– Но мне очень-очень надо увидеться с мамой! – просит Гретель. В ее голосе звучат жалобные, хнычущие нотки, однако профессор непреклонен.

– Я же сказал – нет! – восклицает он, тряся каменной бородой и пуча каменные глазищи. – Пациентка Марта Блок сейчас на процедурах. Ей сверлят череп, чтобы засевшие в голове бесы смогли выбраться наружу. Доктор Отто и доктор Фридрих выбрали большое сверло, но его может оказаться недостаточно! Да-да – недостаточно!

– Что вы такое говорите?! – ужасается Гретель.

– Я говорю правильные медицинские вещи! Если бесы не смогут выбраться через дырку, нам придется взять самое большое сверло! Во-от такое. – Профессор разводит когтистые лапы в стороны, демонстрируя размер сверла.

– Вы не можете! – кричит Гретель и пятится к двери.

– Еще как можем! Санитары, наденьте-ка на нее смирительную рубашку. Мы и ей просверлим череп на всякий случай!

Откуда-то возникают Карл и Себастьян – еще две горгульи, раньше спокойно взиравшие на Марбах-плац с колокольни собора. На обоих белые халаты. Они хватают Гретель за руки и волокут в темноту. А оттуда, из липкого и холодного, как болотная жижа, мрака, уже слышится визг и скрежет сверла.

– Отпустите! – Гретель орет и отбивается. – Вы не имеете права, я ваша крестная мать!

– Чего-чего? – Голос принадлежит Гензелю. – Какая мать?

Радуясь, что брат оказался рядом, Гретель подскакивает… и ударяется обо что-то макушкой.

– Ой…

– Тебя что, мало последнее время по голове били? – спросил Гензель. – Решила добавить?

Гретель огляделась и поняла, что едет на заднем сиденье автомобиля, крышу которого и попыталась пробить собственной многострадальной головой. Звуки, которые она приняла за свист дрели, издавал мотор.

– Дурацкий сон приснился, – буркнула Гретель, сползая по кожаной спинке кресла. – Сколько мы уже едем?

– Часа полтора примерно.

– Почти на месте, – сказал Филипп.

Гретель выглянула в окно. Мимо проносились дома с побеленными фасадами и черепичными крышами, ухоженные лужайки и аккуратные лавочки с деревянными вывесками. По многолюдным улицам то и дело проезжали автомобили и крытые повозки. В сравнении с родным городом Гензеля и Гретель Альпенбах выглядел непривычно светлым. В таком месте едва ли мог окопаться тайный ведьминский кружок или засесть демон-оборотень.

«Чем дальше от Либкухенвальда, – подумала девочка, – тем приятнее места… Ненавижу этот лес!»

Гретель представляла психиатрическую лечебницу Альпенбаха чем-то средним между тюрьмой для особо опасных преступников и готическим собором с башнями и горгульями. А еще с кованой оградой и скрипучими воротами. Когда Филипп Хофманн остановил автомобиль возле двухэтажного кирпичного здания, девочка не сразу сообразила, что пора выходить.

– Как тут… симпатично, – пробормотал Гензель, перевешиваясь через сестру и выглядывая в окно. Похоже, и он ожидал чего-то более зловещего.

В такой постройке вполне могла располагаться элитная частная школа или пансион. Пожалуй, единственное, что совпало с образом, который нарисовало воображение Гретель, – наличие кованого забора. Впрочем, прутья не были заострены поверху, подобно пикам, а оканчивались шариками.

Прямо за оградой, справа, располагалась деревянная будка. Окошко распахнулось, и оттуда высунулась неприветливая физиономия привратника:

– По какому вопросу?

– Филипп Хофманн, – представился провожатый Гензеля и Гретель. – А это мои племянники. Собираемся навестить одну из ваших постоялиц.

Привратник смерил троицу подозрительным взглядом, почему-то задержавшись на Гензеле, и с явной неохотой покинул будку. Гретель решила, что здесь не так часто бывают посетители, и главная задача охранника у входа – не встречать гостей, а следить, чтобы пациенты не разбежались. Привратник погремел связкой ключей и распахнул калитку, установленную в правой створке ворот. Когда Филипп, временно ставший дядюшкой, и его «племянники» ступили на территорию лечебницы, за их спинами лязгнул тяжелый замок.

Во внутреннем дворе было зелено и просторно – вдоль посыпанных мелким гравием дорожек росли кусты можжевельника и самшита, из алебастровых вазонов свешивались первые бутоны камелии, зацветавшей как раз в ноябре. Там и тут стояли лавочки и небольшие деревянные беседки. Почти все они пустовали, и лишь в одной Гретель заметила двух старушек – они коротали время за игрой в карты. Людей во дворе было немного. Пока Филипп, Гензель и Гретель шли по центральной аллее, протянувшейся между воротами и главным входом в лечебницу, они увидели всего несколько женщин в одинаковых платьях, похожих на серые балахоны.

Вглядываясь в лица пациенток, Гретель убедилась, что Хофманн-младший не ошибся: это действительно психиатрическая больница, а не пансион или дом ветеранов. Женщины в сером напоминали неприкаянных призраков – они медленно перемещались по дорожкам, скользя безумным, отрешенным взглядом по вазонам, лавочкам и беседкам. Марта Блок могла подолгу смотреть в окно или на пылающий очаг, но при этом казалось, что ее взгляд обращен внутрь. Значило ли это, что одной ногой она уже шагнула в пучину безумия? Что здесь ей – самое место?

Гретель на всякий случай взяла брата за руку, хотя никто из женщин не проявлял агрессии – большинство смотрели сквозь гостей, так, словно их не существовало.

– Если что, я – двоюродный брат Марты, – сказал Филипп. – С пациентами можно встречаться только родственникам.

Гретель кивнула – ей было все равно, какую легенду придумает Хофманн-младший, главное, чтобы угрюмый привратник не выставил их на улицу.

Филипп, Гензель и Гретель только подходили к порогу, когда входная дверь распахнулась и навстречу им вышла женщина лет пятидесяти, в белом халате и шапочке.

– Филипп?.. – На ее строгом лице возникла и тут же исчезла профессиональная улыбка. – Герр Хофманн предупредил о вашем визите. Вообще-то приемные часы у нас с утра, но как отказать Бонифацию?.. Золотой человек!

– Спасибо, что сделали исключение, – поблагодарил Филипп. – Как себя чувствует Марта?

– Вроде бы неплохо, – ответила медсестра. – Ей назначили кровопускание и бромид калия. Знаете, ведь только пять процентов больных возвращаются к нормальной жизни, к семьям и работе. Будем верить, что ваша сестра попадет в это число.

Узнав, что матери пока не просверлили череп, Гретель искренне обрадовалась: возможно, в лечебнице не так ужасно, как рассказывают те, кто здесь никогда не бывал. И, значит, оставался шанс, что Марта будет в состоянии понять, зачем к ней приехали Гензель и Гретель.

Девочка размышляла о черепах, вскрытых в лечебных целях и на благо науки, пока не услышала:

– …Да-да, некоторых пациентов приходится принудительно госпитализировать. Марта Блок пыталась убить свою дочь, как вы знаете. Острый психоз, бредовые идеи… – Медсестра посмотрела на Гензеля и Гретель так, словно до этого момента их не существовало. – А это, кстати, кто?

– Это мои дети, племянники Марты, – не моргнув глазом соврал Филипп.

– Думаете, уместно было приводить их сюда? – Медсестра поджала тонкие губы. – С учетом особенностей ее психоза.

– Ну, Марта обижала только своих детей, – развел руками Хофманн-младший. – К остальным она относилась не так уж плохо.

– Что ж, ваше дело. Сегодня Марта ведет себя спокойно, и вы можете пообщаться в саду. Наши санитары наблюдают за пациентами, но на всякий случай держите детей подальше…

Медсестра указала Филиппу на пустую беседку в глубине сада, после чего вернулась в лечебницу. Спустя несколько минут санитар – плечистый детина с челюстью как у бульдога – привел мать Гензеля и Гретель. Было странно и непривычно видеть ее в сером больничном балахоне. Усадив Марту на лавочку, санитар отошел на несколько метров и отвернулся.

– А я уж думала, что за двоюродный брат у меня отыскался?.. – сказала Марта. – Решила взглянуть своими глазами, а тут сын аптекаря и… вы.

– Поскольку это дело семейное, – Филипп хлопнул себя по коленям и поднялся с лавочки, – я вас оставлю.

Он отошел от беседки и сделал вид, что увлеченно разглядывает камелии.

– Ну и чего вы явились? – спросила Марта, с легкой неприязнью оглядывая детей. – Да еще аптекаря зачем-то притащили. Что вы ему наплели, интересно?

Несмотря на ее грубый тон, Гретель решила, что матери действительно любопытно, зачем Гензель и Гретель проделали такой путь. А значит, был шанс разговорить ее.

– Мы хотим кое о чем спросить тебя, – сказала Гретель. – Но для начала я хочу понять, что произошло на могиле бабушки. Зачем ты пытала меня? В чем я провинилась?

Марта развалилась на скамье, раскинув руки, и несколько секунд сверлила Гретель прямым, ничего не выражающим взглядом. Девочка ответила на вызов и не опустила глаза.

– Да потому, что вы не мои настоящие дети, а бесы-подменыши! – проговорила наконец Марта.

– Ты это серьезно? – обиженно воскликнул Гензель. – Как тебе вообще такое могло прийти в голову?! А чего уж там, может, я сам Люцифер, а Гретель – старина Джек в юбке?

Марта скучающе побарабанила пальцами о спинку скамьи.

– Марбаху очень не повезло. Отцы-основатели города не понимали, что это за место, а если бы понимали – бежали б отсюда, не оглядываясь. В Либкухенвальде есть развалины древнего языческого храма, где находятся ворота в преисподнюю. Из этого разлома приходят бесы, чтобы забрать человеческих детей и оставить вместо них бесенят. Так произошло и с моими любимыми… – голос Марты дрогнул, – Гензелем и Гретель.

– Мам, что за бред?.. – начал Гензель, но Марта тут же его перебила:

– Я тебе не мать, бесеныш! Не смей меня так называть!

– Да пожалуйста, – сквозь зубы произнес тот. – Но ты хоть объясни, почему считаешь нас бесами? У меня ни рогов, ни копыт! Даже хвоста нет!

– Есть, только их не видно, – отмахнулась Марта. – Это наваждение, отвод глаз. Дьявольские чары!

– Значит, и ты не видишь рогов. – Гензель поднял руку над головой, расставив указательный и средний палец буквой «V». – А как же ты поняла, что мы с Гретель – бесы?

– Очень просто. В один момент вы изменились, стали капризными, неуправляемыми, злыми. Я смотрела на вас, а видела гадких дьяволят. Это произошло, когда Гретель было пять, а тебе четыре.

Гензель и Гретель переглянулись. Может, они и не были образцовыми детьми, но уж ничуть не хуже остальных.

– Материнское сердце не обманешь, – продолжила Марта. – Я сразу поняла, что вы – подменыши.

– Так себе доказательства, – проворчал Гензель. – В суде тебя бы даже слушать не стали.

– Так значит, ты мучила и била нас, потому что считала бесами? – уточнила Гретель.

– И да и нет, – пожала плечами Марта. – Говорят, если мучить бесенка, об этом узнает его настоящая мать-дьяволица и совершит обратный обмен.

Теперь Гретель начала понимать, почему на кладбище, заслышав шаги сторожа, мать так обрадовалась: она считала, что ей вот-вот вернут ее настоящих детей.

– Как ты можешь такое говорить?! – не мог успокоиться Гензель. – Я прекрасно помню себя маленьким, помню времена, когда мы были нормальной семьей! Как ходили на речку, наряжали елку или готовили куличи к Пасхе!

Марта откинула голову назад и засмеялась сухим смехом, похожим на карканье.

– Это не твои воспоминания! А настоящего Гензеля! Иначе бы все бесенята понимали, кто они есть на самом деле, и не смогли правдоподобно притворяться детьми. Заменить человеческие воспоминания для чертей так же просто, как переставить книгу с одной полки на другую!

– Очень уж ты много об этом знаешь, даже странно, – сказал Гензель.

На это Марта лишь пожала плечами, мол, думай что хочешь.

По мнению Гретель, эта история была как раз из тех, что можно услышать в психбольнице. Хотя каменные развалины в Либкухенвальде действительно существовали…

– Если вы мне не верите… – будничным тоном проговорила Марта. – Советую отыскать Пряничный домик в лесу. Ведьма не такая ужасная, как о ней говорят. Ведь она не убивает человеческих детей, вовсе нет!

Гензель открыл было рот, но Гретель наступила ему на ногу прежде, чем он успел произнести хоть слово.

– Ее домик, – продолжила Марта, – это ловушка для бесенят-подменышей. Человеческим детям там ничего не угрожает, мало того, обычный ребенок даже не сможет отыскать Пряничный домик.

Марта слегка наклонилась вперед. Ее глаза странно блестели, и Гретель подумала, что их с Гензелем мать недалека от того, чтобы пополнить ряды женщин-призраков, которые бесцельно бродили вокруг.

– Но если вы – люди, а не бесы, так пойдите в лес. Чего вам бояться?

После всего увиденного в Либкухенвальде Гретель понимала, что подобный совет может дать только такая «любящая» мать, как Марта Блок.

«Она действительно знает, что Пряничный домик существует? – задумалась Гретель. – Или просто сделала городскую легенду частью своего бреда?»

– Ладно, предположим, мы с Гензелем – бесы, – прищурилась Гретель. – Но, может, ты и за отцом что-то замечала? Например, что он – оборотень!

До этого мать отвечала лениво и спокойно, но стоило Гретель произнести эти слова, как она изменилась в лице и вскочила на ноги.

– Как ты смеешь такое говорить, мелкая паршивка?! В отличие от вас, Томас – нормальный человек! Нормальный! А ты, мерзавка, просто повторяешь слова своей чокнутой тетки!!!

Стоило Марте повысить голос, как в беседку влетел санитар. Он без лишних слов заломил ей руки за спину и поволок в сторону лечебницы. Гензель и Гретель с удивлением переглянулись.

– Какая еще тетка? У мамы разве была сестра? – спросил Гензель.

– Впервые слышу…

* * *





Альпенбах давно остался позади. Канцлерваген ехал по грунтовой проселочной дороге, подпрыгивая на кочках и выбоинах. Сначала за ним тянулся пыльный шлейф, но где-то полчаса назад начал накрапывать мелкий дождик, и пыль осела на землю. Мерно шуршали дворники, отбрасывая воду с лобового стекла. А вот каплям, что забрызгали боковые стекла, никто не мешал спокойно чертить кривые линии и замысловатые дорожки. Иногда в этих зигзагах и пунктирах Гретель мерещились загадочные письмена, а иногда – страшные демонические рожи.

Пытаясь разглядеть, что творится за окном, Гретель прижалась носом к холодному стеклу. Мимо проплывали то бесконечные унылые поля, то небольшие пожелтевшие рощи. Из-за Филиппа, который молча крутил рулевое колесо, приходилось держать язык за зубами, но, по правде говоря, меньше всего Гретель сейчас хотелось говорить. Минувшая неделя оказалась щедра на страшные и необъяснимые события, а встреча с матерью ничего не прояснила, лишь породила новые вопросы. Теперь Гретель не могла однозначно утверждать, кто здесь на самом деле сумасшедший – ее мать, принудительно запертая в психбольнице, или она сама.

«Вот бы сейчас очнуться на занятии у сестры Агнес, – думала Гретель, скользя взглядом по невеселым осенним пейзажам, – и понять, что все это мне приснилось!» Ради этого она бы согласилась на все, даже в сотый раз послушать историю праведной жизни Леонтия Халдейского. Или, как вариант, получить тумаков от Нильса.

– Как мама? – спросил Филипп, вырвав Гретель из размышлений. Он слышал вопли Марты, видел, как ее уводят, и спрашивал скорее из вежливости.

– К сожалению, не так хорошо, как хотелось бы, – ответил Гензель.

– В клинике ей помогут. Там работают грамотные врачи.

– Конечно, мы тоже на это надеемся, – сказала девочка, мысленно поблагодарив Хофманна-младшего за такт и выдержку.

Аптекарская семья очень помогла Гензелю и Гретель, но теперь им предстояло объясняться с Бонифацием. Добрый старик обещал пойти с ними в полицию и, пользуясь своим положением, помочь вызволить Марту Блок из лечебницы. Этого визита надо было избежать. Детектив сразу поймет, что Гензель и Гретель затеяли какую-то подозрительную игру, да еще и втянули в это аптекаря.

– Отец сказал, вы намерены вернуть мать домой? – спросил Филипп, словно прочитав мысли Гретель.

На месте Хофманна-младшего Гретель, скорее всего, сказала бы: «Не вздумайте этого делать! Вашей матери самое место в психушке, а вы с ней носитесь!» Но Филипп вновь проявил деликатность.

– Кажется, не стоит с этим торопиться, – аккуратно ответила Гретель. – Как я уже сказала, мама меня не трогала, это был Нильс Дельбрук. Но все равно, она бывает излишне… вспыльчивой. Лечение пойдет ей на пользу.

– Ты рассуждаешь очень по-взрослому, – кивнул Филипп. – Как видите, в больнице с Мартой обращаются хорошо, ей назначили правильное лечение. Но, к сожалению, ваш визит ее расстроил. Она не готова вернуться домой, и не важно, какие показания вы дадите в полиции.

– Мы это уже поняли… – произнесла Гретель. – Надеюсь, герр Хофманн и вы простите нас за беспокойство.

– Не волнуйтесь, я давно собирался съездить куда-нибудь проветриться, – сказал Филипп. – А с отцом я поговорю. Он, конечно, завелся, но я постараюсь ему объяснить, что пока нет смысла идти в полицию и свидетельствовать против этого Нильса. Тем более что парнишка пропал, и, похоже, с концами.

Гретель знала, что Бонифаций Хофманн – строгий, но душевный человек. Однако, судя по всему, эта черта характеризовала каждого члена их семьи. Последнее время Гретель начало казаться, что вокруг нее одни лишь оборотни, демоны и ведьмы, жаждущие человеческой крови. «Все-таки этот мир не безнадежен», – подумала она.

Филипп обещал поговорить с отцом, и это решало хотя бы одну проблему из множества – Гретель не представляла, как будет объясняться с добрым аптекарем, который уже вскочил на коня и навострил рыцарскую пику. К сожалению, другой, куда более важный вопрос пока оставался открытым. Куда им пойти по возвращении в Марбах? Здесь Филипп им уж точно не поможет – если Гретель скажет, что их отец оказался демоном, он развернет машину и повезет их обратно в психушку.

К тому же Гретель не давали покоя слова матери о подменышах.

Бывали времена, когда Марту Блок можно было без преувеличения назвать самой заботливой и любящей из матерей. Даже в голодные дни, когда на столе не оказывалось ничего, кроме черствого хлеба и воды, в их доме постоянно звучали смех и веселые песни. Гретель прекрасно помнила это, хоть и была маленькой. Но Марта Блок настаивала на том, что их с Гензелем воспоминания ложные, принадлежат другим детям.

«Я не копия! – думала Гретель, до боли сжимая зубы. – Не подделка! Я бы это знала, чувствовала!»

История о бесах-подменышах звучала бредово, но при этом более-менее стройно. Марта говорила уверенно и убедительно, безоговорочно веря в собственные слова. Но стоит ли верить человеку, которого насильно отправили на лечение в психиатрическую больницу?..

Гретель посмотрела в окно и в перекрестиях влажных линий, которые оставляли на стекле дождевые капли, увидела очередную демоническую рожу. Где-то в полях сверкнула молния, и жутковатый лик озарился холодным светом. Гретель вздрогнула, подумав об отце.

Томас Блок – демон, и данный факт, в отличие от истории Марты, не подлежал сомнению. Не это ли прямое доказательство того, что они с Гензелем как минимум полубесы?! При всем при этом мать даже слышать не желала, что с Томасом не все в порядке. Марта считала своего мужа человеком, и это значило, что козлоногая тварь, прикинувшаяся Томасом Блоком, ловко провела ее.

«Но подменыши и полубесы – это совсем разные вещи!» – размышляла Гретель под раскаты грома. Как сложить все эти факты воедино, если они противоречат друг другу? К сожалению, сейчас девочка видела один лишь вокзал…[2]

– Дотемна не успели, – сказал Филипп, включая фары. Два грязно-желтых луча пронзили дождливый сумрак. – Ничего, скоро приедем.

– Да мы, в общем-то, никуда не торопимся. – Гензель чем-то зашуршал и протянул сестре коричневый комок. – Вот, держи.

– Это чего? – насторожилась Гретель.

– Ириска, что же еще.

– Она… оттуда?

– Само собой, – пожал плечами мальчик. – Ясно же, что не из «Марбахских сластей».

– Выбрось немедленно эту дрянь, – зашептала Гретель.

– И не подумаю. Хорошие ириски, к тому же добытые с боем. Я их ел и не помер! – Гензель протянул комок Филиппу. – Герр Хофманн, хотите ириску?

– Не берите! – воскликнула Гретель. – Она… несвежая! Пролежала в кармане у Гензеля месяц, а может, и больше.

– Ничего подобного, отличная, свежайшая ириска!

– Благодарю, я не ем сладкого, – сказал Филипп. – Вредно для зубов.

Гензель пожал плечами и отправил комок в рот вместе с налипшими ворсинками. Слушая чавканье брата, Гретель подумала: может, им действительно стоит пообщаться с ведьмой Пряничного домика?

Только от одной этой мысли Гретель сделалось не по себе. Она вспомнила, как убирала прах Нильса Дельбрука в ведро, вдыхая запах сожженного мяса и опаленных костей. «Один раз нам удалось убежать, а получится ли во второй?.. – задумалась Гретель. – Или мама знает, что это билет в один конец?» Запертая в лечебнице, Марта Блок не могла избавиться от Гензеля и Гретель собственными руками, зато могла отправить их в Пряничный домик.

«Советую отыскать Пряничный домик в лесу. Ведьма не такая ужасная, как о ней говорят. Ведь она не убивает человеческих детей, вовсе нет!» – так сказала Марта. А еще она сказала, что только подменыши смогут отыскать Пряничный домик, а это значит…

– Ничего это не значит, – пробормотала Гретель.

– Чего-чего? – переспросил Гензель, не прекращая чавкать. – Не расслышал.

– Ничего, я сама с собой.

Нет, нет и нет. Гретель не могла поверить, что они с Гензелем подменыши. Да, они сумели отыскать Пряничный домик, но кто сказал, что его могут найти только бесенята? Сумасшедшая женщина, которая пытала собственных детей? Все это сплошная магия, а Марта не была ведьмой – откуда ей знать, как это работает? Она и насчет собственного мужа ошибалась!

У Гретель возникла идея: а вдруг ведьма специально дала им с Гензелем убежать? Предположим, Марта права и Пряничный домик – ловушка для подменышей. И, значит, угодивший в печь Нильс Дельбрук – бесенок (во что совсем нетрудно поверить). Ведьма сожгла его, а потом якобы отправилась за дровами, оставив Гензеля и Гретель без присмотра.

«Может, она увидела, что мы обычные дети? – подумала Гретель. – Поэтому решила напугать, но в печь сажать не стала?»

Ближе к Марбаху дождь прекратился, лишь отдельные тяжелые капли колотили по крыше автомобиля. Гретель подумала, что с таким же звуком гробовщик заколачивает гвозди в крышку гроба, и от этой мысли по спине у нее побежали мурашки. Закатное солнце почти скрылось за горизонтом, окрасив небо на западе багряными всполохами. Прежде чем Хофманн-младший спросил адрес, Гретель сказала:

– Нам на Трактирную улицу, дом четырнадцать.

– Это же дом Майеров, – удивился Гензель.

– Конечно, – прошипела Гретель, кидая на брата выразительный взгляд. – Отец просил забрать у них кирку, когда будем идти домой.

– Да, хорошо, – согласился Филипп.

Майеры, с чьей дочкой Ирмой дружила Гретель, жили на параллельной улице. Шансы, что именно в этот момент по Трактирной будет прогуливаться Томас Блок, были невелики. Разве что сидеть в «Мышке, птичке и жареной колбасе», в трех кварталах от Майеров. А вот высаживаться возле собственного дома Гретель категорически не хотела.

Другой вопрос – что делать дальше? Пока никаких сто́ящих идей в голову не приходило. Можно, конечно, попроситься к Ирме на ночевку, но куда в этом случае деваться Гензелю? К Иуде, Карлу или еще к кому-нибудь из приятелей? Сказать по правде, Гретель не хотелось оставлять брата без присмотра.

Тормоза мягко заскрипели, и дети вышли из машины.

– Спасибо вам огромное, – сказала Гретель на прощание.

Филипп кивнул и тронулся с места.

Едва автомобиль скрылся за поворотом, Гензель усмехнулся:

– Это ты молодец! Хорошо с Майерами придумала! Но я тоже молодец, и угадай почему!

– Потому что ухитрился сожрать свою ириску и не помереть?

– Не поэтому. У меня возникла идея, где нам переночевать!

– Серьезно?! – обрадовалась Гретель. – И где же?

– Вообще девчонок туда не пускают… – протянул Гензель, но, увидев, как изменилась в лице Гретель, торопливо добавил: – Но в этот раз мы сделаем исключение! Помнишь Иуду Гана? У него есть домик на дереве, и мы с друзьями там частенько собираемся. Хоть на ночь домик и запирают, я, как член клуба, знаю, где спрятаны ключи.

– Еще один домик в лесу? – Гретель скептически вскинула бровь. – Предлагаешь идти туда ночью?

– Ну это же не тот самый домик, – отмахнулся Гензель. – Тем более что я прекрасно знаю дорогу. Не заблудимся!

– Ладно уж, веди, – нехотя протянула Гретель.

Дети оставили позади Трактирную, Ремесленную, еще пару улиц и оказались на пустыре, что протянулся между окраиной города и опушкой леса. Сбежав от ведьмы Пряничного домика, Гретель дала зарок не соваться в Либкухенвальд. И – подумать только! – добровольно шла туда, да еще ночью.

Брат и сестра двинулись через пустырь. Дождь давно пролился, тучи разошлись, и над лесом поднялась мраморно-белая луна.

– Я уже говорил, что домик на дереве – это секретное убежище? – спросил Гензель. – И что девочек туда не пускают?

– Ну и?

– Как думаешь, с чем это связано?

Гретель закатила глаза, хотя в темноте Гензель это вряд ли заметил. Неужели он считал, что для полного счастья ей сейчас не хватало страшилок на ночь?

– Думаю, это связано с тем, что ни одна нормальная девчонка не захотела бы составить вам компанию.

– Вовсе нет. – Голос Гензеля стал вкрадчивым, словно он приготовился рассказывать долгую страшную историю. – Это место проклято, и если там появляется девочка, то вместе с ней в дом могут зайти и призраки…

– Насколько я знаю, этот дом построил отец Иуды. Он его и проклял заодно? – скептически спросила Гретель. – Чтобы сын подружек не водил.

– Зря ты мне не веришь. У меня ведь есть доказательства…

Между тем пустырь закончился, и дети вошли в лес. Гретель понимала, что домик, который мальчишки называют своим секретным убежищем, не может располагаться на опушке. И все же надеялась, что идти придется недолго.

– Однажды мы с Иудой, Карлом и Вольфгангом решили проверить эту теорию и пригласили несколько девчонок в гости, – продолжил Гензель. – Странности начались почти сразу. Стоило им пересечь порог, как в домике стало ужас как холодно! А дело, между прочим, было летом, в июле. Мы тогда не обратили на это особого внимания – ну, мало ли, погода изменилась. И вот сели мы, значит, в кружок, разговариваем о том о сем…

– Постой, – прервала брата Гретель. – А кто именно из девчонок там был?

– Ты их не знаешь, их Вольф позвал, – отмахнулся Гензель. – Слушай дальше! И вот мы сидим-сидим, как вдруг… раздался страшный треск! Как будто великан решил выдрать наше дерево вместе с корнями! Дом заходил ходуном, все девчонки завизжали и ринулись на улицу! И как только последняя из них переступила порог, тут же все прекратилось! Вот что ты на такое скажешь?

– Скажу – долго еще? Если ты решил добыть еще ирисок и хитростью заманил меня в лес, я поворачиваю!

– Да мы уже на месте. – Гензель запрокинул голову и указал вверх.

Брат и сестра остановились под раскидистым дубом, в кроне которого расположилась довольно-таки внушительная деревянная конструкция, наполовину скрытая листвой. Освещаемый луной, домик выглядел мрачно и неприветливо, и Гретель пришел на ум жирный паук, притаившийся в ветвях. Комната – тело, а деревянные распорки под ней – кривые лапы.

– Полезли. – Гензель подпрыгнул и подтянулся на нижней ветке.

– Тут что, нет никакой лестницы? – спросила Гретель.

– Она ни к чему, просто наступай туда же, куда и я.

Судя по всему, Гензель действительно проводил тут немало времени – даже в темноте он проворно карабкался, безошибочно находя нужные ветки. Гретель жила в двух шагах от леса и кое-что смыслила в домиках на дереве. Она ожидала увидеть над головой люк, который нужно толкнуть снизу. Не тут-то было – пол домика оказался глухим. Вслед за Гензелем она поднялась выше, прошла по толстой ветке, придерживаясь за стену, и очутилась перед запертой дверью. Похоже, сооружая для сына убежище, отец Иуды Гана подошел к задаче творчески.

– Жди здесь, – произнес Гензель и скрылся в листве.

Пошарив рукой в темноте, Гретель нащупала небольшой висячий замок и железные дужки. В этот момент она прониклась к Иуде невольным уважением – это вам не хлипкие домики на дереве, в которых Гретель доводилось бывать прежде! Зачастую их сдувало при первом же урагане или они просто разваливались, когда начинались снегопады.

– А вот и я!

Из полумрака возник Гензель. Коротко щелкнул замок, и Гретель вздрогнула. Этот звук ей что-то напомнил, только вот что?

– Заходи, заходи! Только без обид – если в комнате резко похолодает, я столкну тебя на землю!

Гретель выкинула из головы странный звук (звук-то как раз обычный, а вот ощущения он вызвал странные) и переступила порог. Сделав шаг, она тут же обо что-то споткнулась.

– Стоять. – Гензель схватил ее за локоть. – Я организую свет.

Из темноты послышались какие-то шорохи, а потом – негромкие сухие удары. Этот звук Гретель узнала безошибочно – Гензель снова воспользовался огнивом. Увидев, как во мраке возникает маленький оранжевый огонек, девочка решила, что, пожалуй, больше не станет ругать брата за курение.

На крюке под потолком висела старая керосиновая лампа. Гензель снял ее, и через несколько мгновений комната заполнилась неярким, но теплым светом.

Теперь Гретель смогла нормально осмотреться. Предмет, о который она споткнулась, оказался опрокинутым стулом. Самодельный и не слишком изящный, он тем не менее выглядел крепким. Пока Гензель вешал зажженную лампу обратно, Гретель подняла стул, поставила его, как полагается, и обошла комнату по периметру. Теперь она не сомневалась, что здесь не бывало девочек: они бы не допустили такого беспорядка. Полки завалены какой-то ерундой – жестяными и картонными коробками, ржавыми инструментами, мотками веревки и проволоки. В каждом углу – хлам. Но в остальном домик выглядел обжитым и относительно уютным. Здесь даже имелся гамак, пусть и дырявый.

В центре комнаты располагался квадратный стол. Глянув на него, девочка поняла, что это еще и верстак, а сам домик заодно используется как столярная мастерская. Вперемешку здесь лежали инструменты и самодельные деревянные игрушки – недоделанные солдатики, лошадки, щепки-кораблики с тряпками вместо парусов, шашки с доской в черно-белую клетку. Гретель стало немного неловко, ведь до этого момента она думала, что мальчишки собираются здесь лишь для того, чтобы курить и болтать о всяких глупостях.

Напротив двери, у стены, разместился тюфяк, накрытый плотной тканью, похожей на брезент. На нем Гензелю и Гретель предстояло спать этой ночью.

– Чувствуй себя как дома, – сказал Гензель.

– Может, еще и чашечку чая предложишь? – спросила Гретель, усаживаясь на тюфяк.

– Чего нет, того нет, – развел руками мальчик. – Даже воды не предложу. Но у меня еще остался небольшой кусочек ириски!

– Спасибо, как-нибудь обойдусь.

Отсыревший матрас пах плесенью и сыростью, но девочке было все равно. Этот домик стал каким-никаким убежищем в эту холодную ночь.

– Зачем тут столько птичьих клеток? – спросила Гретель, указывая в противоположный угол. Там лежала дюжина, а может, и больше проржавевших, грязных зарешеченных коробов. По мнению девочки, лучшее место им было на помойке.

– Отец Иуды – птицелов, – объяснил Гензель, – когда клетки ржавеют, он отдает их сыну. Из десятка испорченных может получиться пара хороших. Иуда их восстанавливает и отдает отцу обратно в работу, а тот ему за это немного платит.

– Поняла. – Гретель скинула ботинки и с ногами забралась на тюфяк. Снимать куртку она не собиралась – пусть в комнате и теплее, чем снаружи, но все-таки недостаточно. – Может, ляжем спать?

– Ну давай. – Гензель потянулся к лампе, но вместо этого хлопнул себя ладонью по лбу. – Чуть не забыл запереться! А то вдруг ночью заявятся тролли… ну или просто разбойники.

– Троллей не бывает, – сказала Гретель. – А последних разбойников в нашем лесу поймали двести лет назад.

– Кто тебе такое сказал? Да в Либкухенвальде их полным-полно.

– Это ты сейчас про троллей или про разбойников?

– И про тех и про других. Правда, они стали осторожнее и хитрее. Может, это они детей похищают?

– Гензель, мы с тобой прекрасно знаем, из-за кого пропадают дети.

– А, точно… забыл.

Вернувшись к двери, мальчик закрыл деревянный засов, и в ту же секунду домик вздрогнул, как будто дюжина лесорубов разом обрушили на дерево топоры. Брат и сестра посмотрели друг на друга.

– Что это было? – испуганно спросила Гретель.

– Ну я же тебе говорил, если девочка сюда зайдет, это к беде, – попробовал отшутиться Гензель, но по его растерянному виду Гретель поняла: он и сам понятия не имеет, что происходит.

Минуту, а может, и дольше в домике царила тишина.

Гретель хотела сказать: «Думаю, все закончилось» – и уже вдохнула, когда за стеной послышался тихий скрежет. Воздух покинул ее легкие со звуком: «Ох…» И вдруг кто-то резко дернул дверь. Деревянный брусок, служивший засовом, затрещал, но выдержал. Не успей Гензель его задвинуть, и дверь распахнулась бы настежь. Случись так, кого бы они увидели на пороге?

– Он нас нашел! Это отец! – пискнула Гретель, схватила левый ботинок и попыталась натянуть его на ногу. Пальцы не слушались, и он с грохотом упал на деревянный пол.

– Не может быть, – замотал головой Гензель. – Откуда ему знать про это место?!

– Не забывай, он же демон! – ответила Гретель, кое-как справляясь с левым ботинком и принимаясь за правый. – Тут есть какое-нибудь оружие?

– Хочешь оттяпать папе еще пару пальцев? – спросил Гензель. – Есть несколько ножей, здесь, на верстаке. Еще стамески, ножовка…

Он метнулся к столу и среди игрушек отыскал пару ножей. Тот, что длиннее, протянул сестре, а короткий оставил себе. Дверь снова дернули. К счастью, работая над домиком для сына, Ган-старший не пожалел гвоздей и крепких досок.

«Здесь же не только дверь есть», – неожиданно сообразила Гретель и, не говоря ни слова, показала Гензелю на окно.

– Он туда не доберется, там не на чем стоять, – прошептал Гензель. – Но зато мы можем посмотреть, кто к нам ломится.

– Ты что, с ума сошел?! – Гретель схватила брата за локоть. – А если он только и ждет, чтобы мы подошли ближе?!

– Не бойся, – сказал Гензель, освобождая руку. – Я же тебе говорю – там поблизости нет ни одной ветки. Не зависнет же он в воздухе!

– Еще как зависнет! Он же демон!

– Если он такой всемогущий, то чего тогда в дверь ломится? – резонно заметил Гензель.

Гретель вспомнила, как от воплей Козлоногого рухнула крыша часовни, но не стала говорить об этом вслух.

Перехватив нож поудобнее, Гензель на цыпочках подошел к окну. Вполголоса чертыхнувшись, Гретель последовала за братом. В лесу царила кромешная тьма, а керосиновая лампа превращала стекло в тусклое зеркало. Девочка видела собственное размытое отражение, и ничего больше.

– Надо открыть окно и выглянуть наружу, – сказал Гензель.

– И думать забудь! – Гретель снова схватила брата за руку.

– Ладно, ладно, не буду… – Он не стал трогать оловянную задвижку, зато приблизил лицо вплотную к стеклу, почти расплющив об него нос. – Темно, ничего не видно… А если так?

Гензель приложил руки к стеклу, справа и слева от собственного лица.

– Ну что там? – спросила Гретель спустя несколько секунд.

– Да ничего интересного, только ветки и листья. Посмотри сама.

Девочка помедлила несколько секунд, но все-таки присоединилась к брату. Гензель был прав – за окном колыхались темные ветви, а между ними лился неверный лунный свет.

– Ты кого-нибудь видишь?.. – прошептала Гретель, и от ее дыхания окно запотело.

– Кажется…

– ААААА!!!

Дети разом отпрыгнули в сторону. Прямо перед окном словно из ниоткуда возник белый череп. В его глазницах пылали угольки, и от их мерцания в комнате стало заметно светлее.

Сердце Гретель колотилось о ребра, как, наверное, колотились о прутья певчие птицы, пойманные отцом Иуды. Но, несмотря на ужас, она почти сразу поняла, что это вовсе не череп. Слишком белый, слишком гладкий, да и глазницы не вытянутые, как у настоящего человеческого черепа, а идеально круглые. Это была репа с вырезанными глазами. Обычный фонарь-оберег из числа тех, что ставили на свои пороги хозяева в канун Праздника Урожая.

– Что за ерунда? Нас разыгрывают?! – воскликнул Гензель, тоже сообразив, что видит за окном вырезанную репу. – Иуда? Вольф? Карл? Ну все, повеселились, и хватит!

– Это не розыгрыш… – проговорила Гретель, пятясь от окна. – Я видела его вместе с отцом. Это репоголовый Джек!

– С отцом?.. – уточнил Гензель, вслед за сестрой отступая от окна. – В каком это смысле?

– В канун Праздника Урожая. Они гуляли среди ряженых, Козлоногий и старина Джек. Правда, тогда я не знала, что один из них – наш папа.

– Выходит, они… типа приятели?

– Думаю, так.

Тем временем голова-фонарь взлетела вверх, словно до этого момента демон сидел на корточках, а потом резко выпрямился. В окне стала четко видна его фигура. Репа крепилась на шее скелета, облаченного в истлевший костюм. Сквозь прорехи проглядывали ребра. Теперь у Гретель не оставалось никаких сомнений в том, что это старина Джек из детской песенки. Он протянул костлявую руку к стеклу и постучал в него побелевшими костяшками.

– Серьезно?.. Он стучится?.. – удивился Гензель.

– Знаешь, я слышала, что некоторые демоны не могут проникнуть в дом, если их не пригласить… Может, и здесь то же самое?

Джек стукнул еще разок, еще… затем сильнее. И еще сильнее… Дзинь!.. Стекло дало небольшую трещинку.

– Он сейчас разобьет окно! – закричала Гретель.

– Погоди… Погоди! Это же старина Джек! Помнишь легенду? Он не может смотреть на себя в зеркало! Тут где-то было…

Гензель метнулся в угол, где возвышалась шаткая пирамида из птичьих клеток.

– У вас, мальчишек, есть зеркало? – удивилась Гретель. – Да ладно!

– Не у нас… – Гензель запустил руку в одну клетку, в другую и продемонстрировал сестре пару запыленных и облепленных птичьим пометом зеркал. – У птичек!

Уверенным шагом мальчик подошел к залитому зловещим светом окну. Джек-скелет снова постучался, и трещина, хрустнув, дала несколько ответвлений.

– Как тебе это? – Гензель приложил оба зеркальца к стеклу.

Костлявая рука, занесенная для нового удара, замерла. А потом свет погас, словно кто-то с обратной стороны задернул плотную черную штору.

– Тащи сюда веревку!

Гретель бросилась к полке. Опрокинув коробочку с гвоздями и глиняную чашку – гвозди и осколки усеяли пол под ее ногами, она вытащила моток бечевки.

– Вот, нашла!

– Ага! Ты придерживай зеркала, а я их закреплю!

Буквально через минуту два круглых зеркальца, в которые прежде смотрелись птички, висели на оконной раме, отражающей поверхностью наружу.

– Такой страшный демон – и вдруг испугался закаканных птицами зеркал? – произнесла Гретель. – Странно!

– И ничего не странно, – отозвался Гензель. – Ты смеялась над моими страшилками, а смотри, как они пригодились!

– И что там говорится, в твоей страшилке?

– По легенде, репоголовый Джек не может смотреть на себя в зеркало. Угольки, которые у него вместо глаз, дал ему сам дьявол. Если Джек увидит их отражение, то сразу сгорит. Ну или, по другой версии, хозяин преисподней в тот же миг явится за Джеком и утащит его в ад…

– Я о таком даже не слышала, – призналась Гретель. – А какие легенды о старине Джеке ты еще помнишь?

– Надо подумать…

Гензель возбужденно прошел из одного угла комнаты в другой и обратно.

– Я знаю, что он гуляет только ночью, так что нам надо продержаться до рассвета. А еще… он всегда находит испуганных детей, как бы хорошо те ни спрятались! На это у него нюх!

– Ну разумеется, поэтому он и пришел за нами!.. – всплеснула руками Гретель. – Могу спорить, его подослал отец. Сам бы он искал нас до Второго пришествия!

– Знаешь, в последнее время я готов поверить во все что угодно.

Гретель вгляделась в темное окно.

– Ушел, точно. Как же ты вовремя вспомнил про зеркало!

Дети вернулись к тюфяку и сели. В комнате царила тишина – только и слышно было, как поскрипывают доски и скребется в стену ветка, которую колыхал осенний ветер. Уже пару минут ничего не происходило, и Гретель немного расслабилась.

– Он выяснил, где мы, и теперь наверняка доложит нашему отцу, – сказала Гретель. – Если так, нам нельзя здесь оставаться.

– Предлагаешь уйти? А если репоголовый снаружи?.. Вдруг он только и ждет, пока мы высунем нос?

– Мы можем взять зеркало и открыть дверь. Если он зайдет, то сразу же наткнется на свое отражение. А мы успеем закрыть щеколду.

– На его месте я бы подождал, пока мы спустимся вниз, и напал на нас сзади, – прищурился Гензель.

– Да, такое возможно, – огорчилась Гретель.

– И вообще, пусть зеркала спокойно висят. Джеку достаточно один раз щелкнуть, чтобы окно разлетелось вдребезги.

От ударов репоголового монстра окно и так покрылось сеточкой трещин – Гензель был прав, еще чуть-чуть, и стекло рассыплется.