Лоуренс Блок

Когда закроется священный наш кабак

И вот ночи приспел конец, Ночи стихов, когда не страшен мрак. И каждому быть одному, Когда закроется священный наш кабак. Дейв Ван Ронк
Глава 1

Окна у Моррисси были закрашены черной краской. Взрыв был очень громким и прозвучал достаточно близко и изрядно всех ошеломил. Разговор смолк на полуслове, официант замер на полпути, превратившись в статую с подносом в руке и занесенной ногой. Шум в помещении моментально стих, и еще долгое время стояла тишина, словно все затаили дыхание.

Кто-то сказал: «Господи Иисусе», и все наконец смогли выдохнуть. Сидящий за нашим столиком Бобби Русландер достал сигарету и сказал:

— Похоже на взрыв бомбы.

— \"Бомбы с вишнями\"[1], — добавил Скип Дево.

— Всего-навсего?

— Этого вполне достаточно, — сказал Скип. — «Бомба с вишнями» — вполне серьезный боеприпас. Если тот же заряд поместить в металлическую оболочку вместо бумажной, то получится уже совсем не игрушка. Если поджигаешь эту малышку и невзначай забываешь отойти, то потом приходится учиться делать элементарные вещи левой рукой.

— Грохот был позначительней, чем от фейерверка, — продолжал настаивать Бобби. — Больше похоже на динамит или гранату. Словно третья мировая началась, вот на что это похоже.

— Вы только послушайте этого актера, — ласково сказал Скип. — Как вам нравится этот парень? Сражавшийся в окопах, штурмовавший обдуваемые ветрами высоты, месивший грязь, наш Бобби Русландер, потрепанный ветеран тысячи военных кампаний.

— Ты имеешь в виду — потрепанный выпивкой? — заметил кто-то.

— Актер хренов. — Скип взъерошил Бобби волосы. — Эй, я слышал орудийный залп. Знаешь этот анекдот?

— Это я теберасскажу анекдот.

— Эй, я слышал орудийный залп. Ты когда-нибудь выстрел-то слышал? Последний раз, когда у нас была война, — продолжал Скип, — Бобби принес справку от своего психиатра: «Дорогой Дядя Сэм, извините Бобби за его отсутствие, так как пули сводят его с ума».

— Это была идея моего старика, — сказал Бобби.

— Но ты пытался его отговорить. «Дай мне оружие, — говорил ты. — Я хочу послужить своей стране».

Бобби засмеялся. Одной рукой он обнимал свою девушку, а другой держал выпивку.

— Я только сказал, что, по-моему, это было похоже на взрыв динамита.

— Динамит по-другому взрывается. — Скип покачал головой. — У каждого взрыва свой особый звук. Взрыв динамита очень громкий, и звук более монотонный, чем у «бомбы с вишнями». Все взрывы звучат по-разному. У гранаты звук совершенно другой, похожий на музыкальный аккорд.

— Последний аккорд, — сказал кто-то, а кто-то другой добавил:

— Прислушайтесь, это похоже на стихи.

— Я хотел назвать свой кабак «Подковы и Ручные Гранаты», — сказал Скип. — Знаете, что бы стали говорить: не придавайте значения внешнему виду подков и ручных гранат.

— Хорошее название, — заметил Билли Киген.

— Мой партнер его возненавидел, — продолжал Скип. — Этот чертов Касабиан! Он сказал, что название не годится для кабака, а больше подойдет заковыристому бутику или какому-нибудь магазинчику в Сохо, торгующему игрушками для учеников начальной школы. Не знаю. Название «Подковы и Ручные Гранаты» мне по-прежнему нравится; мне нравится, как это звучит.

— \"Конский Навоз и Ручная Работа\", — пошутил кто-то.

— Может, Касабиан и был прав, если все в итоге так и начнут называть заведение. — Потом Скип снова обратился к Бобби: — Если уж заговорили о разных взрывах, то тебе стоило бы услышать миномет. Как-нибудь попроси Касабиана рассказать про миномет. Это замечательная история.

— Обязательно.

— \"Подковы и Ручные Гранаты\", — не унимался Скип, — вот как нужно было назвать кабак.

Вместо этого они с партнером назвали свое местечко «Мисс Китти». Большинство посетителей считали, что это название навеяно телесериалом «Пороховой дым»[2], но на самом деле так именовался один бордель в Сайгоне. Я чаще захаживал в заведение «У Джимми Армстронга», на 9-й авеню, между 57-й и 58-й улицами. «Мисс Китти» тоже стоял на 9-й авеню, но ниже 56-й улицы, этот кабак был слишком большим и шумным для меня. В выходные дни я в него не заходил, но будними вечерами, когда народу становилось меньше и шум стихал, это местечко казалось вполне приличным.

Этой ночью мы там уже побывали. Сначала мы зашли к «Армстронгу», и около половины третьего ночи нас там осталось только четверо: Билли Киген за барной стойкой, я да еще пара пташек, уже изрядно накачавшихся «Блэк Рашн»[3]. Билли закрылся, девчонки, пошатываясь, растворились в ночи, и мы вдвоем пошли к «Мисс Китти». А где-то в районе четырех закрылся Скип, и мы все пошли к Моррисси.

Моррисси не закрывались часов до девяти-десяти утра. Легально бары в Нью-Йорке могли работать до четырех утра, а по субботам закрывались на час раньше. Но у Моррисси заведение было нелегальным и поэтому свободным от всяких ограничений. Оно находилось на втором этаже четырехэтажного кирпичного здания, стоящего среди таких же строений на 51-йулице, между 11-й и 12-й авеню. Около трети домов этого квартала пустовали, их окна были заколочены досками или разбиты, а некоторые подъезды были завалены бетонными блоками.

То здание полностью принадлежало Моррисси. Думаю, обошлось оно им не дорого. Они жили в двух верхних этажах, первый этаж сдавали любительскому ирландскому театру, а на втором этаже продавали пиво и виски в запрещенное для всех баров время. Этот этаж представлял собой огромное открытое помещение, в котором были сломаны все внутренние перегородки. С одной из стен они полностью удалили слой штукатурки, обнажив кирпичную кладку, остальные стены, со встроенными светильниками, украшали вставленные в рамочки плакаты «Аэро Лингус»[4] и копия декларации Ирландской Республики Пирса от 1916 года («Ирландские мужчины и женщины, именем Господним и ушедшими поколениями...»), пол был сколочен из широких сосновых досок, тщательно отполированных и покрытых лаком. Вдоль одной из стен тянулась небольшая барная стойка, а оставшееся пространство занимали двадцать — тридцать квадратных столов с грубой деревянной поверхностью.

Мы сидели за двумя сдвинутыми вместе столами. Мы — это Скип Дево, Билли Киген — бармен из «Армстронга», Бобби Русландер и его девушка на этот вечер, рыжеволосая Хелен с сонными глазами. Здесь же были Эдди Грильо, что работал в баре одного итальянского ресторанчика на Западной 40-й улице, да еще один парень по имени Винс, звукооператор с канала Си-би-эс.

Я пил бурбон, это был либо «Джек Дэниелс», либо «Эрли Таймс», другого Моррисси не продавали. У них всегда имелось в наличии три или четыре вида скотча, «Кэнэдиан Клаб»[5] и по одному виду джина и водки, два вида пива: «Бад» и «Хайнекен», коньяк и парочка разных ликеров. Кажется, был «Калуа»[6], потому что в этом году больше всего пили «Блэк Рашн». Еще можно было найти три вида ирландского виски: «Бушмиллс», «Джеймисон» и «Пауэрс», которое никто не заказывал, но очень любили братья Моррисси. Можно было предположить, что у них найдется ирландское пиво, хотя бы «Гиннесс», но Тим Пэт Моррисси однажды сказал мне, что ему не нравится «Гиннесс» в бутылках — оно ужасное — и что он любит только крепкий портер и только тот, что производится по другую сторону Атлантики.

Они были крупными ребятами, эти Моррисси, с высокими широкими лбами и густыми бородами цвета ржавчины. Одевались они всегда в черные брюки, черные блестящие грубые башмаки, белые рубашки с закатанными до локтей рукавами и белые фартуки до колен, каку мясников. Их официант, стройный, гладко-выбритый парень, носил такую же одежду, но на нем она смотрелась как униформа. Думаю, он приходился Моррисси кузеном. Чтобы здесь работать, ему обязательно надо было быть кровным родственником владельцев.

Они были открыты семь дней в неделю с двух ночи до десяти утра. Выпивка у них стоила по три доллара, дороже, чем в большинстве баров, но вполне в пределах разумного для заведения, работающего в запрещенные часы. К тому же выпивка у них была хорошая. Пиво продавалось за два доллара. Здесь могли смешать любые напитки, но посетители не особо любили заказывать коктейли.

Не думаю, чтобы у Моррисси когда-либо были проблемы с полицией. Хотя неоновая вывеска отсутствовала, это никого не могло обмануть. Копы хорошо знали, что здесь находится, а этой ночью я заметил парочку патрульных из северного Мидтауна да еще давно знакомого инспектора из Бруклина. За одним из столиков сидели два негра, я узнал обоих: одного я частенько видел в первых рядах у ринга во время боев, а второй был сенатором. Уверен, что Моррисси платили за то, чтобы их не закрывали, но помимо денег у них явно были хорошие связи с местными политиками.

К тому же они не разбавляли выпивку и разливали хорошие напитки. А разве это не самая лучшая рекомендация?

* * *

Снаружи раздался взрыв еще одной «бомбы с вишнями». На сей раз он прозвучал дальше, в квартале или двух отсюда, и поэтому все продолжали говорить как ни в чем не бывало. За нашим столиком парень с Си-би-эс распинался, что все слишком торопятся с празднеством:

— Ведь четвертое июля будет только в пятницу, верно? Сегодня у нас какое число, первое?

— Последние два часа уже второе.

— Так, значит, впереди еще целых два дня. Куда спешить?

— У тех, кто затарился фейерверками, руки чешутся, — ответил Бобби Русландер. — А знаете, кто хуже всех? Эти чертовы чинки[7]. Я как-то встречался с одной девчонкой, что жила рядом с Чайнатауном. Там в полночь можно было увидеть все: от римских свеч до «бомбы с вишнями» — все что угодно. Причем не только в июле, а круглый год. Когда дело доходит до фейерверков, то они все ведут себя как малые дети.

— Мой партнер хотел назвать бар «Маленький Сайгон», — сказал Скип. — А я говорил ему: «Джон, ради бога, люди подумают, что это китайский ресторан. К тебе начнут приходить семейки из Рего-парка и заказывать „му гу гай пен“ и прочую китайскую хрень». Он говорит: «Да при чем тут Китай — мы про Сайгон говорим». А я ему: «Да не при чем, ясное дело, и мы с тобой это знаем, но людям из Рего-парка без разницы, что один косоглазый, что другой. Они только знают, что „му гу гай пен“ делают маленькие косоглазые желтые человечки».

— А людям из Парк-Слоупа? Им тоже без разницы или как? — спросил Билли.

— Людям из Парк-Слоупа? — задумчиво повторил Скип, нахмурившись. — Да пошли люди из Парк-Слоупа к такой-то матери!

Хелен, девушка Бобби Русландера, сказала очень серьезно, что ее тетя живет в Парк-Слоуп. Скип оглядел ее. Я поднял свой стакан. Он оказался пустым, и я оглянулся вокруг в поисках безбородого официанта или кого-нибудь из братьев.

Я как раз смотрел на входную дверь, когда она распахнулась. Тот из братьев, что охранял внизу входную дверь, споткнулся о порог и налетел на стол, опрокинув стоящий рядом стул. От удара на столе разлилась выпивка.

В следующий же миг в зал ворвались двое мужчин. Один был ростом около шести футов[8], второй — на пару дюймов ниже. Оба худощавые. Одеты они были в потертые голубые джинсы и теннисные туфли. На том, что повыше, была бейсбольная куртка, а на втором — ярко-голубая нейлоновая ветровка. На головах у них красовались бейсболки, а на лица были повязаны кроваво-красные платки, треугольником закрывающие рот и щеки.

У каждого в руке было по пушке. У одного — короткоствольный револьвер, другой держал длинноствольный автоматический пистолет. Он поднял пистолет вверх и сделал два выстрела в обитый жестью потолок. Звуки выстрелов не были похожи ни на «бомбу с вишнями», ни на гранату.

Грабители двигались по помещению с неимоверной быстротой. Один зашел за барную стойку и показался из-за нее, держа в руках коробку из-под сигар «Гарсиа и Вега», где Тим Пэт держал выручку за ночь. На барной стойке стояла стеклянная банка, на которой от руки было написано, что сюда собираются пожертвования в фонд семей ИРА[9], чьи члены сидят в тюрьме в Северной Ирландии. Налетчик вытащил оттуда все банкноты, оставив мелочь.

Пока он все это проделывал, тот, что повыше, наставив пистолет на Моррисси, приказал им вывернуть свои карманы. Он забрал наличные из их бумажников и связку банкнот у Тима Пэта. Второй отложил коробку из-под сигар, подошел к дальней стене зала и отодвинул в сторону рамку с постером компании «Аэро Лингус», на котором были изображены Мохеровы скалы[10], чтобы добраться до стенного шкафчика. Грабитель выстрелил в замок и, открыв его, вынул небольшой металлический сейф, потом взял его под мышку, вернулся и забрал сигарную коробку, нырнул за дверь и исчез в ночи.

Его напарник продолжал держать Моррисси на мушке, пока выходил из помещения. Дуло его пистолета было нацелено в грудь Тима Пэта, и в какой-то момент я подумал, что он сейчас выстрелит. Это у него был длинноствольный автоматический пистолет, и именно он сделал два выстрела в потолок, так что, выстрелив в Тима Пэта, он вряд ли бы промахнулся.

А я ничего не мог сделать.

Но этот миг прошел. Парень выдохнул через рот, и его красный платок приподнялся от дыхания. Он попятился к двери, выскользнул за нее и побежал вниз по лестнице.

Никто не шелохнулся.

Затем Тим Пэт коротко пошептался с братом, с тем, что до этого охранял дверь внизу. Брат кивнул головой и подошел к открытому стенному шкафу у дальней стены. Он закрыл его и повесил на место плакат.

Тим Пэт переговорил со вторым братом, потом прочистил горло:

— Джентльмены, — сказал он, поглаживая бороду своей огромной правой рукой. — Джентльмены, позвольте объяснить ту сцену, свидетелями которой вы только что стали. Два наших хороших друга зашли, чтобы одолжить у нас пару долларов, которые мы им с удовольствием дали. Никто из нас не узнал их и не обратил внимание на их внешность. И я уверен, что никто из вас тоже их не узнает, если, Божьей милостью, с ними вдруг доведется встретиться.

Он слегка коснулся кончиками пальцев своего широкого лба, а затем снова принялся поглаживать бороду.

— Джентльмены, — продолжал он, — вы окажете мне и моим братьям честь, приняв от нас напитки в угощение.

И Моррисси купили всем присутствующим выпивку. Бурбон для меня. «Джеймисон» для Билли Кигена, скотч для Скипа, бренди для Бобби и скотч с лимонным соком для его девушки. Пиво для парня с Си-би-эс, бренди для бармена Эдди. Выпивка была поставлена для всех: для копов, для чернокожих политиков, для всех барменов, официантов и ночных гуляк, присутствующих здесь. Никто не встал и не ушел.

Гладковыбритый кузен и двое братьев разносили напитки. Тим Пэт стоял в стороне, сложив руки на груди, его лицо было бесстрастным. После того как все были обслужены, один из братьев прошептал что-то Тиму Пэту и показал на стеклянную банку, в которой оставались только монеты. Лицо Тима Пэта потемнело.

— Джентльмены, — обратился он, и шум стих. — Джентльмены, во всей этой неразберихе были случайно взяты пожертвования: те деньги, что должны были облегчить жизнь женам и детям политических заключенных на Севере. Наши потери останутся нашими собственными, моими и моих братьев, мы об этом больше не скажем; но те, на Севере, у них нет денег на еду...

Он остановился, чтобы перевести дыхание, и продолжил уже тише:

— Мы пронесем банку между вами, если кто-то из вас захочет внести пожертвования, то Господь благословит вас.

* * *

Я остался там еще где-то на полчаса, не больше. Я выпил то, что купил Тим Пэт, потом еще одну порцию, и мне было достаточно. Скип и Билли надумали уйти вместе со мной. Бобби с девушкой решили еще ненадолго остаться, Вине уже ушел, а Эдди подсел за другой столик и пытался привлечь внимание высокой девушки, что работала официанткой в баре «О\'Нил».

Небо начало светлеть, а улицы еще были пустынными и молчаливыми в этот ранний рассветный час.

— В любом случае, ребята на Севере получили свои пару долларов, — сказал Скип. — Не так уж много Фрэнк и Джесси[11] выгребли из этой банки, а ребята выложили значительную сумму, чтобы вновь ее наполнить.

— Фрэнк и Джесси?

— Эти красные платки, черт их побери. Ты их должен знать, Фрэнк и Джесси Джеймс. Но только они вытащили из банки долларовые и пятидолларовые банкноты, а наши ребята покидали туда десяти— и двадцатидолларовые. Так что с бедными женами и маленькими детишками на Севере все будет в порядке.

— Как ты думаешь, сколько потеряли Моррисси? — спросил Билли.

— Господи, не знаю. Их сейф мог быть наполнен страховыми полисами и картинками с их святой покровительницей — вот будет для всех сюрприз, верно? Держу пари, что они насобирали достаточно денег, чтобы послать кучу оружия крутым парням из Дерри[12] и Белфаста.

— Ты думаешь, что грабители из ИРА?

— Черт возьми! — Скип бросил сигарету в канаву. — Я думаю, что Моррисси из ИРА. Думаю, что именно туда и уходят их денежки. Я считаю...

— Эй, ребята! Подождите, ладно?

Мы обернулись. Парень по имени Томми Тиллари кричал нам с крыльца дома Моррисси. Он был довольно-таки крупным мужчиной, с полными щеками и подбородком, большой грудью и таким же животом. На нем был бордовый летний блейзер, белые брюки и галстук. Томми всегда носил галстук.

С ним была женщина, невысокого роста и стройная, ее каштановые волосы отсвечивали рыжиной. Одета она была в облегающие выцветшие джинсы и блузку на пуговицах с закатанными рукавами. Выглядела она очень уставшей и немного пьяной.

— Ребята, знаете Кэролин? — спросил Томми. — Конечно знаете.

Мы все с ней поздоровались.

— У меня машина припаркована за углом, там для всех найдется место, — продолжал он. — Подвезти вас, парни?

— Такое хорошее утро, — ответил Билли. — Думаю, я лучше прогуляюсь, Томми.

— Серьезно?

Скип и я ответили то же самое.

— Алкоголь выветрится, — добавил Скип. — Рассосется, и можно будет ложиться спать.

— Уверены? Мне вас подбросить не трудно.

Но мы были уверены.

— Что ж, тогда давайте пройдемся вместе до моей машины, не против? Та небольшая сценка внутри заставила всех немного понервничать.

— Конечно, Том.

— Приятное утро, верно? Денек обещает быть жарким, но сейчас просто здорово. Клянусь, я думал, что он выстрелит в... как там его... Тима Пэта. Помните его взгляд в самом конце?

— Был такой момент, — согласился Билли, — когда все могло пойти иначе.

— Я тогда думал, что сейчас начнется перестрелка, и смотрел, под каким столиком можно будет спрятаться. Эти чертовы маленькие столики, даже укрыться не за чем, понимаете?

— Да уж, совсем не большие.

— А я — большая цель, верно? Что ты куришь, Скип? «Кэмел»? Дай мне одну, если не возражаешь. Я курю с фильтром, но для такой ночки они слабоваты. Спасибо. Мне показалось или в зале действительно сидели двое полицейских?

— Несколько человек было, это точно.

— Они ведь обязаны носить с собой оружие и после дежурства, разве нет?

Этот вопрос он адресовал мне, и я согласился с тем, что на этот случай есть определенные правила.

— А ты не думаешь, что им следовало попытаться что-нибудь сделать?

— Ты имеешь в виду, что им следовало напасть на вооруженных грабителей?

— Ну, что-нибудь в этом роде.

— Представился бы отличный случай поубивать кучу людей, — ответил я. — Если палить свинцом в полном людей помещении, как у нас.

— Да, могло бы срикошетить.

— С чего ты об этом заговорил?

Он оглянулся на меня, удивленный неожиданной резкостью в голосе.

— Так там же кирпичные стены, — ответил он. — Даже те выстрелы, что он сделал в жестяной потолок, — пули могли срикошетить и ранить кого-либо. Могли ведь?

— Естественно, — ответил я. Мимо проехало такси, его табло оповещало, что время работы закончилось, а рядом с водителем сидел пассажир.

— На дежурстве или после, — продолжил я, — коп ничего не будет предпринимать в такой ситуации, пока кто-то другой не начнет стрельбу. Этой ночью там была парочка полицейских, которые, возможно, держали руку на своем оружии до самого конца. Если бы тот парень выстрелил в Тима Пэта, то ему, вероятно, пришлось бы добираться до двери, уворачиваясь от пуль. При условии, что его никто бы не загораживал.

— И если бы нашелся хоть один достаточно трезвый, чтобы сделать меткий выстрел, — вставил Скип.

— Звучит разумно, — заметил Томми. — Мэтт, ты ведь подстрелил одного грабителя в баре пару лет назад? Кто-то что-то рассказывал об этом.

— Там все было чуть-чуть по-другому, — ответил я. — Они уже убили выстрелом бармена, когда я взялся за них. И я не стал палить в помещении, а выбежал за ними на улицу.

Я погрузился в воспоминания и пропустил несколько фраз. Когда же вновь сосредоточился на беседе, то услышал, как Томми говорит, что ждал, что его тоже обчистят.

— Большинство тех, кто был там этой ночью, — говорил он, — ночные работяги, те, кто закрыл свои кабаки и взял выручку с собой. Те грабители могли ведь пощипать всех, почему бы нет?

— Думаю, они очень торопились.

— У меня было с собой всего несколько сотен, но я бы предпочел оставить их при себе, чем отдать парню с платком на лице. Чувствуешь огромное облегчение, что тебя не обокрали, поэтому становишься очень щедрым, особенно когда хозяева пустили эту банку для, как их там, ребят с Севера. Я пожертвовал двадцать баксов для их вдов и сирот, причем не раздумывая.

— Это все было инсценировано, — предположил Билли Киген. — А ребята с платками — просто друзья семьи, и они проделывают подобный трюк раз в две недели, чтобы увеличить сборы для ребят с Севера.

— Иисусе! — Томми рассмеялся. — В этом что-то есть. А вот и моя машина, «Рив». Это большая лодка легко всех вместит. Может, передумаете, и я развезу всех по домам?

Мы все твердо решили прогуляться. Его машиной оказался темно-бордовый бьюик «Ривьера» с белым кожаным салоном. Томми открыл дверь для Кэролин, потом обошел машину и, скорчив рожу девушке, у которой не получилось открыть для него дверь изнутри, открыл ее сам.

После того как они отъехали, Билли сказал:

— Они сидели в «Армстронге» до часу или до половины второго. Я не ожидал увидеть их этой ночью снова. Надеюсь, он не поедет в Бруклин.

— Они там живут?

— Он там живет, — ответил Билли Скипу. — Она живет здесь, по соседству. А он — парень женатый. Разве он не носит кольцо?

— Никогда не замечал.

— Кэро-лин из Каро-лины, — продолжал Билли. — Так он ее представил. Она была определенно пьяна, верно? Когда они ушли из «Армстронга», я был уверен, что он отвез ее домой. Думаю, он так и сделал. Потому что тогда на ней было надето платье, правда, Мэтт?

— Не помню.

— Могу поклясться, что так. Такой офисный стиль, но уж точно не эти джинсы и рубашка. Он отвез ее домой, там они перепихнулись, затем им захотелось выпить, а в это время все магазины уже закрыты, — вот мы и попадаем к соседу Т. П. Моррисси. Как ты считаешь, Мэтт? Есть у меня задатки детектива?

— Ты все просчитал замечательно.

— Он остался в том же, а она переоделась. Теперь вопрос только в том, поедет ли он спать домой к жене или останется у Кэролин и покажется завтра в офисе в той же одежде. С этим понятно, осталось лишь выяснить, кто устроил сегодняшнюю заварушку.

— Я как раз собирался спросить то же самое, — сказал Скип.

— Да, я задавался тем же вопросом, что и он. Почему этой ночью они не обчистили посетителей? Там сидело полно ребят, у которых с собой было по нескольку сотен долларов, а у некоторых и побольше.

— Оно того не стоило.

— Но мы ведь в итоге говорим о нескольких тысячах.

— Я знаю, — ответил Скип. — Это заняло бы около двадцати минут, если все делать правильно, да еще в помещении, полном пьяных, и Бог знает сколько из них были при оружии. Уверен, человек у пятнадцати были пушки.

— Ты серьезно?

— Я не просто серьезно, может, я еще даже приуменьшил. Для начала, там было три или четыре копа. Потом у Эдди Грильо, что сидел прямо за нашим столом.

— Эдди ходит с пушкой?

— Эдди водится с очень крутыми ребятами, я уж не говорю о владельцах бара, где он работает. Еще там был парень по имени Чак, я его плохо знаю, работает в «Поллиз Кейдж»...

— Я понял, о ком ты. Он тоже расхаживает с оружием?

— Либо так, либо он ходит с постоянной эрекцией и при этом очень чудно сложен. Поверь мне, кругом предостаточно ребят, упакованных железом. Ты говоришь: полно бумажников, только потянись, но ведь кто-то может тогда достать свой пистолет. Сколько им понадобилось, чтобы войти и выйти, — пять минут? Я думаю, между тем, как они ворвались через дверь и выстрелили в потолок, и тем, как выскочили оттуда, и пяти минут не прошло, а хмурый Тим Пэт стоял, скрестив руки.

— Все так.

— А то, что они смогли бы забрать из чужих бумажников, — мелочь.

— Видел, какой тяжелый был сейф? Как ты думаешь, сколько там было?

Скип пожал плечами:

— Тысяч двадцать.

— Серьезно?

— Двадцать тысяч, пятьдесят тысяч, выбирай любую сумму.

— Ты уже говорил, что это деньги для ИРА.

— А как ты думаешь, па что еще они их тратят, Билл? Я не знаю, во что у них еще вложены деньги, но здесь они имеют отличную прибыль семь дней в неделю, а какие у них расходы? Они, скорее всего, получили здание в счет квартирного налога за прошедшее время, а занимают только половину помещения, так что им не приходится платить ренту и не приходится повышать фонд заработной платы. Я уверен, что они не предоставляют отчетность о доходах и не платят никаких налогов. Может, только этот театр на первом этаже показывает прибыль и платит с этого чисто номинальный налог. Они имеют по десять — двадцать тысяч баксов в неделю с этого бара, и на что они их тратят, как ты думаешь?

— Им приходится откупаться, чтобы их не закрыли, — вставил я.

— Взятки полиции и политикам — это конечно, но не десять — двадцать тысяч за неделю. Они не ездят на крутых машинах, никогда не выходят и не тратят ни доллара в чужих барах. Я не видел, чтобы Тим Пэт покупал изумруды для какой-нибудь симпатичной маленькой пташки или чтобы его братья подносили кокаин к своим ирландским носам.

— К твоему ирландскому носу, — сказал Билли Киген.

— Мне понравилась маленькая речь Тима Пэта и то, что они купили всем выпивку. Насколько я знаю, это первый раз, когда Моррисси всех угощали.

— Чертовы ирландцы, — добавил Билли.

— Господи, Киген, да ты снова напился.

— Хвала Богу, ты прав.

— Как ты думаешь, Мэтт? Узнал Тим Пэт Фрэнка и Джесси?

Я задумался.

— Не знаю. То, что он сказал, сводилось к одному: держитесь от этого подальше, и мы все уладим сами. Здесь, наверное, своя политика.

— Чертовски верно, — согласился Билли. — За этим стоят демократы.

— Может быть, протестанты? — предположил Скип.

— Смешно, — ответил Билли, — они не были похожи на протестантов.

— Или кто-то из другой фракции ИРА. Ведь у них есть разные фракции, верно?

— Конечно, редко можно увидеть протестанта с платком поверх лица, — сказал Билли. — Они обычно запихивают их в нагрудный карман. Нагрудные карманы...

— Господи, Киген.

— Чертовы протестанты, — бубнил Билли.

— Чертов Билли Киген, — сказал Скип. — Мэтт, нам лучше проводить эту задницу до дома.

— Чертово оружие, — продолжал Билли, неожиданно пошатнувшись. — Идешь, чтобы пропустить глоточек на ночь, а тут со всех сторон чертовы пушки. Ты носишь с собой пушку, Мэтт?

— Только не я, Билли.

— Правда? — Он оперся на мое плечо. — Но ты ведь коп.

— Был когда-то.

— Теперь — частный коп. Даже коп по найму — охранник в книжном магазине, что заставляет показывать свои сумки, — и тот имеет при себе пушку.

— Обычно это только показуха.

— Ты имеешь в виду, что в меня не выстрелят, если я буду выходить с последним изданием «Алой Буквы»? Ты должен был сказать мне это раньше, до того как я купил ее. Ты действительно не носишь с собой оружие?

— Еще одна иллюзия развеяна, — прокомментировал Скип.

— А как насчет твоего дружка-актера? — наседал Билли. — Маленький Бобби вооружен?

Людмила Мартова

— Кто? Русландер?

Танец кружевных балерин

— Он выстрелит тебе в спину, — сказал Билли.

© Мартова Л., 2023

— Если Русландер и носит оружие, то это только бутафория. Он стреляет холостыми.

© Оформление. ООО «Издательство

— Выстрелит тебе в спину, — продолжал настаивать Билли. — Словно этот, Бобби Кид.

* * *

— Ты имеешь в виду Билли Кида[13].

— Кто ты такой, чтобы говорить мне, что я имею в виду? Так есть у него?

— Что у него есть?

В кружевах ее утопил, мебели incrustе\' завел: на столах бронзы, фарфор, на стенах – Тинторетт, Поль Поттер, Ван-Дейк. М. Салтыков-Щедрин, «Губернские очерки»
— Пушка, что же еще? Разве мы не об этом говорим?

— Господи, Киген, не спрашивай меня, о чем мы говорим?

Все события вымышлены, любые совпадения случайны.
— Ты что, даже не врубился? Господи!



* * *

Билли Киген жил в высотке на 56-й улице рядом с 8-й авеню. Он выпрямился, когда мы дошли до его дома, и, здороваясь с привратником, выглядел достаточно трезвым.

Глава первая

— Мэтт, Скип, — попрощался он, — увидимся, ребята.

Наши дни. Снежана

— Киген в порядке, — сказал мне Скип.

В телефоне зазвонил поставленный на полдень будильник, извещая, что отведенное на работу время закончилось. Снежана с некоторым сожалением в последний раз переставила булавки на сколке, аккуратно прикрепила коклюшки, чтобы не перепутались, и встала, разминая уставшую за два часа плетения спину. Критически осмотрела панно, выполненное примерно на три четверти. Интересно, успеет она к первому апреля или нет?

— Он хороший парень.

Это крайний срок, когда нужно закончить работу над картиной, которой предстояло стать центральным объектом персональной выставки русской кружевницы Снежаны Машковской не где-нибудь, а в Лозанне. Открытие выставки запланировано на первое июня, а до этого момента все экспонаты еще предстояло оценить, застраховать, доставить в Швейцарию и смонтировать экспозицию в одном из выставочных центров на авеню Бержьер, напротив великолепного замка Больо и расположенного в нем главного музея города Арт Брют.

— Он не так пьян, как пытался казаться. Больше разыгрывал, прикалывался.

— Конечно.

Скромная потомственная кружевница, владелица небольшого авторского ателье Снежана Машковская даже мечтать о подобном не смела, но ее пробивная тетушка-миллионерша Татьяна Елисеева-Лейзен не видела преград, когда дело касалось чего-то действительно значимого, а организовать для внучатой племянницы персональную выставку казалось ей делом архиважным.

— Знаешь, мы держим оружие за барной стойкой в «Мисс Китти». Меня уже обкрадывали там, где я работал до того, как мы с Джоном открыли этот бар. Я стоял за стойкой в кабаке на 2-й авеню в восьмидесятых, вошел парень, белый парень, ткнул мне в лицо ствол и забрал все деньги из кассы. Он еще и у посетителей забрал все деньги. Их было всего пять-шесть человек в это время, но он обобрал их всех. Кажется, даже забрал у них часы, насколько я помню. Классно все проделал.

Несмотря на то что в прошлом году швейцарская родственница разменяла девятый десяток, активности ей было не занимать, да и силы характера тоже. Выставка знаменитого вологодского кружева стала идеей фикс, и на ее воплощение в жизнь тетушка не жалела ни денег, ни связей, ни энергии. По задумке, гвоздем всей экспозиции будет панно, выполненное по старинному сколку их общей родственницы, знаменитой в девятнадцатом веке плетеи Таты Макаровой, в котором та зашифровала местонахождение клада.

— Звучит точно классно.

Старинный сапфировый крест, кровавый след которого тянулся из глубины веков, Тата закопала на кладбище, на могиле своей любимой учительницы Софии Брянцевой. И никто даже думать не мог, что спустя сто пятьдесят лет охота за сокровищем приведет к новому убийству, а раскрыть его поможет Снежана, праправнучка Таты, и она же расшифрует карту, что позволит извлечь крест из земли и передать на хранение в музей[1].

— Когда я геройствовал во Вьетнаме, в составе спецназа, мне никто и никогда не тыкал пушкой в морду. В тот момент я ничего не почувствовал, но потом разозлился. Понимаешь, о чем я? Я был в ярости. Выскочил на улицу, купил оружие, и с тех пор оно всегда было со мной, когда я работаю. В том кабаке и сейчас, в «Мисс Китти». Я по-прежнему думаю, что нам следовало назвать его «Подковы и Ручные Гранаты».

История эта, попав в Интернет, разошлась достаточно широко и вызвала немалый интерес, причем как в России, так и за границей. Снежана подозревала, что это внимание зарубежных СМИ в немалой степени вызвано щедро оплаченной тетушкой рекламой. Тем не менее выставку ее во многом ждали именно потому, что публика оказалась в достаточной степени разогрета детективной историей, связанной с «кружевным убийством».

— А у тебя есть на него разрешение?

По сколку-карте Снежана и плела сейчас панно. Под ее ловкими пальцами тонкая нить превращалась в изображение Горбачевского кладбища, одного из старинных некрополей Вологды, рядом с действующим Лазаревским храмом, чьи купола уходили в небо на кружевном рисунке. Из-за необходимости полностью закончить работу выставку пришлось отложить.

— На оружие? — Он помотал головой. — Оно не зарегистрировано. Когда работаешь в баре, не трудно узнать, где достать пушку Два дня я поспрашивал людей, а на третий день стал на сто долларов беднее. После открытия нас один раз обокрали. Тогда Джон работал. К оружию он даже не прикоснулся и отдал все, что было в кассе. Тот грабитель не тронул посетителей. Джон решил, что это был наркоман. А сам он об оружии даже не вспомнил, пока парень не исчез за дверью. Может, так, а может, он подумал и решил не устраивать стрельбу. Я, наверное, поступил бы так же, а может, и нет. Никогда нельзя сказать точно, пока это с тобой не случится, верно?

Сплести картину размером сто семьдесят пять на сто восемьдесят пять сантиметров, то есть почти два на два метра, было не так-то просто, особенно если учесть, что Снежана ждала ребенка. Теперь Танечке, названной в честь Таты Макаровой и Татьяны Елисеевой-Лейзен одновременно, только что исполнилось год и восемь месяцев.

— Точно.

За коклюшки Снежана садилась в любую свободную минуту, но их выпадало не так уж и много, поскольку она не оставляла работу в ателье практически ни на день. Да и ребенок требовал постоянного внимания, а семья для Снежаны, поздно вышедшей замуж и познавшей радость материнства в тридцать пять лет, была гораздо важнее какой-то там выставки. Пусть даже и в Лозанне.

— Ты правда не носишь с собой пушку, с тех пор как ушел из полиции? Говорят, что к этой тяжести привыкаешь и чувствуешь себя без нее обнаженным.

— Это не обо мне. Я словно избавился от тяжелого бремени.

В Швейцарии она, конечно, побывала, поскольку тетка настояла, чтобы именно туда они с Зиминым отправились в свадебное путешествие. Снежана тогда была на четвертом месяце беременности, быстро уставала, у нее отекали ноги, все время хотелось спать и отчего-то плакать, а потому она радовалась, когда двухнедельный отпуск следователя Зимина подошел к концу и им пора уже возвращаться домой.

— О Боже, я слагаю со своей души тяжкий груз! И на душе полегчало?

— Вроде того.

— Да. А он ведь не имел в виду ничего конкретного, когда говорил о рикошете.

В Лозанне на несколько месяцев задержалась мама, тактично оставившая дочь с мужем наедине в пустой квартире и наслаждающаяся видами швейцарской природы и компанией Елисеевой-Лейзен, с которой они необычайно сблизились. Ирина Григорьевна вернулась домой перед самыми дочкиными родами и помогала ей с ребенком все это время. Мамина помощь была неоценима, без нее Снежана не могла бы ни работать, ни готовиться к выставке, ни просто справиться с Танюшкой, которая, к счастью, росла спокойным и здоровым, но все-таки непоседливым и крайне любознательным ребенком.

— Кто? А, Томми?

— Крутой Томми Тиллари. Придурковатый, но неплохой парень. Крутой Томми. Это все равно что называть большого парня Крохой. Уверен, что он ничего такого не имел в виду.

Снежана бросила взгляд на стоящую на рабочем столе фотографию, с которой улыбалась ее кудрявая дочка, и поспешила на кухню, чтобы разогреть обед. Сейчас мама с Танюшкой придут с прогулки, нужно будет накормить маленькую капризулю, а потом уложить спать, после чего спуститься в ателье, где на два часа назначена встреча с новой заказчицей.

— Думаю, ты прав.

— Крутой Томми. Как-то его еще называют.

Детектив, в который Снежана попала почти три года назад, прославил ее и в родном городе, и в обеих российских столицах, так что клиентский поток в ателье заметно вырос. Что ж, она не против, деньги семье нужны, а что работать приходится много, так ленивой она никогда не была и усердного труда не боится.

— Томми Телефон.

Правда, нужно было признать, что ее трудолюбие и, как следствие, высокий доход стали причиной охлаждения мужа. Михаилу, привыкшему, что он главный и за все отвечает, не нравилось, что вклад жены в семейный бюджет значительно солиднее, чем его следовательская зарплата.

— Точно, Томми Телефон. Он продает всякое дерьмо по телефону. Не думал, что взрослые мужчины могут этим заниматься. Всегда считал, что это работа для домохозяек, зарабатывающих в среднем по тридцать пять центов в час.

— Думаю, это может быть выгодно.

Если бы он мог, то запретил бы Снежане работать, пеняя ей, что ребенку следует уделять больше внимания. Вот только не было у него в рукаве этого козыря. Во-первых, несмотря на неплохую, а с учетом премии отличную зарплату, четверть ее съедали алименты, и на оставшуюся часть никак не могла просуществовать семья из четырех человек с маленьким ребенком, неработающей пенсионеркой и единственным кормильцем. А во-вторых, сам он уделять внимание ребенку не мог совсем из-за адовой своей работы, которая заставляла срываться с места и днем, и ночью, и в выходные, и в праздники.

— Очевидно. Ты видел его машину. Мы все видели его машину. Мы не смогли увидеть, как она открывает для него дверь, но мы видели машину. Мэтт, может, поднимешься и выпьем еще по одной, прежде чем наступит новый день? У меня есть скотч и бурбон, наверное, даже есть еда в холодильнике.

Как ни крути, Танюшка росла на руках у мамы и бабушки, а доходы Снежаны позволяли ни в чем себе не отказывать, в разумных пределах, разумеется. Зимин злился, Снежана это видела, но сделать ничего не мог, а оттого раздражался еще больше, и это постепенно разъедало всю существующую между ними нежность и доверие тоже. И как Снежана ни ломала голову, придумать лекарство от этой разрастающейся ржавчины не могла.

— Думаю, лучше я просто пойду домой, Скип. Но спасибо за приглашение.

В довершение ко всему на рождественские каникулы и Новый год из Германии приехала Ксюша, почти семнадцатилетняя дочь Зимина от первого брака, к концу длинных выходных в полной семейной идиллии заявившая, что возвращаться к матери и ее новому мужу пока не намерена, а собирается остаться с отцом.

— Я тебя понимаю. — Он вытащил сигарету.

– Ксюша, тебя там что, обижают? – осторожно спросил Зимин, и за этой его сдержанностью, нарушаемой лишь мгновенно заигравшими на щеках желваками, Снежана увидела холодное бешенство, не сулящее новому мужу его бывшей жены ничего хорошего. – Скажи мне, Пауль совершил что-то плохое в отношении тебя?

Скип жил на Парк-Вандом; на другой стороне улицы двумя домами дальше находился мой отель. Он выбросил сигарету, и мы пожали друг другу руки. В квартале от нас прозвучали пять или шесть выстрелов.

– Пауль? – Ксюша фыркнула так энергично, что обрызгала стену какао, сваренным ей Ириной Григорьевной. – Пап, да он тютя. От него только и услышишь: данке, бите, фэрцайунк! Нет, просто мне там скучно. У меня все подруги тут. И у нас с ними интересы общие, понимаешь? А там как было все чужое, так и осталось.

— Господи, — сказал Скип. — Это оружейные выстрелы или полдюжины маленьких фейерверков? Ты можешь мне точно ответить?

– Но мама же привыкл. – Зимин говорил все так же осторожно, видимо не совсем понимая, как дочь отнесется к его словам, а главное, как отреагирует на всю эту ситуацию Снежана.

— Нет.

Дочь опять фыркнула, правда, не так энергично. По крайней мере, стена от какао не пострадала.

— И я не могу. Скорее фейерверки, учитывая, какой скоро день. Или Моррисси поймали Фрэнка и Джесси, или я не знаю что. Сегодня ведь второе число, верно? Второе июля?

– Мама! Ей все нравится. У нее новая жизнь, новый муж, новая работа. И скоро будет новый ребенок.

— По-моему, да.

Так, причина неожиданного демарша становилась понятна. Бедная девочка переживает, что после того, как появится малыш, матери не станет до нее никакого дела.

— Что за лето, — сказал он.

– Ксюша, мама будет тебя любить всегда. Всю свою жизнь. Ты это понимаешь? – Муж отчаянно смотрел на Снежану, словно надеялся, что она поможет ему какими-то особенно убойными аргументами. Она молчала, потому что лезть в его отношения с дочерью считала неправильным. – Никакие другие дети этого не изменят. У меня же тоже есть Танюшка, но ты не сомневаешься, что я тебя по-прежнему люблю?

Глава 2

– Сомневаюсь, – сверкнула глазами девушка. – Ты же не хочешь, чтобы я с тобой жила.

Все это случилось давным-давно.

– Ксюша, я изначально хотел, чтобы мама, уезжая, оставила тебя со мной. И ты это знаешь. Тогда ты первая рвалась за границу, мечтая жить и учиться в Германии. Так что твой упрек как минимум несправедлив. Если ты серьезно хочешь остаться здесь, то, разумеется, я буду этому рад. А вот мама – не уверен. Поэтому изначально нам нужно получить ее согласие, а уже потом говорить обо всем остальном.

То было лето 1975 года, и если оглядываться на прошлое в целом, то в то время ничего особенно важного не случилось. Отставка Никсона произошла годом ранее, а наступающий год готовил предвыборную кампанию и различные политические акции, Олимпийские игры и двухсотлетнюю годовщину.

Первая жена, как ни странно, оставить дочь у отца согласилась.

В Белом Доме тогда сидел Форд, его присутствие странным образом успокаивало и было чрезвычайно убедительным. Парень по имени Эйб Бим поселился в Грейси-Мэншн, хотя у меня никогда не было ощущения, что он действительно считал себя мэром Нью-Йорка, по крайней мере, не более, чем Джерри Форд верил в то, что он — президент Соединенных Штатов Америки.

– Я так устала от ее капризов, – сказала она нервно, – а в моем положении расстраиваться и переживать вредно. Пусть какое-то время поживет у тебя, глядишь, потом и образумится. Ей до университета еще два года, она же класс пропустила, когда сюда переехала. Разумеется, высшее образование она будет получать в Германии, это даже не обсуждается, но время еще есть, так что пусть тебе нервы помотает, а не мне. Деньги мне можешь не переводить. Тем более что слезы это, а не деньги. Триста евро в любом случае мне погоды не делают.

Приблизительно в то же время Форд сократил финансирование города, мотивируя это финансовым кризисом, и заголовки «Ньюс» кричали: «Форд городу: Чтоб тебе сдохнуть!»

– Ты всегда умела виртуозно унижать, – процедил Зимин сквозь зубы. – И то, что наша дочь от тебя сбегает, во многом объясняется именно этим фактором. Решено, она останется у меня.

Я помню заголовки, но не могу припомнить, было ли это до, в течение или после лета. Я всегда читал заголовки. Редко пропускал «Ньюс», покупая ранний выпуск на обратном пути в отель ночью либо просматривая более поздний за завтраком. Время от времени я читал «Таймс»; если там был рассказ, то я покупал продолжение. И чаще да, чем нет, я покупал днем «Пост». Меня никогда особо не интересовали вопросы внешней и внутренней политики или что-либо кроме спорта и местного криминала, но хотя бы поверхностно я был в курсе того, что творилось в мире. Смешно, как быстро все забывалось.

– И что? Твоя молодуха не возражает? – скептически осведомилась первая жена. – Ой, извини, я все время забываю, что она всего на пару лет младше меня. Ты хоть с ней посоветовался, Зимин? Или, как всегда, единолично принял решение, наплевав на мнение окружающих? У вас так-то тоже ребенок.

Что я помню? Ну, например, что три месяца спустя после ограбления Моррисси Цинциннати обыграли «Рэд Сокс» 7:0. Я помню хоум-ран Фиска в шестой игре и как играл Пит Роуз, словно судьба человечества зависела от каждого его броска. Ни одна из нью-йоркских команд не вышла в отборочные финальные матчи; как они играли, я не помню, хотя ходил на полдесятка игр. Пару раз я брал с собой на стадион «Шей» своих мальчишек, несколько раз ходил туда с друзьями. В том году его только отремонтировали, и поэтому там играли и «Метс», и «Янки». Помню, мы с Билли Кигеном были на игре «Янки» и игру остановили, потому что какие-то идиоты принялись кидать на поле мусор.

Играл ли Реджи Джексон за «Янки» в том году? В 1973-м он все еще играл в Оклаиде за «Чарли Финли»; я помню игры, когда «Метс» постоянно проигрывали. Но когда Штайнбреннер перекупил его для «Янки»?

– Я разберусь, Маша, – сообщил Зимин и шмякнул телефон на стол, чувствуя, что впадает в бешенство.

Что еще? Бокс?