– Коробка вся пропахла плесенью и нафталином, но за этими запахами есть что-то еще.

Мэлоун не чувствовал никакого другого запаха.

– Это средство для укрепления волос. Роуз смазывала им волосы. И еще какой-то конкретный сорт сигарет.

Мэлоун вздохнул. Это ровно ни о чем не могло им рассказать.

– Вы думаете, ее убил Вилли? – спросила она.

– Нет.

– Роуз чувствовала его злость так же тонко, как… его заботу, – сказала она. «Забота» вряд ли была полноценной заменой «умению заниматься любовью», но Мэлоун и так все понял.

– Злость Вилли – не то же самое, что злость Мясника. И потом, большинство этих убийств не совершить одной рукой. Даже тому, кто в любви прекрасно справляется с одной.

– Может, Вилли все-таки убил Роуз, – тихо заметила Дани. – Она была такая маленькая.

– Я об этом думал. Вроде бы нет ничего проще, чем прикинуться Мясником, если надо избавиться от трупа. Режешь труп на куски, бросаешь в матерчатый мешок и топишь в реке. 11 убийство охотно приписывают Мяснику.

Дани кивнула, словно и сама думала так же.

– Вот только… человека не так легко расчленить, Дани.

– Я и не считаю, что это легко.

– Кто бы этим ни занимался, он знает, что делает. Отметины на шее и конечностях подтверждают, что он профессионал. Он всегда расчленяет тела одинаково. Вероятно, когда он резал тело Жертвы Номер Девять, у него затупился нож. Думаю, это его взбесило, и он стал кромсать тело. Элиот считает, что он теряет контроль над собой. Но я в этом не так уверен. В любом случае все эти убийства совершил один человек. На всех десяти, точнее даже на одиннадцати, жертвах есть характерные отметины, которые не сумел бы воспроизвести подражатель.

– Понятно.

В этот миг Мэлоун кое-что вспомнил. Он подошел к своему письменному столу, порылся во все более распухавшей груде бумаг. Вытащил папку, в которой хранились материалы, связанные с Жертвой Номер Девять – мужчиной, куски которого обнаружились в Кайахоге через месяц после того, как под мостом нашли кости Роуз Уоллес. Он просматривал бумаги, пока не нашел то, что искал. Из воды выловили верхнюю часть тела мужчины, завернутую в газеты трехнедельной давности, и шелковый женский чулок. Всего один чулок.

Он глядел на бумаги, не понимая, что делать с этой информацией, не понимая даже, следует ли ему хоть что-то с ней делать. На этом этапе любая вещь казалась подсказкой… и жестокой, злой шуткой.

22

На ней было шелковое фиолетовое платье без рукавов, темное, почти черное. Ткань не облегала, но лишь легко ниспадала вдоль тела, от складок у выреза к расширявшейся книзу юбке, что с легким шелестом обнимала ей щиколотки и вполне годилась для танцев – если, конечно, Мэлоун не пошутил. Платье когда-то принадлежало одной заказчице, которая оставила его в ателье, когда ей не хватило денег его перешить. Оно висело в шкафу, вместе с подобными ему «отказниками», с тех пор, как лет десять назад рухнул рынок ценных бумаг. Дани пришлось лишь укоротить лямки, чуть ушить талию и отгладить подол. Она легко с этим справилась.

К платью полагались длинные черные перчатки и серьги и колье из черного жемчуга: Зузана утверждала, что их подарил Косам сам император. Дани донельзя походила на Грету Гарбо – образ дополнила яркая губная помада и длинные, густо накрашенные ресницы – и была уверена в том, что выглядит так, как нужно, пока не услышала, как Майкл поднимается вверх по лестнице. Зузана ткнула ей между лопаток своей тростью, напоминая, что нужно держать осанку, а Ленка запричитала, что ей очень недостает боа.

– Пойдемте? – Мэлоун подал ей руку.

– Да, только возьму очки и пальто, – отвечала она с внезапной тревогой.

– Очки тебе ни к чему, – одернула Зузана.

– И пальто не бери, – заохала Ленка. – К этому платью нужны меха, но мехов у нас нет.

– Хорошо. Обойдусь без пальто. Но очки возьму, – не сдавалась Дани.

– Они разрушат твой образ, деточка, – воспротивилась Ленка. – Ты же этого не хочешь?

– Ты представляешь ателье Косов, – согласилась с ней Зузана. – Возможно, там тебе встретятся наши будущие клиенты.

– Если я не надену очки, никто не заметит платье. Все будут смотреть мне в глаза, – не сдавалась Дани.

– Ну и пусть смотрят, – отвечала ей Ленка. – Ты выглядишь так эффектно. К тому же твои глаза заметят только те, кто подойдет познакомиться. И тогда… они уже не смогут тебя забыть.

Мэлоун нахмурился, словно только что понял, как сильно просчитался.

– Там будут политики, богачи, люди со связями, – произнесла Зузана. – Если они спросят, откуда у тебя это платье, скажи им, что из ателье Косов. Такой рекламы нигде не купишь.

Не заметить их будет сложно, это уж точно. И да, Дани была права. Ее платье идеально сочеталось с костюмом Мэлоуна. Оба они выглядели так, словно лет на десять отстали от сегодняшней моды – скорее из ревущих двадцатых, чем из конца тридцатых годов, – но это отставание казалось намеренным, нарочитым.

В придачу ко всему она приколола к его белой шляпе ленту в тон своего платья, тонко оттенившую белые полосы на его костюме, и вручила ему платочек того же цвета, который он убрал в нагрудный карман. Ей вдруг показалось, что он уже готов передумать, но она не могла понять почему – то ли из-за внимания, которое они к себе обязательно привлекут, то ли из-за суеты, которую затеяли тетушки. Он был так красив, выглядел так изысканно, а его темные глаза так ярко блестели, что она не могла не смотреть на него, и Зузана снова ткнула палкой ей в спину. Теперь он словно не знал, куда смотреть, но, когда он поднялся по лестнице и с последней ступеньки увидел ее, готовую, в бальном платье, его глаза, полуприкрытые тяжелыми веками, широко распахнулись.

– Нам легче будет дойти, чем доехать, – сказал он. – Очередь из машин уже растянулась на целый квартал. Если придем пешком, нам не придется ждать, пока подадут машину, когда мы решим уйти.

– Желаю вам прекрасного вечера, мои дорогие, – проговорила Ленка, когда они двинулись к лестнице.

– Имейте в виду, мистер Мэлоун, если она не вернется к полуночи, я позвоню в полицию, – с угрозой в голосе объявила Зузана.

– О, Зузана, ты правда веришь, что в полиции тебя примут всерьез? – вздохнула Ленка.

Мэлоун просто буркнул что-то себе под нос, и они, рука об руку, вырвались в черноту вечера, навстречу манящим огням больницы Святого Алексиса.

– Думаю, примерно так выглядел «Титаник», прежде чем утонул, – проговорил он сухо, пока они шли вдоль длинной дуги подъездной дорожки.

– Разве не великолепное зрелище? – воскликнула Дани. Ежегодный больничный бал всегда казался ей восхитительным.

– Великолепны вы, – тихо, чуть не с сожалением в голосе, проговорил он.

– Я?

– Да, вы. Так что мы будем держаться подальше от Несса… и всех остальных. К несчастью для ваших тетушек и вашего ателье, я совершенно не желаю привлекать к нам внимание.

– Почему?

Он вздохнул:

– Сложно объяснить.

– Вы не хотите, чтобы вас связывали с Нессом.

– Да.

– Тогда какова ваша цель?

– Мы с вами будем танцевать. Я хорошенько рассмотрю всех, кто явится на этот бал, а потом мы прогуляемся в гардеробную.

Согласно билетам, им полагались места за столом возле сцены, рассчитанным на восемь гостей. Там уже сидели конгрессмен по фамилии Суини и его супруга Мари, в выговоре которой слышались отзвуки ирландского происхождения. Она то и дело бросала на Майкла беспокойные взгляды, словно на лакомое, но вредное для здоровья кушанье. Конгрессмен не обращал на них никакого внимания и был поглощен разговором с сидевшим по левую руку от него католическим епископом и с господином по фамилии Хигби, семья которого владела одноименным универмагом на Главной площади. Хигби сидел справа от Дани, его жена Констанс занимала место между ним и своей незамужней дочерью – подразумевалось, что та составляет пару епископу, явившемуся в одиночестве.

Констанс сделала все возможное, чтобы собравшиеся за столом познакомились и обменялись любезностями. Мэлоун представил их как Майка и Даниелу Кос, словно они были женаты и фамилию Кос носил он сам, но не стал объяснять, почему они здесь и кто их пригласил. После пары глотков шампанского и быстрого, вымученного знакомства с соседями по столу он поспешил увести Дани в центр зала и увлек ее танцевать.

– Неужели вы умеете все на свете? – спросила она, когда он непринужденно повел ее за собой.

Казалось, он точно знал, что делает, и ей оставалось только двигаться ему в такт.

– Я не слишком хорошо шью и не стал бы танцевать линди-хоп, – прошептал он, прижавшись к ее уху губами.

Она рассмеялась. От его непосредственности на сердце у нее стало легко.

– К тому же руки у меня не волшебные, – прибавил он, но его рука, чуть касавшаяся ее спины, казалась ей едва ли не чудодейственной.

– Волшебные руки?

– Вы словно древний оракул.

Она улыбнулась, не зная, можно ли счесть это за комплимент.

– Мне казалось, что оракулы много спали, скупо отвечали на вопросы, которые им задавали, и брали за это немалую плату.

Он осклабился:

– Да, с вами у них мало общего.

– Вот именно.

– Но вы всегда казались мне порождением древности.

– Это хорошо? – прошептала она. Ей бесконечно нравилось говорить с ним вот так, прижимаясь щекой к щеке, чувствуя, что все остальное отступило на задний план.

– Разве не вы говорили мне, что все прекрасные вещи в этом мире стары? – тихо напомнил он. – Вы древняя. И мудрая. И знаете, кто вы. Это восхищает меня куда больше, чем ваш талант.

– Но разве вы не знаете, кто вы?

– Знаю.

– Тогда отчего вас восхищает, что и я тоже знаю?

– Вы знали это всегда, а мне пришлось потрудиться, чтобы понять, – объяснил он и снова закружил ее в танце.

Она больше не замечала ни бального зала, ни музыки, ни именитых гостей. Когда на следующий день тетушки стали расспрашивать ее о том, как прошел этот вечер, она сумела вспомнить одного только Майкла, то, как его рука лежала у нее на спине, как он прижимался щекой к ее волосам, как все вокруг было пронизано его ароматом. Был лишь Майкл и чувство, что он легко скользит по бальному залу и что ей легко у него в объятиях. Память сохранила только эти воспоминания.

* * *

Он позволил себе забыть и о прошлом, и о настоящем. Забыть о том, что ему придется взяться за новое дело, двинуться к новой цели, о том, что он не принадлежит сам себе. Он не был ни молод, ни полон надежд, ни даже свободен. Но в зале звучала чудесная музыка, по телу теплой волной разливалось выпитое шампанское, а в его объятиях была красивая женщина.

Мысли его не перескакивали с одного на другое, глаза не рыскали по сторонам. Он просто двигался в танце и, прижимая Дани к себе, наслаждался плавностью их движений и шелестом ее платья. Нет, он скорее не забыл, а, наоборот, вспомнил. Он разрешил себе вспомнить, что такое настоящая жизнь.

Он пытался оставаться прежним Мэлоуном, но она умела его рассмешить. Он пытался себя удержать, но очертя голову бросался вперед. Он брал себя в руки, отходил в сторону, но тут же мчался обратно к ней. И нет, он не мог сохранять хладнокровие. И твердость. Не мог сказать «нет» или даже «возможно». Только «Хорошо, Дани», «Конечно, Дани», «Да, Дани», «Пожалуйста, Дани». А хуже всего было, что он не мог отыскать тот самый страх, который утратил, здоровый страх, который предупреждает о том, что тебя ждет боль, из-за которого ребенок не касается горячей плиты и, взбираясь на дерево, не лезет слишком уж высоко. Но страх исчез, и теперь он парил над землей, и глядел вниз, и знал, что он упадет, что, быть может, даже погибнет, но ему… было на это плевать.

И он танцевал в блаженном неведении, пока Дани не подняла к нему лицо и не сказала, что в зал вошел Элиот. Элиот явился один. И зал загудел. Мэлоун неохотно взглянул на толпу, отыскал в ней тех, кого знал. Элиот обменялся рукопожатием с мэром Бертоном – тот сидел за три столика от конгрессмена Суини. Мэлоун не знал, как получилось, что им с Дани достались места за столиком конгрессмена, но уж лучше сидеть с Суини, чем с Нессом. Билеты он получил от Несса и опасался, что из-за этого их усадят за один стол.

Мэр Бертон, довольно обходительный человек, был из тех солидных, степенных политиков, к которым никто не питает ни ненависти, ни любви. Для таких всегда отыскивалось подходящее место. Но со временем стало ясно, что честолюбия у Бертона не меньше, чем у других. Мэлоун напомнил себе, что спокойную вежливость мэра не стоит принимать за отсутствие всяких амбиций.

Конгрессмен Суини, бывший судья, уже довольно давно работал в конгрессе. Мэлоуну он напомнил одного из тех смутьянов-ирландцев, ровесников его собственного отца, что сидели за столами в Америке и рассуждали о свободе Ирландии, о семи веках зависимости от британской короны и об истинных патриотах своей страны, но ни за какие коврижки не согласились бы вернуться на родину. То была идентичность. Люди нуждались в ней. Но основу такой идентичности составляли лишь тоска по далекой, незнакомой стране и желание быть среди подобных себе.

Суини не походил ни на Майкла Коллинза, ни на Имона де Валеру, но дергал за те же струны и использовал схожую тактику. Мэлоуну до этого не было дела, но попадаться на его удочку он не собирался. Он понимал, что политика обычно сопряжена с махинациями и безграничным своекорыстием.

Он считал, что, возможно, как раз из-за этого ему так симпатичен Элиот. Тот как раз обходил зал и обменивался обязательными рукопожатиями, но при этом походил на ребенка, который пришел на церковный праздник. Назавтра о нем будут трубить все газеты, ведь он явился на бал без дамы.

– Бедный Элиот, – прошептала Дани, и он притянул ее к себе, притворившись, что громкая музыка мешает расслышать ее слова.

– Да уж. Бедный Элиот, – согласился он. – И все же никто лучше Несса не знает, как все работает. В Чикаго он так ловко обихаживал репортеров. В газетах ведь тоже идет собственная война. Есть снимок, на котором он с топором в руках готовится выбить дверь винокурни. Он знал, что ему нужно показывать свою работу под определенным углом, умел рассказать ровно то, что хотел увидеть в прессе. Победа за тем, кому подчиняются газетчики. Несколько раз это оборачивалось против него, и он попадал в переплет. И все же в этой войне он чаще выигрывал, чем проигрывал. Не знаю, правда, чем все закончится здесь.

– А как же вы? Вас когда-нибудь фотографировали репортеры? Вы рассказывали газетчикам о своих героических подвигах?

– Нет. И это к лучшему. В ином случае я не смог бы делать свою работу. Внимание прессы почти не дает Элиоту заниматься делом.

– Героям достается сильнее, чем всем остальным? – проговорила она.

– Элиот никогда не брал взяток и потому стал легендой. Он установил для себя самого недостижимый стандарт, и из-за этого другие политики стали выглядеть дурно. Они ему этого не простили.

– Мне кажется, втайне все просто обожают злодеев. Если где-то рядом бродит злодей, человеку легче почувствовать себя героем. Вот почему Мясника никак не могут поймать, – задумчиво протянула она.

– И за эту догадку вам достается золотая медаль.

– Но ведь так и есть. Людям, собравшимся здесь, Мясник вовсе не угрожает, – оживившись, продолжала она. – В ином случае… его бы уже давно упрятали за решетку. Благодаря Мяснику политики сотрясают основы и будоражат толпу. Но их самих это вовсе не занимает. Он их не волнует. Наоборот, он им даже полезен.

– Ах, Дани. Теперь вы говорите прямо как я. Боюсь, я на вас плохо влияю, – прошептал он, закружив ее, а потом притянул обратно к себе. До конца песни они больше не сказали ни слова и лишь покачивались в такт музыке. Оркестр играл «Милую Лейлани» Бинга Кросби – эта мелодия ему даже не нравилась. Зато как же ему, черт возьми, нравилось танцевать с Дани.

Он вдруг понял, что, сам того не заметив, подменил слова в этой песне. Милая Даниела. Милая Даниела.

Конечно, он чувствовал себя идиотом, но эти слова засели у него в голове.

Песня закончилась, и, пока приглашенные хлопали музыкантам, монашки из больницы Святого Алексиса потянулись на сцену. Значит, сегодня танцев больше не будет. По крайней мере, у них с Дани. Наступает время речей и выкручивания рук, а значит, пора шпионить.

* * *

– Мы каждый год собираемся в этом зале, в этой больнице, в этом городе, чтобы поддержать учреждение, созданное силами и верой двух добрых монашек. Они поистине сумели претворить в жизнь заповедь «Возлюби ближнего своего». В больнице Святого Алексиса всегда принимали каждого страждущего. Здесь всех считают своими ближними. Всех ценят. Здесь заботятся о каждом, кто нуждается в помощи, вне зависимости от его положения в жизни, – провозгласил конгрессмен Суини.

Майкл подхватил со стола два бокала с шампанским, и Дани чересчур быстро выпила весь свой бокал. В шампанском ей нравились пузырьки и не нравился вкус, но после танцев очень хотелось пить.

– В этой больнице работали члены моей семьи, – рокотал конгрессмен Суини, когда они выходили из зала, направляясь к гардеробной. Майкл был прав, в это время там никого не было.

Посреди стойки красовался колокольчик – на случай, если кто-то из гостей решит раньше времени покинуть бал. Мэлоун отодвинул колокольчик в сторону и одним плавным движением перемахнул через стойку.

Дани ахнула.

Он перегнулся через стойку, обхватил ее руками за талию и велел:

– Подпрыгните на счет три.

Она подпрыгнула на счет три, и он перекинул ее через стойку, словно Фред Астер, танцующий с Джинджер Роджерс.

– А если нас здесь увидят? – спросила она, когда он поставил ее на пол посреди гардеробной.

– Мы притворимся, что решили уединиться. И точно не будем первой в мире парочкой, улизнувшей с благотворительного мероприятия в гардероб.

Уединиться?

– Вы слишком верите в меня, Майкл, – озабоченно проговорила она, подходя вслед за ним к стойкам с верхней одеждой. – Тут так много пальто. Их сотни. – После шампанского и танцев она ощущала во всем теле чудесную мягкость. Ей казалось, что сосредоточиться она точно не сможет. Особенно после того, как он намекнул, что их прикрытием будет желание уединиться. Что-то в его улыбке подсказало ей, что он и сам нетвердо стоит на ногах. Он нравился ей таким – он вел себя раскованнее, свободнее, его печальные глаза уже не казались такими печальными, а губы, всегда мрачно поджатые, чуть разжимались.

– Да, надежды мало. Но вы не волнуйтесь, – успокоил ее он. – Нам не нужны женские пальто и шляпы. Только мужские. Просто касайтесь и двигайтесь дальше, Дани. Одно касание – и все.

– Что я ищу?

– Вы ищете доктора Фрэнка. – Он снова был прежним Майклом. Мрачным и собранным. Она не удивилась его преображению. От мысли о докторе Фрэнке у нее тоже вмиг прояснилось в голове.

Она пошла вперед, мимо ряда пальто, проводя по ткани рукой. Отвороты на груди ближе к сердцу, зато ткань на плечах и на спине постоянно соприкасается с телом. Если нужно действовать быстро, то правильнее будет сосредоточиться именно на плечах.

Ей показалось, будто перед ней замелькали, сменяя друг друга, игральные карты, среди которых ей нужно было отыскать джокера. Цвета, имена, страхи, тревоги. Планы лечения, антисептики, швы, бессонница.

– Вы правы. Большинство этих мужчин врачи.

– Я же говорил.

Карин Слотер

Она продолжала ходить между рядами пальто. Мэлоун шагал за ней, следя, чтобы они ничего не пропустили, и время от времени оглядываясь на стойку.

Осколки прошлого

Проверив целых четыре ряда и ничего не обнаружив, она вдруг почувствовала, как вздрогнули ее пальцы. В какой-то момент она начала класть ладонь на плечо каждого нового пальто, стараясь накрыть как можно больше ткани. Она ощутила краткий укол, словно ее кольнули чем-то холодным, остановилась, вернулась назад, снова потянулась к тому же пальто.

В этот миг зазвенел колокольчик. Динь-динь-динь-динь.

Посвящается моим ребятам с Парада
– Нам пора. – Мэлоун обхватил ее за талию и потянул за ряды нумерованных стоек с одеждой. Там они могли спрятаться от тех, кто сейчас ждал у стойки, но не от гардеробщика – если, конечно, тот собирался вернуться.

Колокольчик бренчал все настойчивее. Тот, кто стоял у стойки, явно терял терпение.

– Мой номерок у тебя, Мари?

– Нет, Мартин, не у меня. Хотя я предлагала его забрать, – терпеливо напомнила Мари.

– И забрала! Видишь, вот он, – победительно заявил он.

Я — никто. А ты — тоже таков? Значит, нас пара таких чудаков. Но — тсс, ни слова об этом: не то нас осудят всем светом. Как тошно быть важной особой, и весь июнь, не устав, твердить свое имя болотам к восторгу млеющих жаб[1]. Эмили Дикинсон
– Это не твой. Это номерок Фрэнсиса. Свой ты мне не давал. Проверь в кармане пиджака.

Karin Slaughter

Динь-динь-динь-динь.

– Если мы сейчас не уедем, застрянем в пробке. Где этот чертов номерок? И где гардеробщик?

PIECES OF HER

Мэлоун увлек Дани за другой ряд пальто, и в это мгновение из-за двери в дальнем углу гардеробной показался дородный мужчина во фраке. Он поспешил на призывное треньканье колокольчика. За ним густым шлейфом тянулся табачный запах, к подошве ботинка прилип кусочек туалетной бумаги.

Copyright © 2018 by Karin Slaughter. All rights reserved.

Динь-динь-динь.

Published by arrangement with Harper, an imprint of HarperCollins Publishers

– Сказал речь и сделал ноги, – шепнул Мэлоун. – Что ж, тут я с ним вполне солидарен.



– О ком вы? – прошептала она в ответ.

Мэлоун стоял неподвижно, прислушиваясь к разговору у стойки.

© Масленникова Т., перевод на русский язык, 2021

– Прошу прощения, конгрессмен, – произнес гардеробщик, – но… мне никак не обойтись без вашего номерка. Без него я не смогу отыскать ваше пальто.

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

– Оно висит рядом с пальто моей супруги. А у нее есть номерок. – Тук, тук, тук. – Вот он, берите. И прихватите мои серое пальто и черную шляпу, они висят по соседству.

* * *

– Но, сэр… мы не всегда вешаем одежду супругов рядом друг с другом.

– Ладно. Мари, иди с ним, – велел конгрессмен. – Раз он боится отдать мне чужие вещи.

Дорогие читатели,

Гардеробщик протестующе булькнул было, но тут же передумал.



– Хорошо. Мадам, прошу вас, пройдите со мной, – пригласил он. Послышался скрип открывающейся двери, шелест женской юбки. Мэлоун замер, не выпуская руку Дани, пытаясь понять, в какой ряд двинется гардеробщик.

– Вот же черт, – пробормотал он, когда служитель свернул прямо к ним.

Случалось ли вам смотреть на человека, которого вы знаете лучше всех на свете, и спрашивать себя: а что на самом деле скрыто у него внутри? Действительно ли он тот, кем кажется?

Тот остановился так резко, что Мари Суини с недоуменным возгласом уткнулась ему прямо в спину.

Меня всегда поражало, что наша жизнь зачастую держится на секретах и лжи, и поэтому главный вопрос этой книги таков: можно ли знать кого-то целиком и полностью?

– Вам нельзя здесь находиться, – забормотал гардеробщик, переводя взгляд с Мэлоуна на Дани, и принялся одергивать свой фрак с таким видом, словно готовился свистнуть в свисток или включить сигнал тревоги. Мари Суини выглянула у него из-за спины и от изумления разинула рот.



– Я хотел забрать свою шляпу. Вас не было на вашем рабочем месте. Я устал ждать, – проговорил Мэлоун таким мрачным тоном, что гардеробщик невольно отшатнулся от него и наступил прямо на подол зеленого платья Мари Суини.

Надеюсь, вам понравится,

– Ох, боже мой. Ах, – проговорила она, оттолкнула беднягу от себя и уныло уставилась на оборванный край подола.


Карин Слотер


Мэлоун шагнул вперед и снял свою шляпу с крючка прямо над головой гардеробщика. Тот поморщился.

– Вам повезло, что я сам ее отыскал. – Мэлоун надел шляпу на голову и выудил из кармана номерок. Он протянул его гардеробщику с таким видом, словно вручал судебный приказ. Лицо его сохраняло при этом самое бесстрастное выражение. Служитель взял номерок дрожащей рукой.

Пролог

– А теперь, если позволите, я советую вам попросить прощения у миссис Суини, – с насмешливой ухмылкой продолжил он, взял Дани за руку и, обогнув гардеробщика, двинулся к выходу.

Долгие годы — даже тогда, когда она его еще любила, — какая-то часть ее ненавидела его, как по-детски ненавидишь то, что не можешь контролировать. Он был упертым, тупым и привлекательным, что компенсировало чертову тучу ошибок, которые он постоянно совершал. Причем одних и тех же ошибок, снова и снова. Действительно, зачем браться за новые, если старые прекрасно работали на него?

– Мэм, – любезно произнес он, проходя мимо жены конгрессмена, и коснулся полей своей шляпы.

А еще он был очаровательным. В этом и заключалась проблема. Он мог очаровать ее. Потом вывести из себя. Потом снова очаровать, так что она уже не понимала, был ли он змеем или змеей была она, а он был заклинателем.

– Бога ради, да что там такое творится? – взвыл конгрессмен Суини, когда они приблизились к стойке, и стукнул ладонью по колокольчику.

Так что он плыл по волнам своего очарования и своей жестокости, причиняя людям боль, и находил себе новые увлечения, оставляя обломки прежних за бортом.

На этот раз Мэлоун обошелся без ловких прыжков. Он просто отворил дверцу слева от стойки и вывел Дани из гардеробной тем же путем, которым в нее попала Мари Суини.

А потом внезапно его чары перестали работать. Трамвай сошел с рельсов. Поезд остался без машиниста. Ошибки стали непростительными, и в конечном счете было уже невозможно закрыть глаза на повторную оплошность, а та же оплошность, допущенная в третий раз, повлекла за собой тяжкие последствия: чья-то жизнь оборвалась, был подписан смертный приговор, что в результате едва не привело к потере еще одной жизни. Ее жизни.

– Сэр, мне понравилась ваша речь, – сказал он конгрессмену, на миг замедлив шаг. – В ней чувствовалась такая сила. Мои предки тоже родом из Мейо. – Он произнес что-то по-гэльски и подмигнул, словно у них был какой-то общий секрет.

Суини кашлянул, прочищая горло:

Как она могла по-прежнему любить того, кто пытался ее уничтожить?

– Да, да. Прекрасно. Спасибо.

Пока она оставалась с ним — а она еще очень долго по собственной воле оставалась с ним, когда он уже катился по наклонной, — они вместе боролись против системы. Приюты. Неотложки. Интернаты. Лечебницы для душевнобольных. Грязь. Сотрудники, которым наплевать на пациентов. Санитары, которым только дай потуже затянуть ремни смирительных рубашек. Медсестры, которые делают вид, что их это не касается. Доктора, которые раздают таблетки направо и налево. Моча на полу. Экскременты на стенах. Запертые вместе, больные злобствуют, терзаются, кусаются и дерутся.

– Но ведь ваши предки не из графства Мейо, – прошептала Дани, когда они отошли подальше от конгрессмена. – Вы говорили, что ваш отец был родом из Дублина, а мать – из Белфаста. Это никакое не графство Мейо.

Но по-настоящему его воспламеняли не окружающие несправедливости, а яркие искры ярости. Новизна очередного дела. Возможность что-то изничтожить. Угроза насилия. Обещание славы. Их имена в свете огней. Праведные деяния на устах школьников, которые будут изучать их на занятиях, посвященных великим преобразованиям.

– Я решил его поддразнить, Дани. Вы ведь знаете, что здесь, среди кливлендских ирландцев, графство Мейо – своего рода символ объединения. Когда Суини нужны голоса, он вспоминает о своих предках.

– Что вы ему сказали?

«Пенни, никель[2], десятицентовик, четвертак, долларовая купюра…»

– Имиг лат, омадон.

Но кое-что она скрывала, в одном прегрешении никогда не могла признаться: первую искру зажгла она.

– Да, но что это значит?

– Я назвал его дураком и велел… м-м, – он кашлянул, – убираться куда подальше.

Она всегда верила — страстно, с глубокой убежденностью, — что единственный способ изменить этот мир — это его уничтожить.

– Но ведь он вас поблагодарил, – удивилась она.

20 августа 2018 года

– Лишнее доказательство того, что он и правда дурак. Он не дает Элиоту никакой жизни.

– И-миг лат о-ма-дон, – прошептала она, будто бы пробуя на вкус эти слова. – Мне нравится.

Он тяжело вздохнул, словно понял, что научил ребенка ругаться, словно она вновь подтвердила, что он дурно на нее влияет.

– Кстати, я думала, что, если нас обнаружат в гардеробе, мы притворимся, что искали уединения, – сердито заметила она. – И теперь чувствую себя жестоко обманутой.

Мэлоун громко расхохотался.

1

— Андреа, — начала ее мать. Затем, исполняя просьбу, которую до этого слышала примерно тысячу раз, поправила себя: — Энди.

23

За завтраком Маргарет напомнила ему, что сегодня день стирки, и он послушно выставил в коридор свою корзину с грязным бельем. В доме было сыро и слишком тепло, так что он распахнул у себя окна, чтобы проветрить комнату.

— Мам…

Точно так же поступили все остальные обитатели дома, и теперь звуки долетали до него и из-за двери, и с улицы: разговоры в магазине, стук швейных машинок в мастерской, громыхание и шипение утюга, которым орудовала Маргарет. Пестрый гул дома, все жители которого были заняты своим делом, мешался с пением птиц, доносившимся со двора, и с шумом уличного движения, создавая чудную симфонию. Это звучание жизни успокаивало Мэлоуна, пока он в который раз изучал своих мертвецов.

— Дай мне сказать, дорогая. — Лора сделала паузу. — Пожалуйста.

Он услышал, как Дани вышла из магазина, зашагала по коридору, и его внимание вмиг переключилось. Он узнал ее легкую поступь, цоканье ее небольших каблуков. Наступило время обеда, но она не стала подниматься по лестнице. Он и сам подумывал сделать перерыв, но не был уверен, что сможет есть. Поднявшись из-за стола, он сунул в рот мятный леденец из конфетницы, которую принесла ему Дани. С тех пор как он признался, что любит сладкое, она постоянно пополняла его запасы конфет.

Энди кивнула, готовясь к лекции, которую ждала уже давно. Сегодня ей официально стукнул тридцать один год. Ее жизнь находится в стагнации. Ей нужно начать самой принимать решения, вместо того чтобы позволять жизни принимать их за нее.

Мятные леденцы тоже успокаивали.

Тут Лора сказала:

Все утро он провел, изучая отчет коронера и составляя список того, что знал о последней жертве Безумного Мясника. Отчет опубликовали накануне, поздно вечером. В графе «официальная причина смерти» по-прежнему стоял прочерк, но в качестве вероятной причины указывалось ранение шеи, сопровождавшееся обширной кровопотерей, – иными словами, обезглавливание.

— Это моя вина.

В понедельник под мостом на Западной Третьей улице из реки выловили джутовый мешок. На мешке значилось: «Картофель Уил-Брэнд», город Бангор, штат Мэн. Целых сто фунтов картофеля. Но мешок соврал: весил он вовсе не сто фунтов, да и картофеля в нем не было. В нем лежали две половины расчлененного женского туловища, бедро и ступня левой ноги, той самой, которую выловили в апреле.

Энди почувствовала, как ее крепко сжатый рот раскрывается от удивления.

Его вдруг осенило. Раньше он об этом даже не думал. Многие жертвы – или части их тел – находили в мешках из джута. Дани ни разу не касалась этих мешков. Если она могла что-то прочесть по одежде из кожи, то наверняка могла что-то увидеть на джутовой материи. Правда, некоторые мешки долгое время пролежали в воде, а значит, прочесть их будет сложнее. Вряд ли они расскажут о жертвах, но вполне могут подсказать хоть что-нибудь об убийце.

— Что твоя вина?

Из коридора снова послышались шаги Дани, на этот раз быстрые, суматошные, от прачечной к его комнате, словно он силой собственных мыслей вызвал ее к себе. Она трижды быстро стукнула в его дверь.

— Что ты здесь. Заперта здесь, как в ловушке.

Он заставил себя отвлечься от нестерпимой жажды увидеть ее. Жаркое, сладкое желание разливалось по его телу, но он усмирил свое сердце и постарался собраться. После бала в больнице он вел себя осторожно. Или, по крайней мере, старался. Воскресная месса, морг и работа помогали ему держать себя в рамках приличия.

– Майкл? – Приглушенный дверью голос прозвучал так, словно она задыхалась от нетерпения.

Энди развела руками, показывая на дайнер[3].

– Входите, я здесь. – Он отметил, что произнес эти слова неприветливым тоном. Но лучше так, чем возбужденно. Она нерешительно просунула голову в дверь.

— В «Райз-энд-Дайн»?

– Я не вовремя? – Она и правда едва переводила дыхание.

Взгляд матери проделал путь от макушки Энди к ее рукам, которые снова нервно гуляли по столу. Грязные каштановые волосы убраны в небрежный хвост. Темные круги под усталыми глазами. Ногти обкусаны до мяса. Косточки на запястьях выступают, словно корабельные носы. Ее кожа, обычно бледная, теперь приобрела цвет воды из-под сосисок.

Он сунул руки в карманы и помотал головой:

Ее рабочая одежда даже не входила в перечень несовершенств. Темно-синяя форма висела на Энди, как мешок. К карману пришит жесткий нагрудный знак серебристого цвета — герб Белль-Айл с пальмой, окруженный надписью: «Диспетчерская служба полиции». Вроде полицейская, но на самом деле нет. Вроде взрослая, но не совсем. Пять ночей в неделю Энди вместе с четырьмя другими женщинами сидит в темной отсыревшей комнатушке, отвечает на звонки по телефону 911, проверяет номера автомобилей и водительских прав и присваивает коды новым делам. А потом, примерно в шесть часов утра, она крадучись возвращается в дом своей матери и спит бо́льшую часть дня.

– Нет, Дани. Прошу вас.

— Мне вообще не стоило позволять тебе сюда возвращаться, — сказала Лора.

Щелкнув замком, она заперла за собой дверь и привалилась к ней. Комната наполнилась запахами отбеливателя и мыльной стружки: Дани держала в руках аккуратную стопку его постиранных маек. Локоны, уложенные в прилежные волны, обрамляли ее лицо и ниспадали до плеч. На ней было простое коричневое платье с узкими лацканами, которые сходились на груди к поникшему банту. Чтобы не выглядеть слишком броско, она перехватила платье в талии тоненьким поясом, но ткань казалась поблекшей после множества стирок, хотя коричневый цвет по-прежнему придавал ее коже мягкий и теплый оттенок. А может, дело было вовсе не в платье. Щеки у нее розовели, она задыхалась, грудь поднималась и опадала так, словно она обежала целый квартал, а не примчалась из прачечной к нему в комнату.

Энди сжала губы. Она уставилась на остатки яичных желтков в своей тарелке.

Он хмуро взглянул на нее:

– Вы что-то нашли?

— Моя милая девочка. — Лора потянулась к ее руке на другом конце стола, ожидая, пока она поднимет взгляд. — Я выдернула тебя из твоей жизни. Мне было страшно, и я думала только о себе. — На глаза матери навернулись слезы. — Это неправильно — так сильно в тебе нуждаться. Я не должна была так много у тебя просить.

Она без единого слова протянула ему его майки, и он, не понимая, в чем дело, забрал их. Они стояли вдвоем в запертой комнате, но, казалось, она все равно никак не может подобрать нужные слова.

– Я прошу Маргарет складывать ваши вещи, чтобы я не… чтобы не нарушать… ваше право на личную жизнь. Но она кое-что пропустила.

Энди замотала головой. Она снова вернулась к своей тарелке.

– О нет, – охнул он. – Что на этот раз?

— Дорогая.

Она подняла на него глаза, моргнула, сглотнула, и он заметил, как у нее на шее, под шелковой кожей, бьется тонкая жилка. Черт, ну и картина.

Энди продолжала мотать головой, потому что единственной альтернативой было заговорить, а это значило сказать правду.

– Вот эта, на самом верху? – Она махнула рукой в направлении стопки маек.

– Что с ней? – выдавил он.

Мать не просила ее вообще ни о чем.

– Наверное, вы надевали ее вечером в ту субботу. Но Маргарет ее пропустила. Она так и лежала в корзине для грязного белья. Нестираная.

Три года назад Энди шла к своему дерьмовому четырехэтажному дому без лифта в Нижнем Ист-Сайде, ужасаясь перспективе провести еще одну ночь в однокомнатной халупе, которую она делила с тремя другими девушками, ни одна из которых ей особенно не нравилась. Все они были моложе, симпатичнее и большего достигли. Тогда и позвонила Лора.

– М-м, – только и сказал он. Но он наконец-то все понял. Она шпионила.

— Рак груди. — Лора не шептала и не подбирала слова, а перешла сразу к делу в своей обычной спокойной манере. — Третья стадия. Хирург удалит опухоль, после чего, пока я буду под наркозом, проведет биопсию лимфатических узлов, чтобы оценить…

– Я просто хотела отнести их вам. И корзину тоже. Но… корзину я, кажется, забыла. Я хотела вам что-то сказать.

– Хорошо.

Лора продолжала говорить о том, что ее ждет, несколько отстраненно углубившись в научную специфику, которая прошла совсем мимо Энди, чьи способности обрабатывать вербальную информацию моментально атрофировались. Она лучше расслышала слово «грудь», чем «рак», и тут же представила роскошный бюст матери. Впихнутый в скромный закрытый купальник на пляже. Выглядывающий из декольте на тематическом шестнадцатом дне рождения Энди, где все должны были одеться как персонажи «Гордости и предубеждения». Заключенный под мягкими чашечками и выступающими косточками ее «ЛедиКомфорт Бра», когда она сидела на кушетке в своем кабинете и работала с пациентами, страдающими нарушениями речи.

– Но теперь не могу вспомнить, что именно.

– Не можете вспомнить?

Лора Оливер не выглядела секс-бомбой, но она всегда была, как выражаются мужчины, очень хорошо сложена. Или, может, так выражались женщины — когда-то в прошлом веке. Лора была не из тех, кто всегда носит макияж и жемчуг, но она не могла выйти из дома, если ее короткие седые волосы не были аккуратно уложены, льняные брюки не были накрахмалены до хруста, а нижнее белье не было чистым и не держало форму.

– Нет. – Она помотала головой и облизнула губы.

Энди обычно с трудом удавалось покинуть квартиру. Ей постоянно приходилось за чем-то возвращаться: за телефоном или за пропуском на работу, а однажды даже за кроссовками, потому что она вышла из дома в тапочках.

– Зачем вы заперли дверь? – спросил он, начиная догадываться. Его сердце догадалось обо всем первым. И тело тоже. За запахом отбеливателя и мыла крылось что-то еще. Он положил майки на свой комод.

Она подошла к нему чуть ближе и остановилась, но не ответила на вопрос.

Когда люди в Нью-Йорке спрашивали Энди, какая у нее мама, она всякий раз вспоминала, что́ Лора говорила о собственной матери: «Она всегда знала, где лежит крышка от каждой кастрюли».

– Что вы увидели, Дани? – Он шагнул к ней.

Энди было лень даже закрыть сумку на молнию.

– Я увидела себя. Такой… какой вы видели меня в ту субботу. Вам понравилось, как я выглядела.

– Чтобы узнать об этом, вам понадобилась моя майка?

Лора порывисто втянула воздух, и на расстоянии в более чем тысячу километров только этот звук в телефонной трубке выдал, как ей непросто.

Она подошла еще ближе, так, что теперь их разделяло всего несколько сантиметров. Но она не коснулась его, а он не коснулся ее.

— Андреа?

– Я не умею читать мысли мужчин. Мысли людей. Только ткань. Но вы думали… думаете… что я красивая. И вы… я очень вам нравлюсь, – мягко, но решительно проговорила она, словно не сомневалась в том, что увидела. Он решил, что она увидела куда больше, чем просто его восхищение.

Слух Энди, полный нью-йоркского шума, снова сфокусировался на голосе матери.

Жар, разливавшийся по его телу, взревел и взорвался, словно бойлер в подвале.

Рак.

– И это все? – Он старался говорить очень спокойно.

Энди попыталась прочистить горло. Но не смогла издать ни звука. Это был шок. Это был кошмар. Это был неконтролируемый страх, ведь мир внезапно перестал вращаться, и все неудачи, разочарования, ужасы жизни Энди в Нью-Йорке за последние шесть лет отступили, словно их снесло огромной волной цунами. То, что никогда не должно было выйти на свет, вдруг открылось.

Она кивнула, медленно подняла руки, положила их ему на грудь.

– И как вам кажется, что я чувствую прямо сейчас? – спросил он.

У ее матери рак.

– Не знаю. Я еще не оправилась после того, как держала в руках вашу майку. Я прижимала ее к лицу минут пять и только потом сложила и принесла вам, – призналась она. – Вы сердитесь на меня?