Он пожал плечами.

— Она была бродяжкой, — произнёс он без всякого выражения. — А Нико был жиголо, когда не вёл себя ещё хуже. В них обоих было много от матери, — теперь он посмотрел в мою сторону. — Вы шокированы моим отношением к сыну и дочери, мистер Марлоу, хотя я потерял их обоих?

— Меня трудно шокировать.

Он не слушал. Он снова принялся расхаживать по комнате, и у меня закружилась голова, когда я смотрела на него.

— Я не могу жаловаться, — сказал он. — Я не был идеальным отцом. Сначала они одичали, потом убежали. И я не пытался их найти. Потом было уже слишком поздно что-либо исправить. Линн ненавидела меня. Нико, наверное, тоже, только ему кое-что от меня было нужно.

— Что именно?

Он не потрудился ответить.

— Может быть, вы не так уж плохи, как думаете, — сказал я. — Отцы часто судят себя слишком строго.

— У вас есть дети, Марлоу?

Я покачал головой, и снова что-то, похожее на набор больших деревянных игральных костей, загремело у меня в голове.

— Значит, вы не знаете, о чём говорите, — сказал он, и в его голосе было больше печали, чем прежде.

Хотя день, должно быть, клонился к закату, в большой комнате с высоким потолком становилось всё жарче. Это было похоже на августовский полдень в Саванне. К тому же сырость в воздухе, казалось, ещё сильнее затягивала веревки вокруг моей груди и запястий. Я не была уверен, что чувствительность когда-нибудь вернётся к моим рукам.

— Послушайте, мистер Каннинг, — сказал я, — или скажите, что вам от меня нужно, или отпустите. Мне плевать на мексиканцев — они заслужили всё, что получили от вашего Дживса.[88] В их случае, суровое правосудие вполне по заслугам. Но у вас нет причин держать меня здесь, как цыплёнка для воскресного ужина. Я ничего не сделал ни вам, ни вашему сыну, ни дочери. Я просто сыщик, стремящийся заработать на жизнь и не слишком преуспевший в этом.

По крайней мере, мои слова заставили Каннинга перестать расхаживать, и это стало облегчением. Он подошёл и встал передо мной, уперев руки в бока и зажав под мышкой «чванливую палку».

— Дело в том, Марлоу, — сказал он, — что я знаю, на кого вы работаете.

— Знаете?

— Да ладно вам, за кого вы меня принимаете?

— Я вас ни за кого не принимаю, мистер Каннинг. Но я должен сказать, что очень сомневаюсь, что вы знаете личность моего клиента.

Он наклонился вперед и протянул мне амулет, висевший на шнурке у него на шее.

— Знаешь, что это? Это глаз бога Кауильи. Очень интересное племя, кауилья. Они обладают силой прорицания, что научно подтверждено. Нет смысла лгать этим людям — они видят тебя насквозь. Мне выпала честь быть причисленным к числу этих достойны храбрецов. Частью церемонии была демонстрация возможностей этого драгоценного образа, этого всевидящего ока. Так что не пытайтесь мне лгать и не пытайтесь ввести меня в заблуждение, изображая невинность. Рассказывайте.

— Я не знаю, о чём вы хотите, чтобы я рассказал.

Он печально покачал головой:

— Мой человек Дживс, как вы его назвали, скоро вернётся. Вы видели, что он сделал с мексиканцами. Мне бы не хотелось, чтобы он сделал то же самое с вами. Несмотря на обстоятельства, я испытываю к вам определенное уважение. Мне нравятся мужчины, сохраняющие хладнокровие.

— Проблема в том, мистер Каннинг, — сказал я, — что я не знаю, чего вы от меня хотите.

— Нет?

— Правда, не знаю. Меня наняли, чтобы найти Нико Питерсона. Мой клиент, как и все остальные, думал, что Нико мёртв, но потом увидел его на улице, пришёл ко мне и попросил его разыскать. Это чисто личное дело.

— Где он мог увидеть Нико, ваш клиент, как вы его называете.

Его. Значит, он не знал того, что, что ему казалось, он знал. Это было облегчением. Мне бы не хотелось думать о Клэр Кавендиш, привязанной к стулу, с этим смертоносным мелким сумасшедшим, расхаживающим перед ней.

— В Сан-Франциско, — ответил я.

— Значит, он был там, так?

— Кто?

— Ты знаешь кто. Что он делал в Сан-Франциско? Он искал Нико? Что заставило его заподозрить, что Нико не умер?

— Мистер Каннинг, — сказал я так терпеливо и мягко, как только мог, — всё, что вы говорите, не имеет для меня никакого смысла. Вы всё неправильно поняли. Это была случайная встреча с Нико — если это был Нико.

Каннинг снова стоял передо мной, уперев кулаки в бока. Он долго молча смотрел на меня.

— А ты что думаешь? — наконец спросил он. — Ты думаешь, это был Нико?

— Не знаю… не могу сказать.

Снова наступило молчание.

— Флойд сказал мне, что вы упомянули Лу Хендрикса. Зачем вы это сделали?

— Хендрикс встретил меня на улице и прокатил на своей шикарной машине.

— И?..

— Он тоже ищет Нико. Ваш сын весьма популярен.

— Хендрикс думает, что Нико жив?

— Казалось, что он ничего точно не знает. Как и вы, он слыхал, что я что-то вынюхиваю, пытаясь напасть на след Нико. — Я ничего не сказал о чемодане, о котором, к моему сожалению, упомянул Хендриксу. — Я тоже ничего не смог ему сообщить.

Каннинг вздохнул:

— Ладно, Марлоу, будь по-твоему.

Дверь на другом конце бассейна, как по команде, открылась, и вернулись Бартлетт с Флойдом Хэнсоном. Последний выглядел ещё более встревоженным, чем раньше. Его лицо было серым с зеленоватым оттенком. На его красивом льняном пиджаке и прежде безупречно белых брюках появились пятна крови. Избавление от пары изрядно потрепанных трупов — я считал вполне справедливым предположение, что второй мексиканец был уже мёртв к тому времени, когда его доставили туда, куда его доставили, — стало бы адом для вашей одежды, особенно если вы были таким же аккуратно одетым, как Флойд Хэнсон. Очевидно, он не привык к виду запекшейся крови, по крайней мере, в тех количествах, которые пролили те два мексиканца. Но разве он не говорил, что сражался в Арденнах? Надо было догадаться отнестись к этому с изрядной долей скептицизма.

Бартлетт вышел вперёд.

— Всё устроено, мистер Каннинг, — сообщил он на своём кокни.

Каннинг кивнул.

— С двоими разобрались, — сказал он, — остался один. Может быть, вода прояснит ему мысли. Флойд, помоги мистеру Бартлетту.

Бартлетт снова подошёл ко мне сзади и начал развязывать веревки. Когда он снял их, ему пришлось помочь мне встать, так как мои ноги слишком онемели, чтобы меня поддерживать. Он отпустил мои руки, и я размял их, чтобы кровь начала в них циркулировать. Потом он подвёл меня к краю бассейна, положил руку мне на плечо и заставил опуститься на колени на мраморные плиты. Уровень воды был всего на дюйм или два ниже края. Бартлетт взял меня за одну руку, а подошедший Хэнсон за другую. Я решил, что они собираются опрокинуть меня в бассейн, но вместо этого они заломили мне руки за спину, и Бартлетт снова схватил меня за волосы, толкнул мою голову вперёд и погрузил её в воду. Я не сделал достаточно глубокого вдоха и сразу же начал испытывать панику утопающего. Я попытался повернуть голову набок, чтобы глотнуть воздуха, но пальцы Бартлетта были сильны, как челюсти питбуля, и я не мог пошевелиться. Очень скоро я почувствовал, что мои легкие вот-вот разорвутся. Наконец меня снова подняли на ноги, и вода хлынула мне за воротник. Каннинг подошел и встал рядом со мной, наклонившись, положив руки на колени и приблизив своё лицо к моему.

— Теперь, — сказал он, — вы готовы рассказать нам все, что знаете?

— Ты совершаешь ошибку, Каннинг, — сказал я, задыхаясь. — Я ничего не знаю.

Он снова вздохнул и кивнул Бартлетту, и я опять оказался под водой. Забавные вещи замечаешь даже в самых отчаянных обстоятельствах. Я открыл глаза и увидел далеко внизу, на бледно-голубом дне бассейна, маленькое кольцо, простое золотое кольцо, которое, должно быть, незаметно соскользнуло с пальца какой-то женщины-купальщицы. По крайней мере, на этот раз я был достаточно умён, чтобы наполнить легкие, но это не имело большого значения, и через минуту или около того я снова стал утопающим. Я никогда много не проводил времени на воде и, конечно, никогда не учился задерживать дыхание, как это делают чемпионы по плаванию. Я подумал, что, возможно, это кольцо будет последним, что я когда-либо увижу. Я мог бы придумать зрелище и похуже, на которое можно было бы взглянуть в последний раз, пока дышишь — или, в моём случае, не дышишь.

Бартлетт почувствовал, что я начинаю паниковать и вот-вот открою рот, чтобы наполнить легкие воздухом, и он не был готов позволить мне умереть, пока ещё нет. Они с Хэнсоном снова подняли меня. Каннинг наклонился и заглянул мне в лицо:

— Ты готов говорить, Марлоу? Ты же знаешь, что говорят о том, чтобы окунуться в третий раз. Ты же не хочешь присоединиться к тем двум латиносам на мусорной куче?

Я ничего не сказал, только опустил мокрую голову. Хэнсон был справа от меня, держа мою руку вывернутой за спину; я видел его изящные мокасины и манжеты белых льняных брюк. Бартлетт — с другой стороны, схватив меня за левую руку, правой он всё ещё сжимал мой затылок. Я подумал, что на этот раз они, скорее всего, меня утопят. Я должен был что-то сделать. Я подумал, что лучше быть забитым до смерти, чем умереть под водой. Но что я мог поделать?

Я никогда не был хорошим бойцом — а когда тебе за сорок, это уже и подавно в прошлом. Я участвовал в драках, довольно часто, но только когда меня вынуждали. Существует большая разница между защитой от нападения и самим нападением. Одна вещь, которую я усвоил, — это важность равновесия. Даже в самых трудных случаях — а Бартлетт, несмотря на свой возраст и невысокий рост, был именно таким, — можно сбить противника с ног, если улучить нужный момент в нужном положении. Бартлетт, готовясь снова толкнуть меня под воду, сосредоточил всю свою силу в правой руке, той, что сжимала мой затылок, и на секунду ослабил хватку левой. Подталкивая меня к воде, он поднялся на цыпочки. Я выдернул руку из его хватки, согнул локоть и ударил его по рёбрам. Он тихо хмыкнул и отпустил мою голову. Хэнсон всё ещё держал меня за правую руку, но без особого усердия, и я вырвался, и он сделал шаг назад боясь, что я проделаю с ним то же, что уже проделал с Бартлеттом.

За моей спиной Каннинг что-то крикнул, не знаю что. Я сосредоточился на Бартлетте. Поднявшись с колен, я описал левым кулаком широкую дугу и ударил его прямо в шею, и с еще одним приглушенным ворчанием он покачнулся на краю бассейна, размахивая руками так, как это было бы смешно в кино, а затем опрокинулся головой вперёд в воду. Всплеск, который он произвел, был потрясающим, вода поднялась большой прозрачной воронкой, а потом снова опала со странной медлительностью — мой мозг, должно быть, был всё ещё неповоротливым от наркотика.

Я развернулся. Всё заняло не более пары секунд. Я знал, что у меня, вероятно, будет ещё меньше времени, прежде чем Каннинг и Хэнсон придут в себя настолько, чтобы наброситься на меня. Но в этом не было необходимости. Хэнсон, как я заметил, держал в руке пистолет, большой чёрный пистолет с длинным стволом — «уэбли», подумал я. Откуда он взялся? Возможно, это был пистолет Каннинга; это он предпочёл бы оружие британского производства, вроде тех, какими пользуются благородные английские джентльмены.

— Стой, где стоишь, — сказал Хэнсон, как говорят все те злодеи, которых он видел во второсортных фильмах.

Я внимательно его изучил. У него не было глаз убийцы. Я шагнул вперёд. Ствол пистолета дрогнул.

— Пристрели его! — крикнул Каннинг. — Давай, нажми на этот чёртов курок! — Конечно, он мог бы и завопить, но всё же сдержался.

— Ты не убьёшь меня, Хэнсон, — сказал я. — Мы оба это знаем.

Я увидел, как на его лбу и верхней губе заблестел пот. То, что ты не стреляешь в человека, не делает тебя трусом. Убивать всегда нелегко. Краем глаза я видел, как Бартлетт выбирается из бассейна. Я сделал ещё один шаг. Пистолет был направлен мне в грудь. Я схватил ствол и дернул его в сторону. Может быть, Хэнсон был слишком поражён, чтобы сопротивляться, или, может быть, он просто хотел избавиться от оружия, но он отпустил его и отступил назад подняв руки и выставив их в мою сторону, как будто мог ими отразить пулю. Это безумная пушка весила столько же, сколько наковальня, и мне пришлось держать её обеими руками. Это был не «уэбли», и оно не было британским. На самом деле оно было немецкого производства, «вайраух» 38-го калибра. Уродливое оружие, но чрезвычайно эффективное.

Я повернулся и выстрелил Бартлетту в правое колено. Не знаю, целился ли я в него, но попал именно туда. Он издал странный мяукающий звук, опрокинулся на бок и упал, согнувшись и корчась. По штанине его промокших брюк расползалось большое кровавое пятно. Позади меня раздался какой-то звук. Я быстро отступил в сторону, и Каннинг, спотыкаясь, проскочил мимо, ругаясь и беспомощно выставляя руки перед собой. Он остановился, развернулся и, казалось, собирался снова броситься на меня. Мне тоже захотелось его пристрелить его, но я не стал.

— Я не хочу убивать тебя, Каннинг, — сказал я, — но сделаю это, если придётся. Иди сюда, Флойд — позвал я.

Он подошел и встал рядом со своим боссом.

— Ах ты, паршивый молокосос! — зашипел на него Каннинг.

Я рассмеялся. Не думаю, что когда-либо слышал раньше, как кто-то употреблял слово молокосос в реальной жизни. Потом я продолжал смеяться. Наверное, у меня был какой-то шок. Тем не менее, события последней половины минуты или около того, если взглянуть на них под определенным углом, могли бы выглядеть так же комично и нелепо, как в каком-нибудь фильме Чарли Чаплина.

Бартлетт держался за ногу чуть ниже раздробленного колена, а другой ногой двигал по плитке круг за кругом, как велосипедист на замедленной съёмке. Он всё ещё издавал эти мяукающие звуки. Независимо от того, насколько вы сильны, разбитая коленная чашечка может доставлять только адскую боль. Я подумал, что пройдёт ещё немало времени, прежде чем он вернётся к тому, чтобы подавать послеобеденный чай.

Мои руки, которые всё ещё покалывало булавками и иголками, болели от веса этой фрицевской пушки и удержания ствола в более или менее горизонтальной плоскости. Каннинг смотрел на меня с мерзким выражением презрения.

— Ну, Марлоу, — сказал он, — что ты теперь собираешься делать? Думаю, тебе всё-таки придётся меня убить. Не говоря уже о моём верном мажордоме.

Хэнсон бросил на него взгляд полный жгучей ненависти.

— Полезайте в бассейн, — сказал я им обоим. Они оба уставились на меня. — Сейчас же, — сказал я, указывая пистолетом. — Полезайте в воду.

— Я… я не умею плавать, — сказал Хэнсон.

— Вот тебе и шанс научиться, — сказал я и снова рассмеялся. Это было больше похоже на хихиканье. Я был сам не свой. Хэнсон с трудом сглотнул и начал снимать свои блестящие ботинки.

— Нет, — сказал я, — оставь их, оставь всё как есть.

Каннинг всё ещё смотрел на меня. Его маленькие безумные глазки были ледяными от ярости, но в его взгляде было что-то неподвижное и почти мечтательное. Наверное, он представлял себе, что Бартлетт — или, что более вероятно, его преемник — сделает со мной, если ему представится такая возможность.

— Давай, Каннинг, — сказал я, — в воду, если не хочешь, чтобы я сделал с тобой то же, что сделал со стариной Дживсом. И кстати, брось трость.

Каннинг швырнул «чванливую палку» на мрамор, как ребенок бросает чужую игрушку, которую ему велели вернуть, повернулся и зашагал к другому, неглубокому концу бассейна. Раньше я не замечала, какой он кривоногий. Он крепко сжал кулаки. Такие, как он, не совсем знают, как себя вести, как поступать, когда вдруг им говорят, что делать, и они не в их силах этого не делать.

Хэнсон умоляюще посмотрел на меня и начал что-то говорить. Я помахал стволом пистолета перед его лицом, чтобы он заткнулся — я устал слушать его голос, такой пресыщенный и холодный раньше, и такой тонкий, и плаксивый сейчас.

— Заходи, Флойд, — сказал я, — вода чудесная.

Он печально кивнул, повернулся и последовал за Каннингом.

— Молодец, парень, — сказал я ему в спину.

Когда Каннинг добрался до дальнего конца бассейна, он повернулся и посмотрел на меня. Я почти слышал, как он спрашивал себя, остался ли ещё способ напасть на меня.

— Я могу пристрелить тебя и отсюда, — крикнул я ему, и мой голос отозвался водянистым эхом под высоким стеклянным куполом крыши.

Он поколебался еще мгновение, затем шагнул в бассейн, ковыляя своей кривой походкой вниз по белым ступеням, ведущим под воду.

— А теперь продолжай, — сказал я, — прямо на середину.

Флойд Хэнсон уже добрался до конца бассейна и, задержавшись на несколько секунд тоже осторожно спустился в воду.

— Продолжай идти, пока не окажешься в ней по подбородок, — сказал я ему, — тогда можешь остановиться. Мы не хотим, чтобы ты утонул.

Каннинг направился в мою сторону, пока вода не достигла уровня его груди, потом проплыл остаток пути до центра бассейна брассом, где он остановился и подпрыгнул вверх и вниз, двигая руками и ногами. Хэнсон тоже пошёл вброд, остановившись, когда вода покрыла его плечи.

— Давай, Флойд — сказал я. — Как я сказал, до подбородка, — он сделал ещё один мучительный шаг. Даже на таком расстоянии я видел панику в его глазах. Но, по крайней мере, он не утверждал, что служил во флоте.

— Вот так, — сказал я. — Теперь стой.

То, как его бестелесная голова плыла по воде, выглядело жутковато. Я подумал об Иоанне Крестителе.

В жизни бывают моменты, которые, как вы знаете, вы никогда не забудете, и, которые потом будете вспоминать с яркими, чёткими, галлюцинаторными подробностями.

— Хорошо, — сказал я. — Теперь я выйду за дверь и подожду некоторое время — вы не знаете, сколько именно, — и, если за это время я услышу, что кто-то из вас вылезает из бассейна, то вернусь и пристрелю того, кто это будет. Вам понятно? — Я направил пистолет на Каннинга. — Ты понял, старина?

— Думаешь, тебе это сойдет с рук? — спросил он. — Куда бы ты ни убежал, я тебя выслежу.

— Какое-то время вы не будете охотиться, мистер Каннинг, — сказал я. — Только не тогда, когда вы сидите в тюрьме в полосатом костюме и сами расстилаете себе постель на ночь.

— К чёрту тебя, Марлоу, — сказал он.

Он уже тяжело дышал, пытаясь удержаться на воде. Если ему придется задержаться там подольше, он может утонуть. Но, на самом деле, мне было всё равно.

Конечно, оказавшись за дверью, я не стал задерживаться. Во всяком случае, Каннинг, вероятно, не поверил, что я это сделаю. Я решил не рисковать, выходя через парадную дверь — там могла быть кнопка, которую секретарша могла нажать, чтобы вызвать целую стаю головорезов, — поэтому я стал искать боковой выход. Я сразу же нашёл один, и притом знакомый. Я открыл пару дверей и поспешно прошёл через пару комнат, потом свернул в коридор, который показался мне знакомым, толкнул ещё одну дверь — наугад, как мне показалось, — и оказался в гостиной с ситцевыми креслами и высоким камином, куда в тот раз Хэнсон привёл меня после прогулки, и где Бартлетт в роли почтенного слуги подавал нам чай. Я пересёк эту комнату, открыл застеклённую дверь и, спотыкаясь, вышел на солнечный свет к нежному аромату апельсиновых деревьев.

«Шрайнеры» всё ещё шатались по территории. Половина из них была пьяна, а другая половина стремительно к этому приближалась. Их фески теперь сидели криво, а голоса звучали более хрипло. В состоянии наркотического опьянения мне на минуту показалось, что я ворвался в сцену из «Али-Бабы и сорока разбойников». Я пошёл по дорожке рядом со свисающей бугенвиллеей во всём её преувеличенном великолепии.

У меня было смутное представление о том, как добраться до места, где я оставил свою машину, и я направился в этом направлении, когда на повороте тропинки дорогу мне преградил рыжеволосый краснолицый парень в слегка потрепанной феске, который был скроен в масштабе семейного холодильника. На нём была лимонно-зелёная рубашка и фиолетовые шорты, а в большой розовой лапе он сжимал высокий стакан для коктейля. Он посмотрел на меня с широкой, счастливой улыбкой, затем нахмурился с притворным неодобрением и указал на мою голову.

— Твой голова обнажена, брат, — сказал он. — Так нельзя. Где твоя феска?

— Её украла обезьяна и убежала с ней в лес, — сказал я.

Это заставило толстяка от души рассмеяться, и его живот затрясся под ослепительно яркой зеленой рубашкой. Тут я понял, что всё ещё держу в руках «вайраух», и теперь он его заметил.

— Смотри-ка! — сказал он. — Ну разве у тебя не шикарное оружие? Где ты его взял?

— Их раздают в клубе, — сказал я. — Управляющий растратил их деньги, и сейчас формируется отряд, который будет его преследовать. Поспеши, и ты сможешь присоединиться.

Он посмотрел на меня с открытым ртом, а затем хитрая усмешка расплылась по его лицу, которое было цвета рождественской ветчины и с такой же точно текстурой. Он лукаво погрозил мне пальцем.

— Ты дразнишь меня, брат, — сказал он. — Разве не так? Я знаю, что так.

— Ты прав, — сказал я и взвесил пистолет в руке. — Эта штука — всего лишь копия. Здешний большой вождь, человек по фамилии Каннинг, коллекционирует их — то есть модели. Вы должны попросить его показать вам его оружейную комнату. Это что-то!

Толстяк откинул голову и, прищурившись, посмотрел на меня.

— Ну, — сказал он широко, — это можно. А где его найти?

— Он в бассейне, — сказал я.

— Где он?

— В бассейне. Остывает. Иди туда, — я ткнул большим пальцем через плечо, — и найдёшь его. Он тебе обрадуется.

— Что ж, спасибо, брат. Это очень мило с твоей стороны.

И он радостно заковылял в сторону клуба.

Когда он завернул за поворот и скрылся из виду, я огляделся — немного диковато, как мне показалось. Я подумал, что делать с пистолетом. Мой мозг всё ещё работал не так хорошо, учитывая все надругательства, которым он подвергся за последние несколько дней и часов. Я находился у высокой стены, увешанной тяжелыми гобеленами с изображением официального цветка Сан-Клементе, и просто выбросил оружие. Я услышал, как оно ударилась о стену и с тихим стуком упало в грязь у её основания. Потом людям Берни Олса понадобится почти два дня, чтобы его найти.

Конечно же, солнце вовсю светило на мою машину, и внутри было жарко, как в паровой печи. Мне было всё равно — руль мог обжечь мои ладони до костей, и я почти ничего не почувствую. Я поехал в сторону главных ворот. На одном из поворотов у меня вдруг закружилась голова, и машина чуть не врезалась в дерево. От верёвок мои руки всё ещё болели. Привратник Марвин бросил на меня подозрительный взгляд и скорчил горгулью рожу, но убрал шлагбаум без проблем. Я остановился у первой попавшейся телефонной будки и позвонил Берни. С моим голосом всё было ещё не так хорошо, и сначала он не мог ничего разобрать из того, что я говорю. Но потом смог.



То, что последовало за этим, было довольно пессимистичным, или так мне показалось, учитывая все красочные и захватывающие события, которые этому предшествовали. Берни и его соратники совершили налёт на клуб «Кауилья» и обнаружили Бартлетта всё ещё там, у бассейна, без сознания от потери крови. Они с трудом пробрались сквозь толпу пьяных «шрайнеров», бродивших по территории. Флойда Хэнсона они схватили в его квартире на берегу океана в Бэй-Сити. Он как раз собирал вещи. Берни сказал, что если бы Хэнсон не попытался забрать с собой столько вещей, у него как раз хватило бы времени, чтобы скрыться.

— Господи, видел бы ты его дом, — сказал Берни. — Большие фотографии мускулистых мужиков в рамках на стенах и пурпурные шёлковые халаты в шкафах. — Он слабо взмахнул рукой и тихо присвистнул: — У-у-у!

Конечно, я захотел узнать о Каннинге. Почему я не удивился, узнав, что ему, в отличие от Хэнсона, удалось скрыться? Тем же вечером Берни отправил парней к дому Каннинга в Хэнкок-парке, но птичка уже упорхнула. Прислуга не смогла сказать, куда он отправился; всё, что они знали, это то, что он приехал домой в большой спешке, его одежда выглядела так, как будто он попал во внезапное наводнение, он приказал собрать чемодан и вызвал машину, чтобы тут же его отвезли в аэропорт. Офис шерифа принялся прочёсывать списки пассажиров на вылетающих рейсах, а люди Берни отправились в аэропорт показывать фотографию Каннинга сотрудникам авиакомпаний. Одной из регистраторш показалось, что она его узнала, но имя, которое он назвал, было не Каннинг. Как он себя назвал, она не помнила. Рейс, на который он сел, был до Торонто, а оттуда в Лондон, Англия, но она не знала, что было указано у него в билете. Берни позвонил в офис и сказал своим людям, чтобы они сосредоточились на пассажирской декларации на ночной рейс «Эйр Канада» в Торонто и посмотрим, что они там обнаружат.

Мы с Берни отправились выпить. Я предложил «Виктора», и Берни отвёз нас туда. Я заказал нам обоим по «буравчику». «У Виктора» — единственный известный мне бар, где готовят настоящий «буравчик», то есть половину джина и половину «Роуз Лайм Джюс»[89] добавляют к колотому льду. В других местах кладут сахар, горькую настойку и тому подобное, но это всё неправильно. Именно Терри Леннокс познакомил меня с «Виктором», и время от времени я захожу туда и поднимаю бокал в память о старой дружбе. Берни знал о Терри, но не так, как я.

Я спросил, где сейчас Флойд Хэнсон, и Берни сказал, что его отвезли в управление, где ребята сразу же принялись за него в задней комнате. Им не нужно было прикладывать много усилий. Когда они спросили, откуда взялась кровь у бассейна, он всё рассказал им о мексиканцах и о том, как Бартлетт по приказу Каннинга пытал их, чтобы заставить говорить, а затем прикончил. Хэнсон даже предложил отвезти их в клуб «Кауилья» и показать яму с известью в дальнем углу клуба, куда они с Бартлеттом сбросили тела.

— Похоже, у них там очень кислая почва, — сказал Берни.

— Для этого и известь? Удобно иметь такую яму, когда нужно избавиться от пары трупов.

Берни никак это не прокомментировал.

— Хороший напиток, — сказал он, отхлебнув своего «буравчика» и причмокнув губами. — Освежает.

Он не смотрел на меня; даже с широко распахнутыми глазами Берни, похоже, вообще ни на что не смотрит.

— Догадываюсь, что Каннинг хотел получить от тебя и мексиканцев, — сказал он. — Наш старый приятель Питерсон, верно? Принёс же чёрт на хвосте.

Я достал портсигар и протянул ему. Он покачал головой.

— Всё бросаешь? — спросил я.

— И это нелегко.

Я положил портсигар и спичечный коробок на стойку. Берни не из тех, кто бросит курить; это только сделало бы его ещё более раздражительным. Я закурил и выпустил три кольца дыма, все три идеально сформированные — я и не думал, что настолько хорош.

Берни нахмурился. Ему очень хотелось закурить. Его лицо потемнело, и он одарил меня своим взглядом типа «раскалывайся или что ещё».

— Хорошо, Марлоу, — сказал он, — давай послушаем.

— Берни, — сказал я, — тебя ведь не убьет, если ты будешь время от времени называть меня по имени?

— Зачем?

— Потому что весь день люди называли меня Марлоу, после чего следовали угрозы, а затем насилие в немалых дозах. Мне это надоело.

— Значит, ты хочешь, чтобы я называл тебя Фил?..

— Филип подойдёт.

— …и тогда мы станем приятелями и всё такое, верно?

Я отвернулся от него.

— Забудь об этом, — сказал я.

Проходивший мимо бармен вопросительно поднял бровь, но я махнул ему рукой. «Буравчики» требуют определённого ритма, если не хочешь проснуться на следующее утро с головой, напоминающей клетку с какаду. Рядом со мной тяжело задышал Берни. Всегда понимаешь, что становится опасно, когда Берни начинает своим хоботом издавать такие звуки.

— Давай-ка я всё тебе разъясню, Марлоу, — сказал он и начал отсчитывать пункты своими большими мясистыми пальцами. — Сначала этот Питерсон умирает, а потом, может быть, и не умирает. Кто-то нанял тебя, чтобы ты этим занялся. В ходе расследования ты столкнулся с сестрой Питерсона. Потом сестра Питерсона умирает, и в этом нет никаких сомнений, поскольку мы видели её с перерезанным от уха до уха горлом. Я зову тебя на место преступления и любезно прошу сообщить мне всё, что тебе известно. Ты же говоришь куда мне идти и что я могу с собой проделать…

— Нет же! — запротестовал я. — Я был предельно вежлив!

— …а потом ты снова звонишь мне, и на этот раз у нас два трупа, какой-то лакей лежит у бассейна с пулей в ноге, богатый парень в бегах, а ещё один парень пытается в них податься. Я говорю себе: Берни, это чертовски трудное дело. Дело такого рода, Марлоу, что шериф, узнав об этом с минуты на минуту, будет ожидать, что я быстро с этим разберусь. Этот парень, Каннинг, ты знаешь, кто он?

— Нет, не совсем. Но ты же мне всё расскажешь.

— Он один из крупнейших инвесторов в недвижимость в этих краях. Он владеет универмагами, фабриками, жилыми кварталами — называй как хочешь.

— А ещё, он отец Питерсонов, — сказал я. — То есть, Линн и Нико.

Это заставило его замолчать на секунду или две. Он наклонил голову вперед и сдвинул брови так, что стал похож на быка, готового наброситься на особенно назойливого матадора.

— Ты шутишь, — сказал он.

— Разве я стал бы тебя обманывать, Берни?

Он сидел и думал. Это было потрясающе — видеть Берни, погруженного в свои мысли. Вдруг он протянул руку, схватил мой портсигар, вытащил сигарету, сунул её в рот и зажёг спичку. Секунду или две он держал пламя в подвешенном состоянии, с выражением лица, скорбящим, но дерзким, как у грешника, готового уступить своему греху. Затем поднёс огонь к нужному концу сигареты и сделал долгую, медленную затяжку.

— Ах, — вздохнул он, выпуская дым. — Господи, как вкусно.

Я поймал взгляд бармена и поднял два пальца. Он кивнул. Его звали Джейк. Именно здесь, у «Виктора», я впервые встретил Линду Лоринг, и Джейк до сих пор её помнит. В этом нет ничего удивительного. Линда — та женщина, которую ты не забудешь. Может быть, мне стоит жениться на ней, если она всё ещё в этом заинтересована, хотя может быть уже и нет. Я уже говорил, что она невестка Терри Леннокса? Сильвия Леннокс, жена Терри, была убита, за что Терри и поплатился. На самом деле Сильвию убила женщина, обезумевшая от ревности — её муж и Сильвия были любовниками, — а также просто сумасшедшая. Терри всё равно хотел исчезнуть, вот почему он инсценировал свое самоубийство в засиженном мухами городке в Мексике под названием Отатоклан — хотя мало кто знает, что это была инсценировка, включая Берни. Почему я должен ему об этом говорить? Терри был подлецом, но мне он всё равно нравился. Он был стильным подлецом, а стиль — это то, что я ценю.

Джейк принёс два свежих «буравчика». Теперь Берни думал и курил одновременно, тяжело дыша между затяжками. Мне нужен этот напиток, а потом, может быть, и ещё один.

— Послушай, Берни, — сказал я, — прежде чем ты снова начнёшь вести отсчёт на пальцах и тому подобное, позволь мне повторить то, что я тебе уже говорил: моё участие в этом деле с Питерсоном случайно. Это не имеет никакого отношения ни к Каннингу, ни к мексиканцам, ни к убийству Линн Питерсон…

— Эй ты, умник! — сказал Берни, подняв руку, которая могла бы остановить движение на бульваре Бэй-Сити. — Просто сдай немного назад. Ты хочешь сказать, что Каннинг — это старик Питерсона?

— Именно это я тебе и сказал.

— Но как?..

— Потому что мне сказал Каннинг. Он прослышал, что я иду по следу его сына, — поэтому он притащил меня туда и велел своему человеку окунуть меня в бассейн.

— А что насчёт двух мексов, которых он заставил «своего человека» затоптать насмерть? Они, чёрт возьми, откуда там взялись?

— Они там оказались, потому что убили его дочь — убили Линн Питерсон.

— Я знаю, но зачем?

— Что «зачем»?

— Зачем они убили её? Зачем они схватили её в доме Нико Питерсона? Во-первых, почему они оказались в доме Питерсона? — Он остановился, вздохнул и опёрся лбом на руку. — Скажи мне, что я тупой, Марлоу, скажи мне, что мои мозги поджарились после стольких лет работы в полиции, но я просто не понимаю.

— Пей свой напиток, Берни, — сказал я. — Возьми ещё сигарету. Расслабься.

Он вскинул голову и сердито посмотрел на меня.

— Я расслаблюсь, — сказал он, — когда ты перестанешь отгораживаться от меня каменной стеной и расскажешь мне, что, чёрт возьми, происходит.

— Этого я вам сказать не могу, — сказал я. — Я не могу тебе сказать, потому что не знаю. Я оказался вовлечен в это дело случайно. Позволь мне повторить: меня наняли искать парня, который должен был быть мёртв. А в следующий момент я по колено в трупах, и я чёрт возьми, сам чуть не стал трупом. Но послушай меня, Берни, пожалуйста, послушай, когда я буду говорить это ещё раз. Я не знаю, как и ты, что происходит. У меня такое чувство, будто в одно прекрасное утро я вышел прогуляться и на первом же перекрестке оказался в аварии с десятком машин. Повсюду кровь и тела, горящие машины, вой сирен скорой помощи, весь этот шламозл.[90] И я стою посреди всего этого, почёсывая голову, как Стэн Лорел.[91] Да, Берни, всё это прекрасно, но это не моё дело. Пожалуйста, поверь мне.

Берни выругался, в волнении взял свой почти полный стакан и одним глотком опрокинул его в себя. Я поморщился. Нельзя так поступать с «буравчиком», одним из самых изысканных напитков в мире — простым, но изысканным. Кроме того, этот, один из самых изысканных напитков в мире нужно пить медленно и аккуратно, иначе он поразит вас, как глубинная бомба.

Берни несколько раз моргнул, когда джин опустился и достиг своей цели; затем он снова взялся за мой портсигар и зажёг еще одну раковую палочку. Я смотрел на него и думал о том, что не хотел бы позже оказаться на месте жены Берни или его кота, потому что сегодня вечером в резиденции Олсов наверняка будет много крика и пинков.

— Ты должен сказать мне, — произнес он хриплым от сигаретного дыма и выпитого спиртного голосом, — ты должен сказать мне, кто тебя нанял найти Питерсона.

Я вынул трубку, но он схватил меня за запястье:

— И не начинай играть с этой проклятой штукой!

— Ладно, Берни, — сказал я успокаивающе, — ладно.

Я положил трубку обратно в карман и вместо этого взял сигарету, решив, что лучше взять одну, пока Берни не выкурил их все. Я начал искать другую отвлекающую тактику.

— Скажи мне, что Хэнсон должен был рассказать, — попросил я.

— Что ты имеешь в виду, говоря, он должен был рассказать?

— Я имею в виду, что он рассказал вашим ребятам, когда они набросились на него с тисками? Какой товар он выкашлял?

Берни отвернулся, словно собираясь сплюнуть, потом снова вернулся.

— Ничего стоящего, — сказал он с отвращением. — У него ничего не было. Я думаю, что Каннинг не доверял ему, во всяком случае, в том, что касалось щекотливых дел. Он сказал, что Каннинг хочет выяснить, что тебе известно о Нико Питерсоне, жив ли он, и если да, то где его можно найти. Вряд ли в этом есть что-то новое. Что касается мексиканцев, то Каннинг знал, что они убили девушку, и отомстил им.

— Как Каннингу удалось заполучить мексиканцев? Хэнсон рассказал?

— У него есть сообщники к югу от границы. Они схватили мексиканцев и отправили их сюда. Хорошо иметь влиятельных друзей, а? — Он взял свой пустой стакан и печально посмотрел в него.

— Какой беспорядок, — сказал он. — Что за потрясающий, размером с Эмпайр-Стэйт-Билдинг, бардак на все времена. — Он поднял печальные глаза и направил их на меня. — Ты знаешь, почему я здесь, Марлоу? Знаешь, почему я здесь, пью с тобой и курю? Потому что, когда я вернусь домой, мой босс уже с полдюжины раз будет звонить по телефону, желая узнать, задержал ли я ещё негодяев, надежно ли запер тебя в камере, и как ему объяснить модным приятелям Каннинга из мэрии и других мест, его приспешникам, какими были большинство из них, как так получилось, что мы совершили налёт на этот его клуб — как он там называется?

— «Кауилья».

— …как получилось, что мы провели полномасштабный рейд на клуб «Кауилья», членами которого они все являются, прежде чем я посоветовался с ним и получил его разрешение.

— Что? — спросил я. — Вы отправились туда, ничего не сообщив боссу?

Шериф Доннелли был избран совсем недавно, опередив на выборах своего предшественника на пару тысяч голосов, что, полагаю, удивило всех, включая самого Доннелли. Парень, которого он заменил, работал на этом посту ещё до Первой мировой войны, или, по крайней мере, так всем казалось, и Доннелли предстояло ещё многое доказать. Кресло шерифа было ещё тёплым, когда он пристроил на него свой зад, и с того дня он приобрёл большое влияние в округе, по большей части, опираясь на Берни и других офицеров в своей команде. Может быть, и заслуженно — наверное, размякли при старом режиме.

— Мне показалось, это срочно, — сказал Берни, — судя по тому, как ты описал происшедшее в клубе. Если бы я привлёк Доннелли, нам пришлось бы перепрыгивать через столько обручей, что все в заведении, включая барменов и садовников, смылись бы задолго до того, как мы туда смогли бы добраться.

Он замолчал и посмотрел на меня:

— А теперь-то что?

Должно быть, произошло то, что называется внезапным озарением. Меня осенило, пришедшее в голову было серьёзным, грязным, мерзким и очевидным.

— Есть список людей, которые там работают, в клубе? — спросил я.

— Список? Что ты имеешь в виду?

— Должны же быть какие-то записи о том, кто состоит в штате, — сказал я, обращаясь скорее к самому себе, чем к Берни, — список персонала или ведомость заработной платы, что-то в таком роде.

— О чём ты говоришь?

Я отхлебнул немного, в очередной раз отметив, что сок лайма прекрасно дополняет можжевелово-ягодный привкус джина. Добрый старина Терри — если он и не сделал в жизни больше ничего хорошего, то уж точно хотя бы познакомил меня с этим великолепным коктейлем.

— Когда я был там, в клубе, — сказал я, — один парень, его зовут Ламарр, подошёл ко мне и заговорил. Он немного, знаешь ли, — я коснулся пальцем виска, — но не полоумный сумасшедший, а безобидный, я бы так сказал. Он сказал, что видел, как я разговаривал с капитаном Крюком, и что он один из Пропавших Мальчиков.

— Капитан Крюк, — ровным голосом повторил Берни, кивая. — Пропавшие мальчики. Что это значит, ради всего святого?

— Флойд Хэнсон сказал мне, что клуб проводит политику найма таких, как Ламарр, одиночек, бродяг, людей без прошлого и без особого будущего. Что-то вроде филантропии, хотя я не вижу Уилбера Каннинга филантропом, каким был его отец.

Я остановился. Берни подождал, потом нетерпеливо спросил:

— Ну? Что дальше?

— Если Нико Питерсон жив и его смерть была инсценирована, всё равно должно было быть тело — Линн Питерсон показали труп в морге, и она опознала своего брата. Может быть, она солгала, чтобы скрыть тот факт, что Нико жив и всё это было подстроено.

Берни задумался.

— Ты хочешь сказать, что труп в морге мог принадлежать одному из бродяг, работавших в клубе? Что Нико там кого-то убил, переоделся, переодел труп, проехал по трупу столько раз, чтобы его невозможно было узнать, а потом выбросил его на обочине и умчался прочь?

Я медленно кивнул. Я сам всё ещё размышлял над этим. Пропавшие Мальчики, сказал Ламарр, мы — Пропавшие Мальчики.

— Кто, черт возьми, эти Пропавшие Мальчики? И кто такой капитан Крюк?

— Персонаж из Питера Пэна. Знаешь — Дж. М. Барри?

— Значит, этот Ламарр сумасшедший, но начитанный.

— Он говорил о Флойде Хэнсоне. Хэнсон был капитаном Крюком. А в ту ночь, когда предположительно погиб Нико Питерсон, Хэнсон одним из первых прибыл на место происшествия и сделал предварительное опознание. Если возьмёшься за Хэнсона и хорошенько его прижмёшь, держу пари, ты вытянешь из него всю историю.

Берни некоторое время молчал, играя на стойке со спичечным коробком, пальцами переворачивая его с одного ребра на другое.

— Ты всё ещё утверждаешь, что ничего не знаешь обо всем этом, кроме того, что известно нам?

— Я так и говорю, Берни, да. Ты мог бы заметить, что я повторил это несколько раз. Это не наводит тебя на мысль, что, может быть, я говорю правду?

— Всё началось с тебя, Марлоу, — сказал Берни, опустив глаза и глядя на спичечный коробок. — Ты, каким-то образом, — ключ ко всему этому, я это знаю.

— Как?..

— Заткнись. Питерсон мне безразличен, так же, как и его сестра. И мексы тоже — что такое пара мертвых «мокрых спин»? Я смогу жить дальше без этой феи Хэнсона, и без этого виртуоза дубинки в полосатом костюме, что подвизался у Каннинга. Но сам Каннинг — это совсем другое дело. Завтра его имя будет полоскаться во всех газетах, если только кто-нибудь не вмешается и не заткнёт им рот.

— О? — сказал я. — И кто бы это мог быть? — спросил я, внезапно поняв, каков будет ответ, и моё сердце замерло в предвкушении.

— Я думаю, одно из многого, чего ты не знал, — сказал Берни в своей наполовину сердитой, наполовину самодовольной манере, — это то, что Уилбер Каннинг — близкий деловой партнёр Харлана Поттера.

Он явно готовился к этому. Я посмотрел в свой стакан. Интересно, кто изобрел «буравчик»? И как он придумал это имя? Мир полон таких маленьких вопросов, и только у Рипли есть ответы на них.

— А, — сказал я.

— Что это значит?

— Это значит «А»?

Харлану Поттеру принадлежал большой кусок здешнего калифорнийского побережья, а также, по последним подсчётам, около дюжины крупных газет. Он также был отцом Линды Лоринг и покойной миссис Сильвии Леннокс, что, конечно, делало его тестем Терри Леннокса. Казалось, на каждом шагу в своей жизни на каждом шагу я натыкался на Терри, который улыбался своей печальной улыбкой и вертел в белых, как кость, пальцах бокал с «буравчиком». Забавно — большинство людей думают, что он мёртв, как они думают, что и Нико Питерсон мёртв, но это было не так, и он продолжал преследовать меня, как будто действительно умер.

Если я женюсь на Линде Лоринг, подумал я, Харлан Поттер станет моим тестем. Это была перспектива на три «буравчика». Я подал знак бармену Джейку, и он ответил мне таким сдержанным кивком, что едва ли это был кивок.

— Итак, — сказала я, медленно выдыхая. — Харлан Поттер. Ну-ну. Сам гражданин Кейн.[92]

— Прояви хоть немного уважения! — сказал Берни, стараясь не хихикать. — Ты почти член семьи — я слышал, что у дочери Поттера всё ещё имеется для тебя светильник. Ты позволишь ей осветить свою серую никчемную жизнь?

— Оставь её в покое, Берни, — спокойно сказал я.

Он поднял руки в знак примирения.

— Эй, успокойся. Ты теряешь чувство юмора, Марлоу.

Я развернулся на барном стуле к нему лицом. Он отвёл взгляд. Он знал, что переступил черту, и я продолжил:

— Послушай, Берни, ты можешь сколько угодно стучать мне по голове за дела, представляющих для тебя интерес с точки зрения закона, но держись подальше от моей личной жизни.

— Ладно, ладно, — смущенно пробормотал он, все еще хмуро глядя в пол. — Извини.

— Спасибо.

Я повернулся обратно к бару, не желая, чтобы он увидел тень ухмылки, которую я не смог скрыть. Мне не часто удавалось заставить Берни покраснеть, но, когда это удавалось, я выдаивал его досуха.

Джейк принёс наши напитки. Я видел, что Берни, на самом деле, уже не хочет, но, учитывая тот факт, что его ботинок одиннадцатого размера всё ещё торчал у него из рта, он не мог отказаться.

— В чём-то, ты, вероятно, прав, — сказал я, немного разряжая обстановку.

— В чём?

— В том, что Поттер позаботится о том, чтобы его приятеля Каннинга окончательно не поджарили в завтрашних выпусках.

— Угу, — он сделал глоток и с озабоченным выражением лица поставил стакан на стойку. Ему, вероятно, скоро придётся повидаться с Доннелли, и будет не очень здорово, если от него будет разить джином, как уже и будет, поскольку он успел проглотить два «буравчика».

— В этом городе, — сказал он, прищёлкнув языком, — со мной случалось всё, что только можно, — он положил подбородок на лежащую на стойке руку. — Ты знаешь, что я служу в полиции почти четверть века? Подумать только. Это мясорубка, а я даже не кусок первоклассного мяса.

— Ну же, Берни, — сказал я, — через минуту ты заставишь меня заплакать.

Он угрюмо посмотрел на меня.

— А что насчёт тебя? — спросил он. — Собираешься притвориться, что твой мир чище, чем тот, в котором застрял я?

— Да всё вокруг одно и то же, — сказал я. — Но посмотри на это с другой стороны. С такими парнями, как ты и я, на одной чаше весов, и каннингами, и поттерами со всех их золотом, на другой, наша жизнь не опустится на самое дно.

— Да, конечно, — сказал Берни. — Сегодня вечером ты настоящая Поллианна,[93] не так ли?

Тогда я замолчал, но не из-за насмешки Берни, а потому, что у меня было опасение отправить Харлана Поттера в одну лигу с Уилбером Каннингом. Поттер был крут, и ты не заработал бы таких денег, как у него, — говорят, он стоит сто миллионов, — не срезав несколько углов, а может быть, и несколько голов. Но мужчина, который стал отцом такой девушки, как Линда Лоринг, не может быть плохим во всём. Я как-то с ним разговаривал. Он начал с угроз, а потом прочитал мне лекцию о том, что унылая старость — удел большинства из нас, потом снова пригрозил и закончил небрежным намеком на то, что, возможно, подумает о том, чтобы пристроить меня куда-нибудь, если я не буду совать свой нос куда не надо. Я сказал спасибо, но нет, спасибо. По крайней мере, мне так показалось.

Берни посмотрел на часы. Они были размером с картофелину, но все равно казались маленькими на его руке.

— Мне пора, — сказал он и начал подниматься с табурета.

— Ты ещё не допил, — сказал я. — Коктейли, знаешь ли, стоят недёшево.

— Послушай, официально я на дежурстве. Вот, — он достал бумажник и бросил на стойку пятёрку, — возьми.

Я взглянул на него, потом взял банкноту, сложил её и сунул в верхний карман его синего саржевого костюма.

— Не оскорбляй меня, Берни, — сказал я. — Я позвал тебя выпить, и я плачу. Это часть того, называется общественным договором.

— Да. Я не слишком хорошо разбираюсь в принятых в обществе правилах. — Он улыбнулся, и я улыбнулся в ответ.

— Увидимся, Фил, — сказал он.

— А тебе обязательно?

— Это моя работа. — Он надел шляпу, поправил её и щёлкнул по полям кончиком пальца, как бы отдавая честь. — Пока.

Я допил свой бокал и подумал о том, чтобы прикончить тот, который не допил Берни, но есть некоторые границы, которые мы, Марлоу, так просто не переходим. Вместо этого я заплатил по счёту и взял свою шляпу. Я заметил, что Джейк собирается спросить меня, как поживает моя подруга, имея в виду Линду Лоринг. Чтобы не дать ему этого сделать, я сделал вид, что вспомнил о срочной встрече в другом месте, и сбежал.

* * *

Ночь была ясная, прохладная, и одна большая звезда висела низко в небе, отбрасывая длинный луч света в самое сердце Голливудских холмов. Там же пищали и мелькали летучие мыши, напоминающие обугленные клочки бумаги над огнём. Я искал луну, но не смог её увидеть. И хорошо — луна всегда наводит на меня меланхолию. Мне некуда было спешить и дел, требующих моего внимания тоже не было. Я вспомнил, что не на машине, подозвал такси и велел отвезти меня домой. Водитель был итальянцем, таким же крупным, как Берни Олс, и таким же добродушным. Каждый раз, когда загорался красный свет, он тихо ругался. Ругательства были итальянскими, но мне не нужен был перевод, чтобы понять, что они означают.

В доме было душно, как будто целая толпа, сидя на корточках, провела здесь целый день при запечатанных окнах. Я по книге расставил шахматные фигуры, партия Ласкер против Капабланки, в ней Капабланка уничтожил немецкого мастера одним своих самых приятных и смертоносных эндшпилей. Партия — лучше не придумаешь. Но я всё равно был не в настроении. От выпитого джина у меня всё ещё кружилась голова, и мне не хотелось, чтобы это ощущение исчезло. Бывают моменты, когда тебе хочется, чтобы твой разум перестал работать, а сегодня мой был слишком занят, чтобы я чувствовал себя спокойным. Некоторые мысли ты стараешься отогнать, но они всё равно приходят.

Я запрыгнул в «олдс» и отправился в «Кафе Барни», где выпил шесть бурбонов подряд и продолжил бы дальше, если бы старый добрый Трэвис, мой ангел-хранитель за стойкой бара, не отказался меня обслуживать. Вместо этого он заставил меня отдать ему ключи от машины, помог выйти на улицу и усадил в такси. После этого я почти ничего не помню. Кое-как я поднялся по ступенькам из красного дерева, прошёл через парадную дверь и даже добрался до спальни, где проснулся около полуночи, растянувшись на кровати по диагонали, лицом вниз, в одежде. Пахло от меня как от енота, а жажда была как у верблюда.

Я доковылял до кухни, наклонился над раковиной и выпил кварту[94] воды прямо из-под крана, потом сразу же ввалился в ванную, наклонился над унитазом и меня вырвало парой кварт. Первая кварта была водой, за ней последовала еще одна кварта бледно-зеленой жидкости, состоящей, как я понял, наполовину из «буравчика» и наполовину из желчи. Да, вчера был длинный день.

И это ещё не конец. Посреди ночи меня разбудил телефонный звонок. Сначала я подумал, что это пожарная сигнализация, и выбежал бы в ночь, если бы только смог открыть входную дверь. Я взял трубку, как будто это была голова гремучей змеи. Это был Берни, позвонивший мне, чтобы сообщить, что Флойда Хэнсона только что нашли в его камере повесившимся на одной из оконных решёток. Он разорвал простыню на полоски и скрутил их в самодельную веревку. Окно было недостаточно высоко, и ему пришлось вещаться, подгибая ноги, которыми он доставал до пола. Потребовалось много времени, чтобы он смог умереть.

— Так что, одна канарейка не запоёт, — сказал Берни. Я сказал ему, что он душка. Он рассмеялся, но безо всякого удовольствия.