Мне подумалось, что Клостерхейму, как говорят в Вене, далеко до целого пфеннига. Его замечание показалось имеющим весьма отдаленное отношение к теме разговора, как если бы мысли лейтенанта были заняты чем-то другим. Было куда проще не обратить внимания на его реплику, чем выяснять, что он имел в виду. Что это еще за мечи-близнецы, мечи-соперники? Или Клостерхейм – из тех наци, что свихнулись на мистике? Забавное сочетание, не столь уж редкое в наши дни – увлечение сверхъестественным и приверженность идеям национал-социализма. Лично я никогда этого не понимал, однако многие нацисты, в их числе, по слухам, Гитлер и Гесс, не упускали случая погрузиться в мистические дебри. Разумеется, у них имелось рациональное объяснение всем тем призрачным абстракциям, которые в реальной жизни вырождались в обыкновенное насилие.

— Я пришел раньше вас, — вмешался тощий, потрепанный с виду тип через два стула от меня. На нем не было голокостюма.

– Не скромничай, кузен, – Гейнор окинул меня насмешливым взглядом. – Твой род подарил Германии немало доблестных воинов.

— Я и не спорю.

– И разбойников с террористами.

— Просто не забудьте, что вы за мной, — угрюмо буркнул тип.

– И тех, кто был всем сразу, – поддержал Гей-нор. Тон у него был развязный, как у разбойника на виселице, и ухмылялся он соответственно.

Наконец все в костюмах прошли. Остались только мы с вежливым бездельником. Шаркая ногами, он переместился к стойке.

– Ваш тезка, граф, – пробормотал Клостерхейм.

— Хочу сдать несколько нано.

От его хриплого голоса меня пробрала дрожь.

Лаборантка внимательно оглядела его с головы до ног. Она была рыжеволосая, пухленькая, круглолицая, румяная. Просто ангелочек — если у ангелов бывает нахмуренное выражение лица.

– Что?

— Разве вы не были у нас на той неделе?

Клостерхейм поморщился, как видно, раздосадованный моей недогадливостью.

— Был, но…

– Тот, кто искал – и нашел – Грааль. Благодаря кому ваш род приобрел свой девиз.

— Никаких но. Две недели между сдачами, и ни секундой меньше. Вы прекрасно знаете правила. Увидимся через неделю.

Он зашаркал прочь; проходя мимо меня, он отвел глаза в сторону.

Я пожал плечами и предложил вернуться в кабинет. В камине развели огонь. Я глядел на языки пламени, и внезапно меня охватила щемящая сердце тоска по семейным рождественским праздникам, которым мы радовались, как только могут радоваться Йулу «Сочельник.» истые саксы: отец, мама и братья были живы, родственники и друзья съезжались в Бек со всего света, из замка Оши в Шотландии, из Миренбурга, из Франции и Америки, и всем было хорошо и приятно под нашим приветливым кровом. Война разделила нас – похоже, навсегда – и уничтожила радость. И вот теперь я стою у почерневшей от времени дубовой панели, наблюдаю, как бьется в камине огонь и как утягиваются в дымоход струйки дыма, и всячески пытаюсь вести себя как положено радушному хозяину, а передо мной стоят два типа в черной с серебром форме, приехавшие, и тут не может быть сомнений, чтобы забрать мой меч.

— Чем «Невронекс» может вам помочь? — обратилась ко мне лаборантка.

— Мне нужна операция.

Она заинтересовалась:

— Правда? Какая именно?

Я огляделся, чтобы убедиться в том, что поблизости никого нет. Мне не хотелось афишировать свои намерения.

— Хочу разблокироваться.

Она широко распахнула голубые глаза и захлопала ресницами.

— Неужели?

— А что?

— Все в порядке. Просто вы не похожи на наших обычных… — Она осеклась.

— На околпаченных? Тех, кто завис на дискетках?

— Мне не нравится это название. Мы предпочитаем называть наш метод «прямой лимбический нейростимулятор».

— По-вашему, как я должен выглядеть? Как тот парень, которому вы только что отказали?

— Мы пытаемся разрушить сложившийся стереотип. Кстати, вам придется подписать расписку.

— Знаю.

Так я и думал. Сотрудники «Невронекса» вживили мне в мозг провода примерно через год после того, как сбежала Мэггс. Тогда я тоже писал расписку, в которой указывал, что я осведомлен обо всех перечисленных потенциальных физических и психических последствиях своего поступка и освобождаю «Невронекс» от всякой ответственности за таковые. Теперь они хотят, чтобы я освободил их от ответственности за то, что я перестану быть околпаченным.

Конечно. Почему бы и нет?

Мы приступили к делу. Я написал расписку, потом мы обсудили вопрос о цене. Я знал, что здесь не торгуются — прейскурант составлен в центральной конторе «Невронекса», — и все же ухитрился выторговать скидку за счет не до конца использованных дискеток.

Когда наконец пришла продавщица, лаборантка повела меня в стерильную операционную и уложила на операционный стол. Я смотрел на монитор; там было видно, как она готовит к операции мой череп. Когда я смотрел в голокамеру и видел собственный затылок, у меня возникло странное чувство, будто голова отделяется от тела. Лаборантка выбрила участок вокруг ямки, продезинфицировала его и достала скальпель.

— Без лезвия? — удивился я.

Она уселась в кресло, расположенное у меня в изголовье. Лица ее я не видел, только руки на мониторе. Но голос звучал спокойно и уверенно:

— Лезвие есть. Просто вы его не видите. Оно представляет собой петлю молекулярной проволоки Гассмана. Видите? — Она взмахнула видимой частью инструмента в паре сантиметров от моей головы, и кусок черепа отделился, как по волшебству. — Отличная вещь! Одинарный ряд молекул сплава Гассмана; молекулы субмикроскопические, но выдерживают вес в сто килограммов. С таким материалом приятно работать.

От ее нескрываемого воодушевления у меня все сжалось внутри; потом я вдруг увидел, как из надреза полилась кровь. Моя кровь!

— Выключите, пожалуйста, монитор!

— Пожалуйста.

Ее рука на мгновение исчезла из поля зрения, а затем экран потух. Не понимаю, почему некоторым так нравится смотреть на то, как их оперируют. Уставившись в пустой теперь потолок, я начал болтать без умолку. Обычно я слушаю, что говорят другие, но сейчас мне было не по себе: страшновато как-то, холодно, меня тошнило. Мне показалось, что разговор отвлечет меня.

— Вы часто делаете подобные операции?

Малиновые портьеры с шуршанием раздвинулись, свет погас, и нам показали анонс «Невесты гориллы» с Лоном Чейни и Барбарой Пэйтон в главных ролях, а также Рэймондом Берром в роли управляющего плантацией где-то глубоко в джунглях Южной Америки, который проклят местной ведьмой и каждую ночь превращается в сами-знаете-в-кого, заставляя красивых женщин кричать, а взрослых мужчин прятаться. Затем последовали реклама «Филип Моррис», «Клорокс» и тому подобное, а затем портьеры снова задёрнули, и луч прожектора высветил продавщицу мороженого в партере. Согнув одно колено и наклонив голову, она показала нам зубы в манящей улыбке, но желающих всё равно не нашлось, и через минуту прожектор с разочарованным щелчком погас, портеры раздвинулись, и начался фильм.

Я сидел и ждал, когда скачущие братья подействуют на меня своим волшебством, но это было бесполезно. Ни я, ни кто-либо другой не смеялись. Смешные фильмы смешны только при полном аншлаге. Когда зал почти пуст, вы начинаете замечать, как после каждой шутки возникает намеренная пауза, чтобы дать время прокатиться волне смеха со стороны зрителей, и так как в этот вечер никто не смеялся, всё это начало казаться грустным. На половине я встал и ушёл. За вращающейся дверью рыжеволосая билетёрша сидела на стуле и полировала ногти пилочкой. Она поинтересовалась, не стало ли мне плохо, и я ответил, что нет, просто хочу подышать свежим воздухом. Она улыбнулась своей милой улыбкой, но от этого всё стало ещё грустнее.

— Нет. Очень редко. Когда работала в Бруклинском отделении, часто вживляла провода. Там мы проводим все виды хирургических вмешательств. Чтобы правильно имплантировать устройство, требуются два человека. А в таких маленьких конторах, как здесь, просто нет места для двух лаборантов.

Уже наступили ранние сумерки, и воздух стал дымным и горячим, как на станции метро. Я шёл по бульвару, ни о чем особенно не думая. Я был в том состоянии подвешенности, в которое впадаешь, когда ожидаешь медицинскую операцию. Что придет, то придёт, что случится, то случится. Во всяком случае, то, что принесёт эта ночь, будет ощущаться для меня в значительной степени как последствия того, что уже произошло. Я думал, большего вреда, чему уже был нанесён, быть не может. Ты закаливаешься от того, что жизнь бьёт тебя с тех пор, как ты стал достаточно взрослым, чтобы чувствовать боль в сердце, но затем получаешь удар, который больнее всех тех, что ты получал до сих пор, и ты понимаешь, насколько ты слаб, и останешься таким слабым навсегда.

Я остановился у почтового ящика, проверил время выемки почты и увидел, что ящик только что опустошили. Я достал из внутреннего нагрудного кармана пиджака конверт, сунул его в щель и услышал, как он упал на дно.

— Утром мне так не показалось.

В здании Кауэнги никого не было, кроме ночного сторожа в стеклянной будке возле лифта и уборщика, очень высокого негра по имени Руфус. У Руфуса для меня всегда находилось приветливое слово. Иногда я давал ему чаевые на лошадей, но не знаю, делал ли он когда-нибудь ставку. Когда я вышел из лифта, он стоял в коридоре и задумчиво водил по полу мокрой шваброй. Он был не меньше шести с половиной футов ростом, с большой красивой африканской головой.

— У них был особый заказ. — Я услышал, как она сменила положение. — Отлично. Все готово к разблокировке. Последний раз спрашиваю: вы уверены, что хотите подвергнуться данной процедуре?

— Вы сегодня работаете допоздна, мистер Марлоу? — спросил он.

— Совершенно уверен… Но что если после того, как вы вынете провода, я начну беситься?

— Жду телефонного звонка, — сказал я. — Ты в порядке, Руфус?

Долгая пауза.

Он широко улыбнулся:

Наконец лаборантка ответила:

— Вы меня знаете, мистер Марлоу. Старый Руф всегда в порядке, как дождь.

— Думаю, мы сумеем вам помочь.

— Конечно, — сказал я. — Конечно.

— Да неужели? Каким образом?

— Вы, наверное, слышали об НДТ.

Я не стал включать в офисе свет. Устроился в полумраке и повернул кресло так, чтобы можно было наблюдать из окна огни города и луну, висящую над голубыми холмами. Достал было из ящика стола бутылку, но тут же убрал её обратно. Последнее, что мне было нужно сегодня, — это неясная голова.

— Конечно.

Я набрал Берни Олса. В офисе его не было, и я, заглянув в свою потрепанную записную книжку и нашёл его домашний номер. Он не любил, когда ему звонили домой, но мне было всё равно. Ответила его жена, и когда я назвал своё имя, я подумал, что она повесит трубку, но она этого не сделала. Я услышала, как она зовёт Берни, и, ещё тише, я услышал, как Берни кричит ей в ответ, а затем послышался шум, когда он спускался с верхнего этажа.

Я забыл, как расшифровывается аббревиатура, но помнил, что речь идет о нейрогормоне. «Невронекс» выпустил его на рынок под собственной торговой маркой и запатентовал название: «Мозгоправ».

— Это твой приятель Марлоу, — услышал я недовольный голос миссис Олс, а потом подошёл Берни.

— Отлично. Так вот, наши новейшие исследования показали, что НДТ может оказывать благотворное влияние в период прекращения использования дискеток.

— Чего тебе надо, Марлоу? — прорычал он.

Хорошая новость! Все, что способно облегчить период отвыкания, — благо. В молодости я попробовал НДТ перед сдачей экзамена на следователя, однако особого впечатления он на меня не произвел. И я совершенно не надеялся на то, что сейчас НДТ мне поможет.

— Привет, Берни. Надеюсь, я тебя не побеспокоил.

— Давай обойдемся без светских разговоров. В чём дело?

— Разве он предназначен не для улучшения памяти и всего такого?

– Делай работу дьявола, – прочитал Клостерхейм надпись на гербе, что висел над камином. Я находил этот герб вульгарным и давным-давно убрал бы с глаз долой – но чтобы снять его, нужно было раскурочить стену. Потому он и висел до сих пор на своем привычном месте – готическая штучка с загадочными узорами, которые, если верить старинным записям, прежде обозначали совсем не то, что выискивали в них сейчас. – Вы по-прежнему следуете этому девизу, герр граф?

Я сказал ему, что видел Питерсона. Я почти услышал, как он навострил уши.

— Верно, — сказала лаборантка. — Происходит обострение чувственного восприятия, но главное в другом. НДТ расширяет горизонты познания. Улучшается память, повышаются дедуктивные и аналитические способности.

— Ты его видел? Где?

— Так я и думал.

С этим девизом легенд связано даже больше, чем с мечом. К нашему семейному проклятию, альбинизму, как вам наверняка известно, далеко не всегда относились терпимо, и потому некоторые мои предки старательно уничтожали всякие записи об альбиносах вроде меня и прочих несуразицах. Я бы сказал, они отличались логикой, которая полагает, что, сжигая книги, мы искореняем горькие истины. Судя по недавним событиям, в Германии это болезнь распространенная… Короче говоря, записей о стародавних временах почти не сохранилось, но я не сомневаюсь, что в девиз с самого начала вкладывалась определенная ирония.

— На Юнион-Стейшн. Он позвонил мне и попросил приехать. Он выбрал станцию, потому что у него был с собой чемодан, и он не хотел бросаться в глаза.

НДТ пользуется огромной популярностью среди студентов, а также бизнесменов — они принимают его перед важными переговорами и деловыми встречами.

Последовала пауза.

— Как же он поможет мне?

– Может быть, – сурово согласился Клостерхейм. Для него, очевидно, даже намек на иронию был преступлением. – Но чашу вы, как я понимаю, потеряли? Ну, Грааль?

— Что за чемодан?

— Его действие проявляется в том, что он концентрирует внимание мозга на познавательных, когнитивных функциях и отвлекает от вегетативно-репродуктивной области. Иными словами, вы не пользуетесь дискетками, но перестаете это замечать.

— Просто чемодан. Английский, свиная кожа, золотая фурнитура.

– Мой дорогой лейтенант! – воскликнул я. – В Германии не найти семьи, у которой не имелось бы собственной легенды о Граале и его поисках! А в половине немецких семей вам с гордостью покажут кубок, который якобы и есть Священный Грааль. И в Англии то же самое. Послушать англичан, так у Артура было больше Камелотов, чем у Муссолини титулов. Все эти легенды родились в девятнадцатом столетии, на волне романтизма и «готического Возрождения». В ту пору немцы заново создавали свое прошлое. Поройтесь в книгах – вы не найдете ни одной легенды древнее 1750 года. А если вам мало доказательств, задумайтесь, почему всяк описывает Грааль по-разному? Вольфрам фон Эшенбах говорил, что чаша из гранита; ее называли и деревянной, и золотой, и отделанной самоцветами… Я понимаю, вашей партии нужны символы – недаром вы привлекли себе на службу Вагнера, – но это уже чересчур. И потом, если у нас и были старинные кубки, они давно исчезли.

— И что в нём?

Только тут меня кольнула неприятная догадка.

— Героин на миллион долларов. Собственность некоего мистера Менендеса. Помнишь нашего старого друга Менди, который сейчас живет к югу от границы?

— Кстати, а что собирался «сдать» тот парень передо мной?

– Действительно, звучит нелепо, – Гейнор поежился и подвинулся ближе к огню. – Но мой отец помнит, что твой дед, кузен, показывал ему золотую чашу, прозрачную, как стекло, и твердую, как железо. На ощупь она была теплой и вибрировала в руках.

— НДТ.

Берни снова замолчал. У меня возникло впечатление человека, завинчивающего крышку скороварки. С годами характер Берни становился все хуже и хуже, и я подумал, что ему действительно следует что-то с этим делать.

— Зря вы мне это сказали. Мне бы не хотелось, чтобы в моем мозгу плавали его частицы!

— Ладно, Марлоу, — сказал он голосом таким же напряженным, как бумажник Джека Бенни,[102] — начинай объяснять.

– Знаешь, если дед и вправду владел чем-то таким, меня он в свои секреты не посвятил. Я никогда не пользовался его доверием. Да мы и не успели сойтись: он умер вскоре после перемирия.

Рыжая лаборантка от души рассмеялась:

Я так и сделал. Он слушал молча, лишь изредка фыркал от удивления или отвращения. Когда я закончил, он глубоко вздохнул. Это заставило его начать кашлять. Я держала трубку подальше от уха, пока он не закончил.

Клостерхейм нахмурился, явно решая, стоит ли мне верить. Гейнор же не скрывал своего недоверия.

— Не беспокойтесь! К тому времени, как мы заканчиваем сгущать и дистиллировать НДТ, он становится чистым. Совершенно чистым! Никаких посторонних примесей.

— Итак, позволь мне прояснить ситуацию, — сказал он, слегка задыхаясь. — Питерсон привозил наркоту Менендеса из Мексики и доставлял её Лу Хендриксу, пока ему не пришла в голову блестящая идея оставить партию себе и продать её каким-нибудь джентльменам итальянского происхождения. Но дело пошло наперекосяк, потом начали накапливаться трупы, и Питерсон потерял самообладание и нанял тебя…

— Заманчиво! Может, попробовать?

— Пытался нанять меня.

– Кому как не тебе, кузен, знать о подобных вещах? Из всех фон Беков ты единственный прочел все книжки в вашей библиотеке. И отец у тебя был ученый и погиб таинственно, и фон Аш наверняка поделился с тобой своими познаниями. Да и сам ты все равно что музейный экспонат. Впрочем, уж лучше стоять в музее, чем выступать в цирке.

— Определенно, попробовать стоит. Вообще-то… — Она замялась, и я пожалел, что не вижу ее лица. — Существует особый НДТ, суперсильный. По-моему, это как раз то, что вам нужно. Новый синтезированный гормон.

— …чтобы доставить чемодан Хендриксу.

— Я думал, что все синтетики слабые.

— Да, всё примерно так. — В трубке послышалось какое-то шарканье, а затем чирканье спички.

— Так было раньше. Но мы изобрели нечто совершенно новое. К сожалению, пока мы еще не выпустили его официально на рынок.

— Берни, ты закуриваешь сигарету? — спросил я. — Ты что, мало кашляешь?

— Жаль.

– Совершенно верно, – холодно сказал я, бросил взгляд на жуткие по виду «охотничьи часы» над каминной полкой и прибавил, что, к сожалению, вынужден покинуть гостей. У меня, знаете ли, режим.

— Я могла бы достать вам его, но я не смогу продать вам НДТ по обычным каналам. Вы меня понимаете?

Я услышал, как он вдохнул, потом выдохнул.

Гейнор сообразил, что перегнул палку и оскорбил меня; впрочем, его последняя фраза была ничуть не более оскорбительна, нежели весь предыдущий разговор. Я вдруг подумал, что раньше он не был таким – по-крестьянски напористым, что ли. Что ж, верно говорят: «С кем поведешься, от того и наберешься». Он явно подлаживался под своих новых дружков.

Я ее понял. Она откровенно намекала на бартерную сделку.

— Так где же чемодан теперь?

Очень интересно! Я представил себе НДТ в виде обоюдоострого меча: с одной стороны, он может облегчить мне стадию отвыкания от дискеток. С другой стороны, я получаю предлог для того, чтобы вернуться сюда после того, как установлю связь между «Невронексом» и похищенными беспризорниками. Если такая связь действительно существует.

– А как же наше дело? – проговорил Клостерхейм.

— Чем ваш синтетический препарат такой особенный?

— Он в шкафчике на вокзале. А ключ от шкафчика лежит в конверте в почтовом ящике на Южном Бродвее. Ты получишь его завтра со второй доставкой. И прежде чем ты спросишь, я поступил так потому, что обещал Питерсону дать время скрыться.

— У него суперсильное действие.

Гейнор отвернулся к огню.

— Почему в таком случае просто не принять побольше обычного НДТ?

— И где же он?

— Потому, что в мозгу имеется ограниченное количество мест специфической абсорбции НДТ. Как только задействованы все рецепторы, достигается максимальный эффект — вне зависимости от того, сколько НДТ вы ввели. А суперНДТ вчетверо усиливает биоактивность по сравнению с обычным. — Она еще что-то сделала с моей головой и сказала: — Ну вот и все. Провода я извлекла. А теперь… я могу либо запечатать ваш череп наглухо, либо поставить гибкую мембрану, и тогда вы сможете регулярно принимать НДТ.

– Дело? Так вы здесь по делу? – я притворился, что удивлен.

— Он отправился в круиз по Южной Америке.

— Может, дадите бесплатно попробовать вашу суперштучку? Если она мне поможет, я вернусь и поставлю мембрану, а вы приобретете постоянного покупателя.

Мне не хотелось променять одну зависимость на другую, но, если НДТ поможет мне пережить трудные времена, не стоит его отвергать.

– В Берлине приняли решение, – тихо, не оборачиваясь, пояснил Гейнор.

— Очень смешно.

Она помолчала, потом сказала:

— За ним не стоит гоняться, Берни, — сказал я. — Не трать зря силы и не раздражайся больше, чем сейчас.

— Ну что ж… По-моему, все справедливо. Пойду принесу.

– Насчет древних ценностей.

— А что насчёт Хендрикса?

Она ушла. Если бы не вскрытый череп, можно было бы быстро тут все осмотреть. Я лежал на столе и ждал.

— А что с ним?

– В Берлине? Ты про Гитлера?

— Я введу дозу НДТ в десять нанограммов непосредственно в СМЖ, и потом…

— Я должен пригласить его немного поболтать.

— Что такое СМЖ?

– Да. Его привлекают все эти вещицы.

— Спинномозговая жидкость. То есть жидкость, в которой, так сказать, плавает ваш мозг. Потом я вас зашью. Вы испытаете быструю кратковременную интенсивную реакцию на НДТ. Его действие продолжается дольше, если использовать гибкую мембрану.

— А что вы ему предъявите? Наркотик не был доставлен — он у вас, или у вас будет, когда ключ от шкафчика упадет на твой коврик завтра в полдень. Нет ничего, что могло бы связать Хендрикса со всем этим.

— Так вы вводите мне ваш суперпрепарат? За счет заведения, да?

Берни сделал еще одну глубокую затяжку. Никто не наслаждается сигаретой так, как человек, который, как предполагается, бросил курить.

– Они – символы былого могущества Германии, – деревянным голосом изрек Клостерхейм. – В них заключено все то, что утратили наши аристократы, – воинственный дух свободного народа.

— За счет заведения.

— Ты отдаёшь себе отчёт, — сказал он, — что в результате всего этого, убиты четыре человека, включая, кстати, охранника Каннинга, — как его там?

Препарат подействовал, когда я слез со стола и вернулся в приемную, чтобы оплатить счет. Внезапно я заметил, что все цвета стали ярче, яснее, сочнее; все предметы приобрели более четкие очертания. Я ощутил все свои нервные окончания — чувствовал, как сканируется отпечаток моего большого пальца, как с моего счета снимается плата за разблокировку. Я чувствовал, как кровь бежит по жилам, как работает кишечник, чувствовал мельчайшие завихрения воздуха в легких, электромагнитное напряжение в сердце. Если это — результат воздействия суперНДТ, все понятно. Он действительно помогает забыть о том, каким ты становишься одиноким и пустым без коллекции дискеток.

— Бартлетт.

– Может быть. Так или иначе о Граале я ничего не знаю. А зачем вам понадобился мой меч?

Тот НДТ, который я пробовал в прошлом, и близко не стоял рядом с суперпрепаратом! СуперНДТ… нордопатриптилин… я вспомнил все, что я когда-либо учил, читал, все, о чем слышал; прошлые знания смешались с нынешними мыслями и вопросами о похищенных беспризорниках, живых и мертвых. И вдруг мне все стало понятно. Все кусочки мозаики сложились в почти безупречную картинку. Требовалось лишь еще несколько фактов, чтобы картинка стала идеальной.

— Включая его — он умер сегодня днём.

– Мы хотим быть уверенными, что с ним ничего не случится, – отозвался Гейнор, опередив Клостерхейма. – Что его не украдут большевики, к примеру, что ты его не потеряешь и не сломаешь. Твой меч – государственное достояние. Твое имя, кузен, будут упоминать на каждой выставке.

— Очень жаль, — сказал я так, как будто это было правдой.

— Конечно! — услышал я свой собственный голос, когда вынимал палец из гнезда оплаты. — Вот зачем вы воруете детишек!

— Как бы то ни было, после всего этого беспредела и всех этих убийств я не выдвинул ни одного обвинения и не отправил в тюрьму ни одного подозреваемого.

— Что вы сказали? — Лаборантка внезапно прищурилась.

И, смею тебя заверить, ты вполне можешь рассчитывать на материальное вознаграждение.

— Вы можете проделать это со мной за то, что я заткнул Бартлетта, — сказал я, — если это вас порадует. Хотя это не так и много.

— Ничего. — Идиот! Не можешь держать рот на замке!

Берни вздохнул. Он был усталым человеком. Я хотел было предложить ему подумать об отставке, но не стал. Помолчав, он спросил:

— Нет, вы что-то говорили о детишках. — Она больше не улыбалась. Губы ее сжались в нитку, ангельское личико превратилось в застывшую маску.

– Вот как? А что, если я откажусь отдать мой клинок?

— Ты смотришь бои, Марлоу?

Я не медлил ни микросекунды.

— Ты имеешь ввиду, по телевизору?

— Не о детишках, а о своих кишках. Я сказал, у меня кишки сейчас лопнут от голода. Наверное, еще успею пообедать.

– Тебя объявят врагом государства, – у Гейнора хватило такта опустить голову и уставиться на свои начищенные до блеска сапоги. – А также врагом национал-социалистической партии и всего, что за ней стоит.

— Да.

— Ясно. — Она кивнула, но я знал, что она мне не поверила. Я почти выбежал из конторы «Невронекса» и направился в бар Элмеро, надеясь застать там Дока.

— Иногда.

– Врагом партии? – задумчиво повторил я. – Иными словами, только глупец может думать, что он уцелеет, если бросит вызов Гитлеру?

— Сегодня вечером я как раз наверху смотрел один. Когда ты позвонил, Шугар Рэй вытирал пол Джоуи Максимом. Я только что услышал, прямо сейчас, оттуда, из моего укромного уголка, где у меня свой собственный телевизор, звук колокольчика и громкое приветствие. Это, вероятно, означает, что Джоуи на полу, истекает кровью и выплёвывает в полотенце сломанные зубы. Хотел бы я увидеть, как он падает в последний раз. Я ничего не имею против большого Джоуи — он статный парень и отважный боец. И держу пари, что он устроил настоящее шоу, прежде чем для него погас свет. Жаль только, что мне не довелось посмотреть бой до конца. Ты понимаешь, что я имею в виду?

XI

— Прости, Берни, — сказал я. — Я ни за что на свете не стал бы отрывать тебя от удовольствия, но подумал, что ты захочешь узнать о Питерсоне и обо всём остальном.

— По-моему, мы только зря потеряем время. — Черная физиономия Дока лоснилась под яркой лампой в кабинете Элмеро. — Ведь мы уже залезали в Центральную базу данных, но не нашли ничего ценного в акте вскрытия. Зачем повторять?

– Верно подмечено, кузен.

— Ты прав, Марлоу. Я благодарен тебе за то, что ты рассказал мне о том, что произошло, я действительно благодарен. Только знаешь, как тебе лучше поступить сейчас? Хочешь знать, что можно сделать?

— Затем, что, по-моему, мы искали не то, что нужно.

— Не совсем, но я думаю, ты всё равно мне расскажешь.

Пока я спорил с Доком, Элмеро уже подкатил к панели управления и начал взламывать систему. В моем мозгу все еще бурлил суперНДТ. Мысли мои рвались вперед со страшной скоростью.

– Что ж, – я направился к двери, – среди фон Беков глупцов не было. С вашего позволения, я возьму ночь на размышление.

Я был прав. Он так и сделал. Его предложения были громкими, образными и по большей части анатомически невыполнимыми.

Док пожал плечами:

Когда он закончил, я вежливо пожелал ему спокойной ночи и повесил трубку. Он неплохой парень, Берни. Но, как я уже сказал, запальный шнур у него короткий, и становится всё короче.

— Как хочешь! Деньги-то твои.

– Пусть твои сны будут истинны, – загадочно пожелал Гейнор.

* * *

— Верно. Ты мне вот что скажи: при обычном вскрытии исследуют спинномозговую жидкость?

Клостерхейм не удержался:

Я все ещё мог смотреть в окно. Почему огни города, видимые издалека, кажутся мерцающими? Когда вы смотрите на них вблизи, они имеют устойчивый блеск. Должно быть, это как-то связано с окружающим воздухом, с миллионами мельчайших пылинок, кружащихся в нём. Все выглядит неподвижным, но это не так; оно движется. Например, стол, на который я положил ноги, был вовсе не твердым, а роем частиц, таких маленьких, что ни один человеческий глаз никогда не сможет их увидеть. Мир, если разобраться, — страшное место. И это даже не считая людей.

— Конечно. На белки, глюкозу, хлористоводородные соединения, бактерии, вирусы, токсины и всякую всячину.

Раньше я думал, что Клэр Кавендиш может разбить мне сердце. Я не понимал, что оно уже разбито. Живи и учись, Марлоу, живи и учись, жизнь не становится длиннее.

— А на нейрогормоны?

– Мы, современные немцы, творим новые традиции, герр граф. Этот меч – ваш не более чем мой. Он принадлежит Германии, как символ нашей доблести, нашего былого могущества. Нашей крови, в конце концов. Вы ведь не собираетесь предать свою кровь?



— Черт побери! Нет!

— Почему?

Было чуть больше десяти, когда она позвонила. К тому моменту, ослабев и решив подкрепиться, я снова достал бутылку из глубокого тайника в ящике стола и налил себе скромную порцию бурбона на два пальца. Почему-то спиртное не кажется такой уж серьезной вещью, когда пьёшь его из бумажного стаканчика. Виски обожгло рот, который и так пострадал от всех тех сигарет, выкуренных за долгий день. Безусловно, я был не их тех, кто должен был советовать Берни Олсу бросить эту привычку.

Я посмотрел на сумрачного горца, потом на арийца со славянскими корнями. Перевел взгляд на собственную мертвенно-бледную ладонь с блеклыми ногтями.

— Это все равно что исследовать подкожный жир на твоей заднице. Нейрогормоны есть у всех — в разном количестве. Да и потом, зачем им проводить анализ на нейрогормоны? Они имеются у всех. Кроме того, такие исследования дорого стоят. Чтобы идти на большие расходы, необходимо доказать, что ты что-то подозреваешь. Разумеется, никто не даст денег на проведение подобных исследований у неопознанных беспризорников.

Я знал, что телефон зазвонит за секунду до того, как это произошло. Её голос был приглушенным, почти шёпотом.

Именно так, как я и думал.

– Свою кровь? Кто придумал этот миф?

— Он здесь, — сказала она. — Приходите обычным путем, через оранжерею. И не забудьте выключить фары.

— Сколько времени у коронера хранятся образцы тканей?

Не помню, что я ответил. Может быть, я ничего и не сказал. Я всё еще пребывал в том странном сонном состоянии подвешенности, словно плавал где-то снаружи, наблюдая за своими действиями, но почему-то не принимая в них участия. Я полагаю, это было результатом всех этих ожиданий и напрасной траты времени.

— По-разному. В твоем случае месяц, не больше.

– Мифы – древние истины, украшенные легендами, – наставительно произнес Клостерхейм. – Вагнер это понимал, и в этом секрет его успеха.

— Мы на месте, — объявил Элмеро, оборачиваясь.

Руфус ушёл домой, и пол, который он вымыл, давно высох, хотя подошвы моих ботинок скрипели по нему, как будто он всё ещё был мокрым. Ночь снаружи была прохладной, и дневной дым наконец рассеялся. Я припарковал машину на Вайн-стрит, под уличным фонарем. Как-будто большое тёмное животное затаилось на тротуаре, а фары, казалось, зловеще смотрели на меня. Потребовалось какое-то время, чтобы мотор начал кашлять и отплевываться, прежде чем с грохотом ожить. Вероятно, требовалась замена масла или что-то в этом роде.

— Запроси анализ СМЖ одного из погибших детей.

– А я думал, что в музыке… Мечи, чаши, проклятые души… Вы, кажется, сказали, что у моего меча есть пара? Неужели владелец второго клинка согласился расстаться с ним?

Я ехал медленно, но всё равно прошло немного времени прежде чем показалось море. Я повернул направо по шоссе, и волны призрачной, бурной белой линией протянулись в темноте слева от меня. Я включил радио. Я редко это делаю, и потому я надолго забываю, что там было в последний раз. Станция, на которую был настроен приёмник, играла старый номер группы Пола Уайтмена, горячую музыку, безопасно охлаждённую для широких масс. Меня поражает, как у парня с фамилией Уайтмен[103] хватило духу играть джаз.

Элмеро наградил меня красноречивым взглядом — отвращение, смешанное с раздражением.

Прямо передо мной дорогу перебежал заяц, его хвост неестественно сверкнул в свете фар. Я мог бы провести некоторую параллель между животным и мной, но чувствовал себя слишком беспристрастным, чтобы озаботиться этим.

— Извини, — сказал я. — Не знаю, что на меня нашло. Наверное, нордопатриптилин действует.

– Второй меч, – ответил Гейнор из-за спины Клостерхейма, – последний раз видели в Иерусалиме.

Элмеро отдал приказ компьютеру коронера выслать результаты анализа, откинулся на спинку кресла и подъехал к письменному столу. Док отлучился в зал за свежей порцией выпивки; сказал, что анализ сразу не перешлют. Он отлично рассчитал время: результаты исследования СМЖ появились на экране как раз в тот момент, когда он вернулся. Док подошел поближе и уставился на экран.

Подъехав к воротам, я выключил фары, убрал ногу с педали газа и дал машине остановиться. Луна зашла, и повсюду была тьма. Деревья нависали, как огромные слепые звери, вынюхивающие в ночи дорогу. Я немного посидел, прислушиваясь к тиканью мотора. Я чувствовал себя путешественником, завершившим долгое и утомительное путешествие. Я хотел отдохнуть, но знал, что пока не могу.

— Чтоб мне провалиться! — воскликнул он.

Признаюсь, я улыбался, укладываясь в постель, но вскоре вернулись дурные предчувствия, согнавшие улыбку с моего лица. Вытянувшись на кровати, я задумался, как мне спасти себя самого и уберечь мой клинок от длинных рук Адольфа Гитлера. И тут, в странном полузабытьи между явью и сном, я услыхал голос:

Я вышел из машины и с минуту постоял рядом, принюхиваясь. От двигателя исходил запах гари, но кроме этого ночь благоухала запахом травы, роз и чего-то другого, названия чему я не знал. Я пошёл через лужайку. В доме было темно, за исключением нескольких освещенных окон на втором этаже. Я подошёл к гравийной дорожке под входной дверью и свернул налево. Запах роз здесь был сильным, приторным и почти непреодолимым.

Я тоже посмотрел на экран и прочитал: «Уровень НДТ в СМЖ — 2,7 нанограмма на декалитр. Норма для данной возрастной категории — 12,5-28 нанограммов на декалитр».

Где-то поблизости послышался шум, и я остановился, но ничего в темноте не увидел. Затем я уловил вспышку синего, глубокого, блестящего синего, и раздался свистящий звук, который быстро исчез. Должно быть, это был павлин. Я надеялся, что он не закричит, иначе мои нервы не выдержали бы.

— Так я и думал! — сказал я.

– Я ничего не имею против парадоксов. На них зиждется мироздание. Без них и люди не люди. Без них нет мышления.

Завернув за угол дома и приблизившись к оранжерее, я услышал звуки рояля и остановился, прислушиваясь. Шопен, догадался я, но, наверное, ошибся — для меня всё на рояле звучит как Шопен. Музыка, почти неслышная с такого расстояния, казалась душераздирающе прекрасной, и, ну, или просто душераздирающей. Представь себе, подумал я, что такие звуки можно извлекать из большого черного ящика, сделанного из дерева, слоновой кости и натянутой проволоки.

Док мрачно посмотрел на меня:

Французские двери, ведущие в оранжерею, были заперты, но я воспользовался надёжной штуковиной со своей связки ключей и через несколько секунд оказался внутри.

— И как же ты догадался, что кто-то выкачал у бедного малыша НДТ?

Голос до жути напоминал мой собственный. И в то же время в нем звучала уверенность, какой я в жизни не испытывал.

Я рассказал им, как «комета» Эм-Эма привела нас в «Невронекс», что сообщила лаборантка о новом синтетическом суперНДТ; о том, как я еще раньше заподозрил, что «Невронекс» испытывает новый препарат на беспризорниках.

Я пошёл на звук музыки. В полумраке я пересек комнату, которую помнил как гостиную, и прошёл по короткому, покрытому ковром коридору, в конце которого была закрытая дверь, ведущая, как я понял, в музыкальную комнату. Я крался вперёд стараясь не издавать ни звука, но был всё ещё был в добрых пяти ярдах от двери, когда музыка оборвалась на середине фразы. Я тоже остановился и прислушался, но ничего не услышал, кроме ровного, низкого жужжания неисправной лампочки в высокой лампе рядом со мной. Чего же я ждал? Ожидал ли я, что дверь распахнется и толпа любителей музыки хлынет наружу, затащит меня внутрь и усадит в первый ряд?

— Но если бы все было так, как ты предполагаешь, СМЖ ребенка была бы переполнена НДТ! — возразил Док.

Я не стал стучать, просто повернул ручку, толкнул дверь и вошёл.

Поначалу я решил, что кто-то проник в мою спальню, и принялся оглядываться, но никого не увидел, а затем провалился в сон – и в ноздри мне вдруг ударила едкая, обжигающая вонь. Нет, не вонь; этот запах был странным, но неприятным его не назовешь. Почему-то подумалось, что так пахнет змея. Или ящерица. Большая ящерица. Огромная. Из тех, которые летают в небесах, подчиняясь воле смертного, и дышат пламенем на врагов. А враги у них жестокие, твердо вознамерившиеся победить любой ценой и не гнушающиеся любых средств…

— Нет, — вмешался Элмеро, — если аппаратура не настроена на синтезированный гормон.

Клэр сидела за роялем. Когда я вошёл, она закрыла крышку и повернулась боком на табурете, чтобы взглянуть на меня. Должно быть, она услышала меня в коридоре. Её лицо ничего не выражало; казалось, она даже не удивилась моему неожиданному появлению. На ней было длинное, до пола, тёмно-синее платье с высоким воротом. Её волосы были заколоты наверх, на ней были серьги и ожерелье из маленьких белых бриллиантов. Она выглядела так, словно оделась для концерта. А где же её зрители?

Док нахмурился:

— Привет, Клэр, — сказал я. — Не позволяйте мне прервать музыку.

— Почему же уровень НДТ у него понижен?

Шторы перед двумя высокими окнами в стене позади пианино были задёрнуты. Единственным источником света в комнате была большая медная лампа, стоявшая на крышке рояля. У неё был шар из белого стекла, а основание было отлито в форме львиного когтя. Мать Клэр решила бы, что это последнее слово в дизайне. Вокруг него было расставлено несколько десятков фотографий в серебряных рамках разного размера. На одной из них я узнал Клэр — молодую девушку с цветочной диадемой в коротких светлых волосах.

Я выждал несколько мгновений; все то время я отчетливо слышал глухие удары собственного сердца. Потом я сказал:

Призрачные очертания. Гигантские крылья. Мне снилось, что я лечу. Я сидел в громадном черном седле, которое как будто было вырезано из дерева специально под меня; от седла тянулось нечто вроде мембраны, соединявшей седло с чешуйчатой шеей моего скакуна. Я нагнулся, приложил руку к чешуе, которая на ощупь была горячей – явный признак чужеродного метаболизма; в следующий миг нечто с шумом взметнулось вверх, зазвенела упряжь, и впереди возникла огромная тень. Появилась чудовищных размеров голова; сперва я решил, что это динозавр, но быстро понял, что сижу на драконе, на самом настоящем драконе, по сравнению с которым я просто карлик. В пасти у дракона виднелась золотая узда с кисточками – длинными, в человеческий рост. Голова неторопливо повернулась, и на меня уставился отливающий желтизной зрачок. Взгляд дракона был исполнен глубочайшей, непостижимой мудрости, обретенной в мирах, куда никогда не ступала человеческая нога. И все же… Я и вправду углядел симпатию, или мне почудилось?

Теперь она встала, шёлк ее платья издал слабый, ломкий шорох; это был тот женский звук, который всегда заставляет сердце мужчины биться быстрее, независимо от обстоятельств. Её лицо по-прежнему ничего не выражало из того, что она чувствовала.

— Потому что все, что говорила мне лаборантка о новом синтетическом суперНДТ, — правда, кроме того, что он синтетический.

— Я не слышала вашей машины, — сказала она. — Возможно, играла слишком громко.

Оба недоуменно воззрились на меня. Приятно быть умником и знать ответы на все вопросы. Наконец я выдал им:

Изумрудно-зеленый цвет. Утонченное наречие оттенков и жестов.

— Я оставил её у ворот, — сказал я.

— Вы только подумайте. НДТ — естественный компонент спинномозговой жидкости. Этот гормон необходим для осуществления нормальных когнитивных функций, а если увеличить его пропорцию, он усилит эти функции. А теперь скажите, на каком этапе развития человеческий мозг наиболее активно анализирует, считает, связывает, сортирует и так далее?

— Да, но обычно я слышу, когда где-нибудь поблизости останавливается машина.

— В детстве, — ответил Док.

Огненный Клык.

— Значит, всё дело в музыке.

— Верно! Для ребенка весь мир в новинку. И его мозг непрерывно бомбардируется бесконечным потоком новых сведений.

— Да. Я отвлеклась.

Док прикусил губу.

Я ли произнес это имя?