это было еще не все; после Аннабел родила дочку и могла говорить только о ней, а оставлять ее с няней отказывалась; в результате она превратилась в самую страшную зануду во всем Лондоне. Вита уже знала, что ей нельзя доверять, и решила, что раз она теперь еще и скучная, можно больше с ней не общаться и ни на минуту об этом не жалеть.

– Ошпаренная собака начинает бояться и холодной воды, – мрачно подытожила я, приведя в пример одну из моих любимых итальянских пословиц.

Долли улыбнулась Вите и кивнула в мою сторону:

– У нее на весь вечер пословиц хватит. И ни разу не повторится.

Вита потянулась через одеяло и слегка похлопала меня по руке, как мне показалось, одобрительно, хотя, возможно, я принимала желаемое за действительное. Сама я никогда не умела касаться людей вот так спонтанно и легко. Я подумала, не скопировать ли этот жест, чтобы потом повторить его на ком-нибудь еще. Но я знала, что, когда пытаюсь подражать чужому поведению, у меня это не очень хорошо получается, ведь другие ведут себя инстинктивно, а мои инстинкты крепко спят. Я буду долго колебаться, думать, касаться или не касаться человека, и из-за этого мое касание будет неуверенным, сомневающимся, а когда я наконец решусь, наверняка еще и неуместным в контексте общения. И тот, кого я в конце концов похлопаю по руке, удивленно моргнет и выжидающе посмотрит на меня, как будто я хочу задать ему вопрос и молчу. Да? скажет мне его взгляд, а я молча покраснею и начну пятиться, так и замерев с поднятой рукой.

– Но я так ее любила, – мечтательно проговорила Вита. – Аннабел, – она отпустила мою руку и попыталась закурить, но безуспешно. У нее дрожали руки, и я завороженно на нее смотрела.

Долли взяла у нее позолоченную зажигалку интимным и уверенным жестом человека, привыкшего заботиться о других, а Вита, зажав сигарету во рту, наклонилась к ней и закурила. – Все думают, что у меня много друзей. И это правда, – она глубоко затянулась и закрыла глаза, словно мысленно пересчитывая своих многочисленных друзей. – Но я всегда хотела иметь одну-единственную близкую подругу, – с этими словами она выдохнула и взглянула на нас с Долли, прищурилась и отвернулась, чтобы дым не попал в глаза. – А теперь у меня есть две. Да и еще и соседки!



Наконец Долли так развеселилась, что своей бурной жестикуляцией и смехом разбудила собачку, так и не дав той как следует выспаться. Вита рассмеялась над ворчливым песиком и назвала его дедулей. Прости, дедуля, говорила она, когда песику надоедало нас терпеть и он уходил прочь на коротеньких лапках, стуча по дорожке длинными коготками; мы слишком расшумелись, да? Войдя в стеклянные двери, Зверь тут же падал на паркет, теплый от полуденного солнца, чьи лучи все еще проникали в дом. Мы пили шампанское, ели чипсы и арахис из синей супницы с цветочками и слизывали с пальцев соль. Вита сказала, что огромная супница – семейная реликвия, часть любимого сервиза из восемнадцати предметов, который достался им от бабушки и дедушки Ролло. Остальной сервиз лежал на складе, как и большинство их вещей; у них было столько фарфора, что тем можно было забить все шкафы в кухне Тома, размер которой Вита оценивала как «скромный».

Всем их прекрасным вещам предстояло лежать на складе до тех пор, пока они не уедут из «маленького дома», как они его называли. Хотя дом Тома вместе с пристройкой Артура был больше моего, а мой дом никогда не казался мне маленьким, даже когда нас было четверо. Моя мать наверняка захотела бы иметь такую супницу; огромная, нарядная, она вызывала в воображении картины роскошных обеденных залов, где расхаживали безразличные гости, столь привыкшие видеть вокруг красоту, что даже не замечали такой удивительный предмет среди другой посуды. Я же увидела супницу и сразу возжелала ее, как возжелала бы моя мать, и это выдавало во мне человека совсем иного круга. Мама поставила бы эту супницу в застекленный шкафчик, который запирался на ключ, и настрого запретила бы нам с Долорес ее трогать. Будь это наша супница, она стала бы самым красивым предметом в нашем доме и взирала бы на нас свысока из стеклянного шкафчика, а мы поклонялись бы ей, как божку. Моя сестра слишком небрежно обращалась с вещами; я же, напротив, обращалась с ними слишком бережно, но все равно в нашем доме посуду чаще била я, а не Долорес.

Наконец, когда уже почти пробило семь, на пороге столовой появился Ролло и встал у стеклянных дверей. Он совсем не напоминал человека, который только что ехал на автомобиле много часов; он был бодр и выглядел безупречно, а темный костюм сидел на нем идеально. Он с явным удовольствием смотрел, как мы отдыхаем в его саду и ждем, пока он подаст нам ужин, словно мы были его любимыми детьми, а не женой и двумя новыми соседками. Вита сказала, что перед отъездом из Лондона он зашел в отдел деликатесов «Хэрродз» и прикупил что-то специально для ужина. Поэтому мы знали, что он привез с собой коробки со всякими вкусностями, чтобы нас побаловать.

Увидев Ролло, Вита с наслаждением потянулась на одеяле и воскликнула:

– Папочка! Что у нас на ужин?

Я не смогла ей подыграть, хотя это обращение было весьма похоже на правду. Мы с Долли и впрямь вели себя как дети – растянулись на лужайке на животе, хихикали, ели чипсы и с нетерпением ждали прихода отца семейства, чего не случалось, даже когда мы с ней обе были маленькими. Я покраснела, но в глубине души мне был приятен наш новый распорядок, забота этого доброго человека и то, как он включил нас в свой круг. Даже Долли, чья мимика никогда не отличалась особой эмоциональностью, явно обрадовалась, когда он приехал, улыбнулся, тепло поприветствовал нас и пообещал угостить вкусным ужином, который купил специально для нас. Эдит считала мастерство приема гостей неотъемлемой частью жизни по этикету; ужины у Виты и Ролло фактически являлись пошаговой демонстрацией правил из ее книги.

– Сейчас увидите, что я принес, – весело объявил Ролло и с улыбкой поправил очки на переносице указательным пальцем.

Его глаза сияли. На миг он перестал быть утонченным джентльменом и превратился в обычного мальчишку, которому не терпелось показать нам что-то важное. Он допил свой напиток и пошел на кухню разогревать еду в духовке и раскладывать охлажденные ломтики деликатесов на больших белых тарелках с тонкой серебряной каемочкой. Мы знали, что, как и на прошлой неделе, он сделает из закусок маленькие башенки и нарисует вокруг них завитки из ярких соусов, больше похожих на косметику, чем на что-то съедобное. Мы похвалим его подачу в стиле лучших шеф-поваров и втихую обменяемся многозначительными взглядами, как гордые родители, молча радующиеся успехам довольного ребенка.

Наконец Ролло позвал нас к столу и начал увлеченно перечислять заготовленные блюда, а мы внимательно слушали его рассказ о каждом из них. Он придерживал спинки наших стульев, пока мы рассаживались, и взволнованно стоял, пока мы выбирали закуски и накладывали их себе на тарелки. Там были тончайшие ломтики копченого лосося на теплых блинчиках; холодный ростбиф и различные салаты, тоже красиво сервированные, все из отдела деликатесов «Хэрродз». Вита ерзала на стуле, пока он рассказывал о каждом блюде; она явно думала о чем-то другом.

Стоило ему замолчать, как она заговорила. Ее тон был капризным; ясно было, что ее терпение на пределе.

– А про десерт ты не забыл, Ролс? Я хотела клубнику.

– Будет тебе клубника, Ви, – рассмеялся он. – Я купил ее столько, что тебе одной ни за что не управиться. Крупную. И профитроли, – в ответ Вита лучезарно улыбнулась, осушила свой бокал и тут же наполнила одним ловким движением. Ролло взглянул на нас с Долли. – Квини только одно интересует – десерт. Она даже не любит рестораны.

– Я люблю рестораны, Ролс. Просто необязательно ходить во все новые рестораны в городе в день открытия. Ведь они все одинаковые. Та же еда, те же лица, бла, бла, бла, – с каждым «бла» она вертела головой. – Тебе это нравится, а мне нет. И не всегда хочется есть высокую кухню.

Она произнесла «ку-у-у-ухню» и закатила глаза. Такое же выражение было у Долли, когда они с дедом обсуждали подарок на ее семилетие. Нет, дедушка, как ты не понимаешь, я люблю черных пони! Мне не нужен белый.

– Знаю, королева Ви, и тоже предпочитаю еду попроще, когда мы ужинаем вдвоем, – он опустил голову и выложил на тарелку немного горчицы маленькой серебряной ложечкой, а когда снова заговорил, его взгляд обратился к нам, но голова осталась склоненной, отчего создавалось ощущение, что он стесняется или скромничает. – Жена говорит, что мне нравится детская еда. Если бы она готовила, я был бы очень рад любому домашнему блюду, – Ролло подчеркнул слово «очень», в его устах прозвучавшее как «ощень».

Я и за Витой раньше замечала такую особенность произношения и точно не знала, то ли так говорит привилегированный класс, то ли это настоящий дефект речи, который был у них обоих. Сильнее всего слышалась эта особенность в словах «ощень» и «слущайно», и мне бы, конечно, хотелось, чтобы она была еще более явной. Вита и Ролло напоминали мне родителей Короля; богатство делало их самоуверенными, и не было ничего главнее происходивших с ними вещей. Поэтому их речь была полна превосходных степеней, а вот наречий в ней явно не хватало. Неприятные события в жизни Виты были не очень плохими, а чудовищными и кошмарными. Так и у Банни с Ричардом отпуск или прибыльный день в лавке был не очень хорошим, а невероятным или божественным.

– Но тебе не очень понравилось бы, если бы я приготовила ужин, а потом жаловалась, что ты опоздал, – сказала она. Тебе не ощень понравилось бы, тебе не ощень понравилось бы, молча повторила я про себя; эта фраза была одной из моих любимых у Виты, не считая, конечно, ее фирменных бранных словечек. – А ведь ты можешь и вообще не прийти. Тебе бы это не очень понравилось, дорогой? – она говорила спокойно и улыбалась, но улыбалась натянуто и, скорее, бросала ему вызов, чем говорила ласково. Она поглаживала блестящий шрам на тыльной стороне кисти, словно гладила испуганную собачку. – Такая жена тебе не нужна, – заключила она, говоря больше сама с собой.

Ролло пригладил волосы и кивнул.

– Ты права, Ви, – спокойно ответил он. – Кто хочет еще выпить? – он потянулся за спину, взял с комода закупоренную бутылку и помахал ею в воздухе. Зеленое стекло слегка запылилось, словно кто-то аккуратно его припудрил. Бутылка выглядела старой, и мне показалось, что содержимое ее лучше не пить, а вылить. – Смотрите, что я достал! Если вы раньше меня не любили, теперь точно полюбите! – Ролло широко улыбнулся, как и все мы, услышав это абсурдное заявление, потому что не любить его было невозможно и для этого не нужны были ни уговоры, ни ухищрения.

Вита с Долли взяли винные бокалы из шеренги разнообразного хрусталя на столе. Рядом с моей тарелкой стоял стакан воды и бокал для шампанского, но другим ставили по меньшей мере четыре бокала, а иногда и пять. К счастью, Долли не допивала все, что ей наливали, только пробовала по чуть-чуть.

Наполнив бокалы, Ролло положил на мое плечо теплую ладонь и налил мне шампанского.

– Я знаю, что ты, как обычно, выберешь шампанское, Сандей, – проговорил он.

Они всегда подавали к ужину терпкое вино, которое я не могла пить, да и еда сама по себе была темной, с насыщенным вкусом. В том году я так и не начала пить вино, зато с каждой неделей мне становилось все легче пробовать странную еду, так как каждый пятничный ужин проходил по единому распорядку.

Ролло снова разносил закуски, и, когда дошло до меня, я указала на круглые блинчики с ломтиками лосося.

– Спасибо, вот это мне понравилось, – сказала я и подложила себе блинчиков. – Я никогда раньше такого не пробовала, и…

Вита меня прервала:

– Но ты же говорила, что твой отец был рыбаком? Разве нет? – она задумалась, точно надеялась сама разгадать эту загадку. Потом улыбнулась и спросила: – В детстве ты, наверно, каждый день ела рыбу?

– Я была очень капризна в еде, – ответила я, как будто на сегодняшний момент с моими капризами было покончено. – И в нашем доме постоянно везде валялась рыба. Они ее разделывали.

При жизни моих родителей рыба лежала на газетах на всех поверхностях в нашей кухне; на каждой рыбе стоял ярлычок с именем туриста, поймавшего ее под руководством моего отца. Туристы были сплошь богатыми и процветающими городскими жителями, банкирами и врачами, и ни на минуту не сомневались в своих способностях. Собираясь на нашем крылечке, они твердили отцу, что тот хорошо устроился: мол, они, туристы, рыбачат для удовольствия, а рыбаки еще и деньги за это получают. Они говорили это с притворным смущением, мол, случайно пришли к такому философскому выводу. При этом они громко шлепали отца по спине или крепко сжимали его плечо. Уолт замирал во время этих статусных ритуалов, терпел их дружеские похлопывания и неподвижно балансировал на ногах, как на лодке в ненастье. Хлопнув рыбака по спине, богатые люди вовсе не хотели, чтобы он отвечал им тем же и дотрагивался до их безупречно чистой одежды и изнеженных офисных тел своими красными обветренными руками. Им не терпелось скорее вернуться к женам и кухаркам из гостевых домов, неся в нежных белых руках тяжелые бумажные свертки со свежепойманной рыбой.

– Значит, тебе не нравился вид рыбы? – спросила Вита и сморщила нос, точно нас прямо сейчас окружали рыбные кости.

– Но ты же любила кататься на лодке? – с улыбкой спросил Ролло. – В детстве мы с братом обожали плавать под парусом. Просто обожали.

– Я любила его лодку, – ответила я. – Она называлась «Лиомбруно». Как в сказке, – я часто рассказывала эту сказку, причем во всех подробностях, увлеченно и невзирая на наличие или отсутствие интереса у слушателей.

Долли простонала:

– О нет, нет, нет. Только не рассказывай ее сейчас.

Но она улыбалась.

– Он купил ее у Джерре, хозяина кафе на озере.

Любой, кто брался угадать национальность Джерре, встречался с яростным отпором: нет, я не итальянец, нет! Я сицилиец! Си-си-ли-ано! К счастью, отец любопытством не отличался и, полагаю, даже не поинтересовался происхождением хозяина лодки, когда пришел покупать «Лиомбруно». Поэтому Джерре не рассердился, они с Уолтом поладили, и он поведал ему историю названия лодки.

– Расскажи сказку, – попросила Вита и незаметно толкнула Долли локтем; та захихикала, закрыв лицо ладонями. – Да ладно тебе, Долли, это нечестно, мы же ее не слышали!

Меня не нужно было просить дважды.

– В сказке «Лиомбруно» рассказывается о старом рыбаке; тот был беден, потому что не мог больше ловить рыбу. Однажды из озера вышел Злой Дух и сказал, что будет каждый день наполнять его сети рыбой, но взамен попросил отдать ему следующего ребенка, который родится у рыбака. Рыбак знал, что его старая жена больше не может иметь детей, и согласился отдать ребенка взамен на рыбу. Но через год жена рыбака внезапно родила Лиомбруно, и, когда тот подрос, ему пришлось вернуться к озеру, где его ждал Злой Дух.

– Вы даже не представляете, сколько раз я слышала эту сказку, – смеясь, сказала Долли.

– Потрясающая сказка, – заверил меня Ролло.

Мои родители надолго запомнили длинный рыболовный сезон тысяча девятьсот сорок восьмого года, когда улов был настолько мал, что они уже были готовы продать «Лиомбруно» Злому Духу. Но в конце концов сети опять стали наполняться ежечасно, словно невидимые руки гнали в них рыбу, а потом, в январе следующего года, неожиданно родилась малышка Долорес. Матери тогда было далеко за сорок, она думала, что уже пережила менопаузу и не верила, что вообще могла забеременеть.

Сказка о несчастном Лиомбруно часто звучала у нас дома; отец любил рассказывать ее, когда укладывал нас спать. Моей сестре вскоре это надоело, но я готова была слушать ее снова и снова. Чтобы удовлетворить мой интерес к сицилийским легендам, Уолт взял в библиотеке книжку с народными сказками Южной Италии. Книга была в идеальном состоянии, на формуляре не стояло ни одного штампа, а потом отец соврал в библиотеке, что мы ее потеряли. Другие книжки меня не интересовали, я читала только эту и перечитывала ее много раз, обращаясь к ней, когда нуждалась в утешении, и обращаюсь до сих пор.



Мы доели десерт, Долли убрала со стола, а Вита приготовила кофе, громыхая чашками на подносе и продолжая непрерывно разговаривать с нами через открытую дверь. Мы с Ролло переглянулись и улыбнулись друг другу, слушая ее болтовню. Я поражалась тому, как легко лилась ее речь; она не нуждалась ни в поощрении, ни в реакциях собеседника. Сейчас она рассказывала о свадьбе, где они с Ролло побывали весной.

– На ней было платье покойной бабушки, очень красивое, как нам показалось. (О-о-ощень красивое, повторила я про себя.) Правда же, Ролс? – Ролло взглянул на меня и вдруг растерянно всплеснул руками. Мы тихо рассмеялись, а он заговорщически похлопал меня по руке. Он казался таким милым, таким надежным, и я чуть не захлебнулась от чувств к нему, сидя там, рядом с ним за столом. – Но у невесты была маленькая грудь, а платье с квадратным вырезом нельзя носить с маленькой грудью. Вот на тебе, Сандей, это платье смотрелось бы потрясающе. Скажи, Ролс? У нее великолепная грудь, – Ролло схватился за горло и изобразил, что давится вином. Долли была на кухне, и я услышала, как она прыснула, но был ли то добродушный смех или презрительная усмешка, не поняла.

– Да, Ви. У Сандей красивая грудь, – ответил Ролло и улыбнулся мне, словно мы вели обычную беседу. Он снял очки и протер их тряпочкой, глядя на меня в упор и ничуть не стесняясь. – Это правда, – тихо повторил он. Без очков его глаза казались маленькими и менее привлекательными, и я обрадовалась, когда он снова надел очки.

Впервые в жизни кто-то что-то сказал про мою фигуру; даже Король никогда не делал подобных замечаний, тем более таким тоном. И я решила, что это и есть близость, когда мое тело не просто обсуждают, но обсуждают одобрительно и походя, за столом. У Виты и Долли грудь была плоская, как у спортивных аристократок, созданных для верховой езды и управления большим поместьем, а не для выкармливания младенцев и домашних хлопот. Я же, напротив, носила бюстгальтер среднего размера, но «великолепной» мою грудь еще никто никогда не называл. Однако теперь, сидя за столом Виты, я вдруг почувствовала себя пышногрудой красавицей.

– Конечно, косой крой не для таких бедер, как у нее, но все же так трогательно, что она надела бабушкино платье… Потом она планировала сшить из него крестильную рубашечку для ребенка. Судя по всему, та должна была скоро ей понадобиться, – Вита переливчато рассмеялась над своим намеком и продолжила серьезным тоном, словно укоряя расшалившегося ребенка. – Хотя, как я уже сказала, платье подчеркивало недостатки, а девица эта всегда была крупной, как фермерша, и…

Когда Вита обсуждала внешность других женщин – а это случалось часто, – она поглаживала свои ключицы, словно проверяя, на месте ли они и не заплыли ли жиром. Она на миг замолчала, и я представила ее на кухне, где она стояла и думала о толстой невесте, поглаживая свои ключицы и с облегчением нащупывая тонкое горло и твердую выступающую грудину.

Ролло заметил, что она замолчала, и тут же вступил в разговор.

– Но как…

Однако Вита не дала ему договорить. Она продолжила рассказывать свою историю, повысив голос, так как начала громыхать чашками и бутылками. При этом ее тон, ненадолго ставший серьезным, изменился и стал более непринужденным.

– Но свекровь этой девушки, Сандей, разнесла ее в пух и прах. Не платье, а катастрофа, сказала она, хотя на самом деле не такое ужасное у нее было платье! Но эта семья считает, что за ними должно остаться последнее слово. Жуткие снобы. Почему люди такие злые? – спросила она, появившись в дверях с подносом.

Она поставила поднос на стол, а я ответила одной из моих любимых итальянских поговорок:

– В языке нет костей, но он может сломать кость.

Вита звонко рассмеялась и разлила кофе по трем маленьким чашечкам: