Джанис Парьят

Морской конек

A Luigi, tutto per te[1]
Таня Карвер

Песни мои, владычицы лиры,Какого бога,Какого героя,Какого мужа будем мы воспевать?[2]
Суррогатная мать

Janice Pariat

Seahorse

Предисловие

* * *

Старший следователь Филипп Бреннан хорошо знал, что такое зло. И не только потому, что сталкивался с ним в силу своих профессиональных обязанностей. Но даже он оказался не готов к встрече с такой безграничной жестокостью. В этом доме реки крови жутко контрастировали с игрушками и милыми детскими вещичками. Найти серийного убийцу и похитителя младенцев стало для Бреннана делом чести. Но кто он, жестокий преступник, зверски расправляющийся со своими жертвами? Как его найти? Опытный следователь даже предположить не мог, что цепочка преступлений — следствие… любви, желания любить и быть любимым. Этот человек выбрал страшный, извращенный путь к счастью и радости, которых был лишен. А корни этого преступления уходят в… детство.

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

В понимании любого нормального человека семья — воплощение тепла, любви, уюта, доброты и понимания. А для ребенка это единственное убежище, единственное место, где его поймут и помогут. И как страшно, когда родной дом становится капканом для маленького человека, ловушкой, которую он не может покинуть, потому что — вопреки всему — надеется… Надеется, что его все же поймут и полюбят…



Copyright © by Janice Pariat, 2014

Волна самых противоречивых чувств захлестывает с первых страниц романа. Читать книгу без содрогания невозможно. Напряжение растет от главы к главе, даже когда кажется, что ничего ужаснее случиться уже не может. Страх, удивление, вера в чудо, отчаяние и надежда сменяют друг друга. Шокирующие подробности, неожиданные повороты сюжета не дают отложить книгу даже на минуту. По накалу страстей и динамизму роман не уступает блокбастерам «Пила», «Молчание ягнят» и «Семь».

By agreement with Pontas Literary & Film Agency

© Смирнова А., перевод на русский язык, 2021

Таня Карвер — это общий литературный псевдоним Мартина и Линды Уэйтс. Мартин всегда интересовался литературой, но долго не решался взяться за перо, отдавая предпочтение работе в театре и на телевидении. Линда работала в театре художником по костюмам. Творческий союз двух талантливых людей скоро перерос в семейный. Со временем Мартин оставил сцену и начал писать. Но первые пьесы, по словам автора, вызвали ужас даже у него самого. Тогда Мартин обратился к жанру триллера и вскоре стал популярным писателем. Его перу принадлежат девять романов, множество рассказов и статей для журналов. В 2005 году книга Уэйтса «Белая комната» была названа «The Guardian» одной из лучших книг года. Постепенно увлечение литературой передалось и Линде. Сначала она взяла на себя обязанности редактора, но затем все чаще стала предлагать свои варианты развития событий в произведениях, и наконец в «Суррогатной матери» супруги Уэйтс выступили равноправными соавторами. Их дебютный роман не оставит никого равнодушным.

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2021



Посвящается Дэвиду: спасибо за все


Благодарности

I

Спасибо Дэвиду Шелли, Талии Проктор и всем в издательстве «Литл Браун», кто так много трудился над этой книгой, а также Джейн Грегори, Стефании Гленкрос, Клэр Моррис, Джемме Мак-Донах, Тесс Барун и Терри Бланду из «Грегори энд Компани». Моя особая благодарность Илдико Ола и Крису Бьюс за аналитическую работу и красное вино. Весь фактический материал принадлежит им, все допущенные вольности — мои. И еще большое спасибо тем, кого я не могу назвать. Вы сами знаете почему.

Все начинается in medias res.

С центрального эпизода.

Часть первая

Что является отправной точкой, если не фабула? Она может брать начало в середине чьей-то жизни, или в конце, или где-то между ними. Как часто мы бываем обмануты излишней аккуратностью. Несмотря на то что линейные конструкции создают формы, не существующие в природе, – идеальный квадрат или четырехугольник, четкие девяносто градусов, – мы должны помнить о сакральности круга, даже несовершенного, такого, как наша Земля, наше Солнце, наши истории – последние имеют свойство расширяться. Их мы передаем из поколения в поколение. В этом – все.

Глава 1

И на этом – все.

В дверь постучали.

Так что я начну с того, как исчез Николас.

Клэр Филдинг и Джулия Симпсон удивленно переглянулись, и Клэр попыталась встать.

Минуту, когда я обнаружил, что он исчез, я помню так же точно, как будто это было вчера. Хотя, возможно, это не вполне корректное сравнение. Вчера может быть дальше, чем два года назад, чем семь или десять. Я не вспомню, что ел на ужин неделю назад, но это утро в моей памяти остается осязаемым, как прикосновение внезапной жары или обжигающего холода. Это вино, которое я пил так долго, что его вкус окрасил мои рецепторы.

— Сиди, — сказала ей Джулия. — Я сама открою. — Встав с дивана, она направилась через гостиную. — Наверное, Герайнт забыл что-то. Как обычно.

Клэр улыбнулась.

Стоял июль, но день только начинался, и воздух был еще мягким, и солнечные лучи, сверкавшие белизной по краям предметов, предупреждали, что будет жарко. Я приехал на вокзал Нью-Дели на рассвете, но даже в этот час он был битком забит снующими туда-сюда кули и спавшими на платформе семьями. Я поехал на такси домой, в свою комнату в северной части города, дороги были пустыми и тихими. Поехал через старый Дарьягандж, мимо широкого Радж Гата, мимо бледной ярости Красного Форта. Все казалось мне тронутым невообразимой красотой. После быстрого душа, смывшего грязь двухдневной поездки на поезде, я направился к бунгало Раджпура. Я торопился, поэтому срезал себе путь через лес. Подойдя к воротам, увидел, что охранника нет, нет и плетеных стульев, и столика на лужайке. По краям сада горели клумбы с раннецветущими африканскими маргаритками и выносливыми летними цинниями. Я помню, как поднимался по крыльцу, пыльный и осыпанный листьями, ощущая в сердце прилив чего-то похожего на любовь. Я толкнул дверь, она легко открылась. В бунгало было неподвижно и тихо, все на своих местах. Обеденный стол, сервированный, словно для призраков, расставленные тарелки и столовые приборы, гостиная, декоративные подушки, тщательно пропылесошенные ковры, композиция из засушенных цветов. Я направился прямо в спальню, ожидая найти Николаса спящим, запутавшимся в простыне, в своих снах. Терпеливый скрип вращающегося вентилятора над ним. Его запах в воздухе, сладкий и соленый запах с привкусом пота.

— Или передумал оставлять мне свой DVD с «Отчаянными домохозяйками».

Его там не было.

Джулия рассмеялась и вышла из комнаты. Клэр уселась поудобнее, откинулась на спинку дивана и снова улыбнулась. Потом оглядела подарки, лежавшие на журнальном столике. Детские ползунки. Книги по воспитанию детей. Мягкие игрушки. И открытки. Клэр считала, что читать их до рождения ребенка — плохая примета, но окружающие настаивали, поэтому она сдалась и постаралась забыть о своих сомнениях по этому поводу.

Кровать была заправлена с геометрической точностью. Его вещи – запасные очки, перьевая ручка, расческа – пропали с тумбочки. Я прошел по коридору в кабинет. За все месяцы, проведенные в бунгало, я никогда не видел его таким безликим, лишенным деталей – разбросанных по полу бумаг, шатавшихся стопок книг на столе. Я искал картину, всегда стоявшую рядом с книгами – женщина держит зеркало, – но ее тоже не было.

Она поерзала, стараясь отыскать место помягче и поудобнее устроиться на жестких пружинах со своим огромным животом. Она похлопала по нему ладонью. Улыбнулась. Уже недолго осталось. Натужно кряхтя, она наклонилась и взяла стакан с шипучим фруктовым напитком. Сделала глоток и поставила стакан на место. Потом взяла маленькие луковые бхаджи.[1] Она слышала массу страшных рассказов о женщинах, которые не могут ничего есть во время беременности, потому что их постоянно тошнит. Но только не Клэр. Здесь ей повезло. Возможно, даже слишком повезло. Она похлопала себя по животу, надеясь, что все место в нем занимает только ребенок, и зная, что это вовсе не так. Ей очень хотелось быть похожей на таких знаменитостей, как Пош или Анжелина Джоли, которые после родов буквально дня через четыре вернули себе прежнюю фигуру. Они, конечно, утверждают, что это все диета и физические упражнения, но она-то точно знала, что без пластического хирурга тут не обошлось. Реальная жизнь была другой, и Клэр понимала, что должна над этим работать. По-прежнему. Таково ее будущее. Она должна будет сначала прийти в форму, а затем начнет новую жизнь. Принадлежащую только ей и ее ребенку.

Лишь когда я добрался до веранды, во мне что-то раскололось, и он ворвался, страх, который ждал своего часа. Аквариум в углу, эта яркая и законченная вселенная, был пуст. Николас исчез летом 1999-го, когда мне было двадцать, и я второй год как учился в университете. Хотя, наверное, это тоже стоит переформулировать. Он не исчез.

Не было больше ни беспокойств, ни депрессии. Не было слез и ощущения безысходности. С этим было покончено, все было позади, как будто это происходило с кем-то другим. Было больно, да, но это того стоило. Очень даже стоило.

Он ушел.

Клэр улыбнулась. Возможно, когда-то она и была более счастлива, только не могла припомнить, когда именно. Одно она могла сказать с уверенностью: такой счастливой она не была уже очень и очень давно.

Кто скажет, что это одно и то же?

Она услышала непонятный шум из прихожей.

Сперва я, как безумный, искал записку, хоть какое-то письменное объяснение – приклеенное к зеркалу, к двери, к стене. Прижатое книгой или безделушкой, чтобы его не сдуло.

— Джулия?

А потом сел на веранде и стал ждать. Чего именно, до сих пор не понимаю.

Странные удары по стенам и по полу, какие-то толчки и шарканье. Как будто там кто-то играет в футбол или борется. Или отбивается.

За моей стеной была полка с небольшой коллекцией ракушек и камней, справа от меня – просторный диван, покрытый богато вышитым покрывалом. Рядом – высокая пальма арека с острыми, как ножи, листьями, тихо увядающими. Дневной зной яростно пробивался сквозь решетчатое окно-джали, свет становился тусклым и слепил. Я не включил вентилятор, не спрятался в тени.

Клэр охватила дрожь.

Позже, около полудня, устав сидеть в нависшей густой тишине, я ушел.

«О нет! Только не он, только не сейчас…»

На этот раз я проделал долгий путь, вернувшись в свою комнату в студенческом общежитии в университете Дели, брел вдоль главной дороги, желая, чтобы шум и движение как-то вернули меня к жизни. Чтобы все это, как бы банально ни звучало, оказалось лишь сном.

— Джулия…

Сперва мне показалось – это как в тот раз, когда я узнал о Ленни. Когда много месяцев назад услышал по телефону голос сестры, слабый и сдавленный: мне так жаль… были сложности…

На этот раз голос ее звучал на грани истерики. Клэр не могла скрыть своего испуга перед тем, что слышала, и тем, кто, как она полагала, производил весь этот шум.

Но это была не смерть.

Раздался глухой удар, и наступила тишина.

Потому что смерть оставляет после себя что-то: скромное имущество, нажитые пожитки, книги и украшения, расческу, зонтик. Ленни был моим другом, у меня остались его письма, его записи на пленку, его кассеты и – в глубинах шкафа у меня дома – его сложенная, выцветшая кожаная куртка.

— Джулия?

А Николас ушел так, будто его никогда не существовало. Ни одна жизнь не может просто оборваться и не оставить после себя отпечатков.

Ответа не последовало.

Но их не осталось. Сильный прилив обрушился на берег, смыл дочиста все следы.

С огромным трудом Клэр смогла встать с дивана. Она поднялась слишком быстро, и от этого у нее слегка закружилась голова. Она взяла с журнального столика свой мобильный и вышла из комнаты в прихожую. Она догадывалась, кого может здесь увидеть, и была готова позвать на помощь. Даже вызвать полицию, если это понадобится. Все, что угодно, лишь бы избавиться от него.

День прошел, как остальные. В комнате я разбирал вещи – носки в ящик, книги на полку, шлепанцы под кровать, – не чувствуя ни злости, ни отчаяния, лишь слабое, затянувшееся ожидание. Что-то еще должно было случиться, на этом не может все закончиться. Это не конец. Я получу письмо. Николас вернется. Кто-то постучит мне в дверь и скажет, что мне был звонок.

Она повернула за угол. И замерла с открытым ртом. К чему бы она себя ни готовила, но такого увидеть не ожидала. Такого ей даже в голову не могло прийти. Картина была ужасная. Слишком ужасная, чтобы ее сознание смогло воспринять это. Она никак не могла взять в толк, что здесь могло произойти.

Сообщение. Объяснение.

Взгляд ее скользнул на пол, и она увидела Джулию. Или то, что от нее осталось.

Этой ночью я лег спать, полный надежды.

— О господи…

И даже теперь порой просыпаюсь, чувствуя, как она обвилась вокруг моего сердца.

Потом она увидела чью-то фигуру, склонившуюся над ее лучшей подругой, и начала кое-что понимать. Она поняла, что ее собственная обычная жизнь закончилась вместе с тем стуком в дверь. А сейчас она переживает что-то совсем другое. Может быть, какой-то фильм ужасов. Кошмарный сон.

Нас формирует отсутствие. Места, которые мы не посетили, выбор, которого не совершили, люди, которых потеряли. Это как пространства между прутьями решетки, по которым мы переходим из года в год.

Человек тоже заметил ее. И улыбнулся.

Николас и Ленни, хотя находятся в разных мирах, неразрывно связаны. Они – по разные стороны диптиха, наполненного именами живых и мертвых.

Клэр увидела лезвие ножа. Блестящие капли крови, капающие на ковер. Она попыталась бежать, но ноги не слушались ее. Она попробовала закричать, но сигналы от мозга не доходили до ее губ. Она просто уронила свой мобильный и стояла, не в состоянии сдвинуться с места.

Может быть, поэтому люди и пишут.

Фигура направилась к ней.

Потому что мы всегда, постоянно, на грани потери, которую невозможно вообразить. И это осторожное расположение строчек – возможность сказать: «пусть это навсегда останется здесь».

Одно движение руки, и все вокруг покрылось мраком.

Все цело, и все застыло в неподвижности – сияющее, вечное.



Возможность бросить вызов памяти, смутной, склизко-скользящей, наполняющей настолько же, насколько и опустошающей. Складывая эти слова, я вспоминаю вот что.

Клэр открыла глаза и попыталась сесть. Но не смогла даже пошевельнуться. Ее глаза вновь закрылись. Веки казались тяжелыми. Очень тяжелыми. Она снова попыталась приподнять их, и ей это удалось. Но потом началась настоящая борьба, чтобы они снова не закрылись.

Впервые я увидел Николаса в комнате, напомнившей мне об аквариуме. Приглушенный свет, проектор, мигающий, как старая кинолента. Солнечный свет сочился сквозь занавески в зеленый полумрак. Воздух был холодным и приглушенным, где-то гудел кондиционер, задававший ритм дыханию и жизни. Шел разговор.

Она могла смотреть только вверх. Даже отвести взгляд в сторону не получалось. Она узнала потолок своей спальни. В комнате был включен верхний свет, который слепил ее. Она попробовала сощуриться, но ее тяжелые веки снова опустились. Она понимала, что это плохо, и снова заставила себя открыть глаза.

– Какие могли быть последствия? – спросил оратор. – Если бы Александр добился успеха? Если бы он без препятствий преодолел Индийский субконтинент в четвертом веке до нашей эры? Безусловно, невероятные социальные и политические изменения. Но я скажу, что наиболее впечатляющее влияние это оказало бы на другую сферу.

Она пыталась сообразить, что происходит. По потолку двигалась какая-то тень, большая и размазанная, как в старом черно-белом фильме ужасов. Она что-то делала, но Клэр не видела, что именно.

Я был поражен его формой. Его формами. Фигура, высеченная из света, росла, когда он приближался, и уменьшалась, когда уходил. Он улыбнулся.

Она вспомнила, что произошло. Фигура в прихожей, нападение. И Джулия. Джулия…

– На искусство.

Она открыла рот и попробовала закричать. Но не смогла. Ее охватила паника. Она была парализована. Находилась под действием наркотика. Она почувствовала, что глаза закрываются, и снова заставила их открыться. Это была настоящая борьба, самая тяжелая борьба в ее жизни, но она не могла позволить им закрыться. Клэр понимала, что если допустит это, то она погибла.

Я оказался здесь по случайному совпадению. Это был один из тех дрейфующих дней в кампусе, когда полдень отражал небо – бескрайнее и пустое. Я оставил своего соседа по комнате, Калсанга, стоять у окна и курить косяк. Как и деревья за окном, Калсанг состоял из веток, прутьев и переплетений. Длинноногий, длиннорукий тибетец с медленным, томным, как ленивое воскресенье, голосом. За глаза его звали Скалой – в честь Скалы Гибралтара; этот титул он получил за то, что неоднократно пытался сдать экзамен по химии и каждый раз проваливался. Он был странным образом рассинхронизирован с миром и был значительно старше меня.

Она пыталась пошевелить губами, произнести какие-то звуки, позвать на помощь. Ничего не получалось. И хотя в голове крик звучал пронзительно, — Клэр казалось, что она громко кричит не умолкая, — с ее губ срывалось лишь жалкое завывание, напоминавшее поскуливание щенка.

– Ты точно не хочешь? – он протянул мне изящно скрученный косяк. Я точно не хотел. Меня ждала лекция. О Сэмюэле Беккете и символизме. Это, возразил Калсанг, еще больший повод принять его предложение.

Она заметила, что тень на потолке передвинулась.

«Нет, не надо… оставь меня, убирайся от меня, не прикасайся ко мне, не прикасайся…»

Уже не помню, по какой причине – может быть, лекцию отменили? – я обнаружил, что бесцельно брожу по зданию колледжа. По коридорам из красного кирпича, разделенным квадратами света и теней, по аудиториям, мрачным, как церкви, среди опустевших деревянных стульев и столов. Слева от меня, за аркой, разворачивалась длинная лужайка, заросшая травой, пожухшей за зиму, окруженная сидящими поникшими статуями. Порой к краю каменной дорожки сновали белки, скворцы опускались на нее ради недолгой прогулки, но сейчас она была пуста и ясно сияла в солнечном свете. Я прислонился к колонне. Если бы я наклонился и поднял глаза, я увидел бы кубическую башню, которая рвалась в небо, башню с крестом и звездой наверху. По обеим сторонам здания раскинулись длинные крылья, как у низко летящей птицы. За живой изгородью кампуса колледжа, за дорогой, звеневшей колокольчиками рикш, расстилался парк Ридж-Форест, его пологие холмы простирались до самого Раджастана. Линия жизни Дели, его легкие, полные дождя, полные жизни, его последняя тайна.

Бесполезно. Только заболело сердце и появился звон в ушах.

В лесу, сказал мне однажды Ленни, время как бы в ловушке.

Клэр чувствовала, что ее веки опускаются, и пыталась не допустить этого. Но сделать это становилось все труднее. Труднее было и дышать, с каждым вдохом легкие ее работали все медленнее. Паника и страх помогали ее сердцу быстрее разгонять убийственную отраву по телу. Она знала, что ей осталось уже недолго.

Воздух в конце лета нависал жаркой тяжелой пеленой, припудренной густой оранжевой пылью. Солнце Дели, как бы это ни противоречило древней истории города, было юным, грубым и дерзким – оно набрасывалось на камни, на короткую жесткую траву. Если я о чем-то и грустил, вспоминая родной дом среди холмов – а честно говоря, грустить там было не о чем, – так это о погоде. О бесконечных днях, полных тумана и блестящего дождя. Здесь были долгие месяцы изнуряющей жары и короткие, сухие зимы.

«Кто-нибудь, помогите… пожалуйста… выломайте эту дверь, помогите…»

Зловещая фигура склонилась над Клэр, заслонив верхний свет. Страх и паника достигли предела. Кто он? И почему делает с ней это?

Оглядываясь назад, я думаю, что лучше бы принял предложение Калсанга. У него всегда была в запасе отличная трава, а не та, которая сводит людей с ума. Я, конечно, слышал истории о различных выходках в общежитиях, связанных с наркотиками. Этот фольклор передавался из уст в уста, год за годом, собираясь в архивы и обрастая новыми впечатляющими подробностями. Например, о парне, который три дня без перерыва повторял свое имя – Карма-Карма-Карма, – потому что ему казалось, что если он замолчит, то перестанет существовать. Или о том, как убойная смесь травы, дешевого клея и еще более дешевого алкоголя убедила одного экономиста в том, что он может летать. Он бросился с балкона и приземлился на клумбе, уделавшись грязью, но только чудом не искалечившись. Другой съел три дюжины омлетов в соседней придорожной дхабе. (Владелец, Моханджи, говорил, что этот негодяй все еще должен ему денег.) Совсем недавно особенно мощная смесь из Манали заставила историка, живущего этажом выше, поверить, что он может видеть призраков. Они болтаются у наших кроватей, сказал он, и наблюдают за нами, пока мы спим.

А потом она увидела скальпель. И все поняла.

«Только не моего ребенка… пожалуйста, только не ребенка…»

Теперь я вынужден был провести остаток дня бесцельно и, что еще хуже, в абсолютно здравом уме.

Нагретый солнцем каменный стол чуть жег мою руку. Чтобы передохнуть от жары, я обычно шел в библиотеку, прохладное помещение на уровне подвала, где находил себе угол, читал или, чаще, дремал. В тот день библиотека была «закрыта на техническое обслуживание», хотя внутри, похоже, не проводилось никаких работ. Я ушел, слегка разочарованный, но дверь дальше по коридору, ведущая в кабинет с амбициозным названием «Конференц-зал», была слегка приоткрыта и пропускала поток поразительно холодного воздуха. Это бывало лишь в исключительных случаях, и, очевидно, в зале проходило что-то по-настоящему важное, раз оно требовало такой роскоши.

Фигура нагнулась над ней, блеснуло острое как бритва лезвие.

Я проскользнул внутрь и нашел себе место с краю последнего ряда. Передо мной сидело удивительно много студентов, в первых рядах – несколько профессоров. Голос оратора был низким, отчетливым, как птичье пение, с резким британским акцентом.

«Нет… Помогите мне, о боже, помогите мне…»

– На протяжении веков Будда был представлен неиконическими символами… отпечатки его ног, дерево Бодхи, лошадь без всадника, колесо дхармы, пустой трон… как изобразить бесконечное, безграничное? Раннее буддийское искусство сформировалось благодаря отсутствию. Верующие оказались лицом к лицу с «ничем». Некоторые ученые утверждают, что антропоморфные изображения Будды появились лишь после переселения греков в Южную Азию. – Оратор указал на карту, спроецированную на стену, прямоугольное окно светилось белым неземным светом. – По сути, искусство, созданное в регионе Гандхара в эллинистический период, черпало свое содержание из индийского мистицизма, в то время как форма была формой греческого реализма. Конечно, это могло произойти исключительно по экономическим причинам. Гандхарой правили кушанские цари, и это был богатый регион благодаря своему положению на Шелковом пути… Так монахи и миссионеры путешествовали с предметами роскоши, а с ними путешествовал и Будда в человеческом обличье, возможно, потому, что изображение помогает в обучении, преодолевая языковые барьеры. Но разве дело только в этом? Что за желание очеловечить наших богов? Сделать их по своему образу и подобию…

Скальпель начал резать.

В мерцающей темноте я внимательно наблюдал за ним. У него было такое лицо, что мне хотелось дотянуться и коснуться. Широкое, но не грубое, с четко очерченными скулами, оттененными щетиной. Прямой нос, высоко расположенный между широко расставленными глазами. Я подался вперед, пытаясь понять их цвет – но за очками и на таком расстоянии это было невозможно. Его блестящие и густые темные волосы волнами обрамляли лоб, виски, уши.

Клэр ничего не чувствовала. Она видела только отбрасываемую на потолок гротескную тень своего мучителя и пилящие движения его руки.

Он ни на миг не оставался в неподвижности.

«Господи, нет, прошу тебя… пожалуйста, кто-нибудь помогите мне, помогите мне, нет…»

Там поморщиться, тут коснуться, шаг вперед, несколько назад. В ком-то другом это могло выдавать беспокойство, нерастраченную энергию, но его движения были – лучшего слова я не подберу – безмолвными. Безукоризненными. Невероятно элегантными. Высокий, жилистый мужчина, словно на проволоке грациозно скользивший по воздуху.

Наконец фигура выпрямилась. Встала над Клэр. Улыбнулась. В руке что-то красное.

Я никогда не видел никого похожего на него. Или одетого, как он. Светло-серая рубашка с воротником-стойкой, закатанная у рукавов, приталенные красновато-коричневые брюки, черный кожаный ремень. Я решил, что он не выходит из комнаты с кондиционером; по-другому летом в Дели оставаться таким безупречным невозможно.

«Нет…»

Карта на стене мигнула, сменившись изображением каменного изваяния, древнего, в трещинах.

– Одна из множества работ, какие французский историк Альфред Фуше обнаружил во время своих экспедиций в Шахбазгархи с 1895-го по 1897-й.

Опять улыбка, и красный предмет скрылся из глаз. Клэр не могла ни крикнуть, ни пошевелиться. Она не могла даже заплакать.

Статуя, по всей видимости, служила ритуальным целям – складки, искусно изображавшие настоящую ткань, обвивали стройную талию, спадали до ног в сандалиях. Вырезанные орнаменты покрывали обнаженный торс, над головой в тюрбане располагался нимб, напоминавший полную луну.

Тень двинулась к двери и исчезла. Клэр осталась одна, продолжая мысленно кричать и звать на помощь. Она попыталась поднять руки, пошевелить ногами. Ничего не вышло. На это ушло слишком много сил. Даже просто дышать было уже тяжело.

Ее веки опустились. Клэр чувствовала, как толчки крови все замедляются, замирают…

– Мы склонны инстинктивно расшифровывать смысл фигуративных скульптур посредством инструмента, которым в жизни пользуемся, может быть, бессознательно, но постоянно, – оратор приблизился к аудитории. – Кто скажет мне, как называется этот инструмент? Наука, изучающая язык тела?

В последний раз она попробовала бороться, но все было бесполезно. Ее тело медленно умирало. И она была бессильна остановить это.

– Кинестетика, – сказал Адхир, студент последнего курса исторического факультета, юноша с бледным артистическим лицом и, несмотря на то, что ему было не больше двадцати лет, седыми волосами.

Легкие перестали втягивать воздух, сердце прекратило биться.

Глаза ее закрылись навсегда.

– Верно… может быть, вы уже об этом слышали, но фигуративная скульптура служит одной цели: захватить тело и похитить жизнь. Так и есть, но не всегда, – он повернулся, оценивая изображение. – Наука может определить, что бодхисатве, найденной Фуше, более тысячи лет, что она вырезана из серо-голубого сланца, родом из области, где сейчас находится север Пакистана… Но как ее прочитать?

Прозвучало несколько замечаний: статуя безмятежна, застыла в молитве, подняла правую руку, благословляя.

– Все верно, несомненно, но ключ к истинному открытию изображения даст иконография… это слово происходит от греческих «иконос», образ, и «графо», писать. Если литература зависит от медленного ритма слова, то иконография полагается на быстрый ритм глаза. Художник берет сложную временную последовательность событий и воплощает в образ… и он удерживает все. Каждая деталь, от пылающего нимба до орнамента на теле, выполняет роль клея. Например, рука бодхисатвы зафиксирована в абхайя мудре, жесте бесстрашия. А это, – он указал на пальцы статуи, которые (сначала я этого не заметил) были перепончатыми, – связано не с земноводными, а указывает на сверхъестественную силу. Если вы приглядитесь к тюрбану, вы заметите на нем маленькую фигурку Гаруды, мифического птицеподобного существа, одетого в нагу – набедренную повязку.

Глава 2

— О боже…

– Почему так? – спросил Адхир. Оратор пожал плечами.

– Мотив скорее всего связан с греческим мифом о похищении Ганимеда Зевсом в образе орла. Он широко распространен в древнем искусстве Южной Азии, но в этом контексте его значение остается загадкой.

Филип Бреннан, инспектор уголовной полиции и старший следователь бригады по расследованию тяжких преступлений, надел хирургические перчатки, надвинул на голову капюшон новой плащ-накидки из шелестящей бумаги и ступил на порог преисподней. Он знал, что, заходя за желтую полицейскую ленту для ограждения места происшествия, он пересекает границу между порядком и хаосом. Между жизнью и смертью.

Помню, что в конце разговора я ждал, когда зал, наполненный ярко-белым светом ламп, опустеет. Оратор обвел глазами комнату, и я подумал – интересно, заметил ли он меня, ссутуленную в углу фигуру в потертых джинсах и футболке. Он сложил свои бумаги в старомодный чемодан и подошел к профессору, ожидавшему у двери. Они ушли. До меня донеслись обрывки разговора. Смех. Кто-то выключил свет, и комната вновь погрузилась в водянистую темноту.

Он поднял ленту и шагнул вперед.

Потом я увидел на доске объявлений приколотый листок – он, как пророк из прошлого, сообщал о мероприятии, которое я уже посетил. Организованное кафедрой истории выступление искусствоведа, доктора наук Николаса Петру.

«Сколько крови…»



— Господи…

Николас изучал искусство, Ленни его творил.

Лента за его спиной опустилась на место, он пересек черту. Теперь возврата уже нет. Он впитывал открывшуюся перед ним картину и понимал, что не сможет покинуть эту квартиру, мысленно или эмоционально, пока не найдет того, кто все это сделал. А может быть, даже и после этого.

Или же мне просто хочется в это верить, пусть даже он сам не спешил наклеивать на себя такой ярлык. В нашем родном маленьком городе, как в сотнях других маленьких городов Индии конца восьмидесятых, было мало места для воображаемого и абстрактного. Неуловимого и материального. Наши возможности неизбежно ограничивались медициной, инженерией или государственной службой – безопасная, стабильная карьера, длинные узкие лестницы, ведущие к лучшему будущему. Поиски спокойствия, а не смысла или того, что греки называли эвдемонией, «человеческого процветания» – и, особенно в пуританских кругах, к какому принадлежали наши семьи, не удовольствия. Ленни не решил связать свою жизнь с творческой профессией, но я помню, с какой легкостью, без усилий творили его ловкие руки. Он рисовал портреты незнакомцев, сидя в придорожных чайных, рисовал на клочках бумаги и салфетках. Быстрое, легкое прикосновение – и меньше чем через минуту портрет был готов. Он складывал из бумаги птиц, они выстраивались у него на подоконнике, тоскующие по небу. Играл на гитаре так же легко и непринужденно, тихо и мелодично напевая.

Прихожая выглядела как скотобойня. Крови было очень много. Красным было все, словно несколько литров краски вылили с большой высоты и она растеклась по стенам и полу зловещим узором, по мере высыхания становясь коричневой. Но краска так не пахнет. Здесь стоял тошнотворный смрад тухлого мяса и грязной меди. Он попробовал дышать через рот и почувствовал все это на языке. Вкус был таким же отвратительным, как и запах. На теле выступил пот, отчего чувство дискомфорта еще усилилось.

Месяц назад я побывал в лондонской Национальной галерее, на ретроспективе Люсьена Фрейда. Человека, рисовавшего только портреты. Залы, заполненные лицами – безумными, обиженными, равнодушными, влюбленными. Жизнь, прожитая в попытках запечатлеть все человечество, его мифы и слабости, беспощадно упорными попытками. Я следил за глазами, глаза следовали за мной. Картины обычно не связаны друг с другом, но не в этом случае. Все полотна были грубыми, примитивными. Были кожей, обвисшей, в отметинах и шрамах. Рисуя людей, он забирал их душу.

— Может кто-нибудь выключить отопление? — крикнул он.

Набросок, который Ленни прислал мне перед смертью, мог быть сделан Люсьеном Фрейдом. Вот почему мне нравится думать, что он был художником, и может быть, если бы он прожил подольше, он бы тоже это осознал.

По квартире двигались фигуры в белых накидках. Напряженные, сосредоточенные. Он заметил, что у некоторых из них в руках бумажные пакеты, и кое у кого они были уже полными. Такие пакеты выдавались в особых случаях, чтобы в них можно было вырвать, не загрязняя место преступления. Один из офицеров, выполняя его приказ, пошел искать регулятор отопления.

Вместо этого он поступил по настоянию родителей на какую-то кафедру – зоологии? биологии? – в колледж нашего родного города. Однако я не видел, чтобы он хоть раз посещал занятия, или выполнял задания, или вообще рисковал приближаться к учебному заведению любого рода. Он занимался тем, что особенно злит всех без исключения родителей – он дрейфовал.

Тело по-прежнему лежало в прихожей, подготовленное к отправке в морг для экспертизы. Офицеры следственно-оперативной группы уже закончили сбор информации, но оставили тело на месте, чтобы Фил смог осмотреть его и, возможно, найти какую-то зацепку.

Я знал Ленни всю свою жизнь. Мы росли по соседству, хотя он был старше и сдружились мы не сразу, уже когда мне было четырнадцать. Как ни странно, благодаря баскетбольной площадке. Одной из тех полуразрушенных общественных спортивных площадок, где по вечерам собирается молодежь, потому что ей больше нечего делать. Я в основном бродил вокруг, делал вид, будто слежу за матчем, и смотрел, как играют большие мальчики, прыгавшие так, словно у них на ногах крылья.

Он судорожно сглотнул. Тело женщины было скрючено, руки раскинуты, пальцы сжаты, словно она из последних сил пыталась удержать дыхание, когда оно покидало ее. На ней были джинсы и футболка. Ужасный разрез пересекал горло. По следам и луже крови на деревянном полу он видел, что женщина отчаянно сопротивлялась, и сейчас ее руки напоминали крылья истекающего кровью ангела.

Однажды появился Ленни и объявил, что это самая глупая игра, какую он только видел.

Фил взглянул на офицера группы осмотра.

– Ну а ты чем занимаешься? – спросил он меня. – Сидишь тут и смотришь, как эти ребята носятся вокруг рыжего мяча?

— Ничего, если я пройду туда?

– Ну, иногда.

Офицер кивнул.

– А сам играешь?

Я подумал, что врать бесполезно.

— Мы уже закончили. Собрали все, что было нужно.

– Нет.

— А фотографии?

Он зажег сигарету, откинул голову назад. Его лицо, казалось, слепил небрежный скульптор: неровный нос, грубый подбородок, узкие плоские скулы. Он пах дымом и сосновым лесом, чем-то диким и неизученным.

Он ничего не сказал, пока не докурил сигарету, не бросил на землю и она, померцав немного, не погасла.

Тот снова кивнул.

– Пошли.

И я пошел.

Фил осторожно, чтобы не занести кровь в другие комнаты, переступил через лежащее тело. Дверь в спальню была открыта. Он подошел и заглянул туда. И почувствовал, как желудок мучительно сжался.

До Ленни я был подстроен под точное, как часы, расписание моих родителей. Дни недели были заполнены уроками и домашней работой, которые перемежались с визитами к бабушке и дедушке по субботам и церковными службами по воскресеньям. Рядом с ним время теряло значение. Разжимало хватку и медленно катилось, как морские волны. Он брал напрокат в городском кинотеатре кассеты и смотрел одну за другой – ему даже не приходило в голову перестать, потому что уже слишком поздно или рассвело. Или часами гулял по незнакомым районам на другом конце города. Часто уезжал на своем старом мотоцикле в сельскую местность, смешивался с немногочисленными ее жителями. Он ел, когда был голоден, спал, когда чувствовал себя усталым, просыпался где-то между полуднем и вечером. Он был вне времени. Вытеснен из него, как современный Титон, бредущий по тихой границе мира.

— О боже, да тут дело совсем плохо…

После школы или по выходным я мчался в комнату Ленни. Она располагалась на цокольном этаже, под узкой лестницей, пройти по которой можно было лишь снаружи дома. Слабо освещенная, странной формы комната с выступающими стенами и резкими углами, почти голая, не считая односпальной кровати, письменного стола и шкафа. В углу висела деревянная полка, готовая вот-вот сломаться под тяжестью книг – некоторые из них были такими старыми, что рассыпались на чешуйки. Они раньше принадлежали жильцу наверху, старому джентльмену из Бенгалии, который умер холодной зимней ночью и этим поставил семью Ленни в неловкое положение – им пришлось упаковывать его пожитки и раздавать нуждавшимся, потому что у него не было родственников ни здесь, ни, насколько знала семья Ленни, где-то еще. Ленни убедил родителей оставить у себя библиотеку – эклектичную коллекцию, куда вошли и совсем неизвестные книги (Собрание писем Генри Дж. Уинтеркасла) до довольно ценных для коллекционеров («Повесть о двух городах» 1895 года издания). Я помню, как держал их в руках, толстые и тяжелые, и их чуть затхлый запах, напоминающий мне о Ленни, когда я вхожу в букинистический магазин.

Услышав его слова, какой-то человек в накидке отделился от группы людей в таком же одеянии, собравшихся в конце коридора, и подошел к дверям спальни.

По выходным мы отправлялись на прогулки в сосновый лес за его домом, курили дешевые сигареты, сидели на мшистых камнях или, если месяц выдавался сухой, лежали на земле, среди корней деревьев и изгибов земли. Все внезапно переворачивалось – тишина, трава под моей шеей, пятнистое небо сквозь путаницу сплетенных веток и хвойных игл. Мы говорили, или скорее он говорил, а я слушал. Его голос тек, как поток. Книга, которую он прочитал. Фильм, который он посмотрел, о человеке, которого по ошибке заточили в тюрьму. Цитата, которая ему понравилась. Знаешь, что говорят мексиканцы о Тихом океане? Они говорят, у него нет памяти. Стихотворение Одена[3]. Его любимое. Все, что не мы, смотрит в ответ на все, что мы есть. Или молчали. И если мы молчали и не шевелились достаточно долго, лес вокруг нас оживал. Словно кусочки неба, к нам слетались длиннохвостые голубые сойки. Стайка игривых воробьев решалась подобраться поближе. Облака замирали и тянулись. Я чувствовал себя тяжелее и легче, убаюканный падавшими сосновыми иголками, ощущавший под пальцами их гладкую шелковистость. Крошечные муравьи щекотали мои пальцы, карабкаясь по ним. Для них я был корнем дерева и камнем. То тут, то там вдруг взлетали стайки желтых бабочек. Мы были вплетены в ткань весеннего полудня.

— Как будто у нас бывает что-то хорошее.

— Но не до такой же степени…

В другие дни, которые были холодней и короче, Ленни брал меня в кафе, разбросанные по всему городу, у оживленных рынков, у деловитых главных дорог. Мы макали рисовые лепешки в маленькие потресканные чашки с горьким чаем и смотрели, как толпа вокруг нас то растет, то редеет. Люди, грубо одетые и грубо говорившие, мясники и строители, работавшие руками (те, кого не одобряли мои родители, говорили, что они «не нашего сорта»). Порой мы уходили прочь от шума центра и брели мимо автостоянок и газетных киосков, пекарен и аптек, пока не проскальзывали в узкую улочку между грязным каналом и кирпичной стеной здания. Ее гладкость прерывалась отверстием, ведущим в треугольное кафе, где был только один зал и где всем заправляла женщина с пожилым лицом и молодыми глазами. Она доверху накладывала нам еду, до краев наполняла чашки чаем и звала Ленни «моя бабочка». Я не мог понять их шуток – их речь искрилась намеками.

Здесь запах был еще сильнее. Описать его Фил не мог: в нем была жизнь, была смерть, было все, чем является человеческое тело. Он уже сталкивался с таким запахом. И знал, что никогда его не забудет.

– Сколько слив ты недавно съел? – спросила она однажды Ленни. Я напомнил им, что еще не сезон. Оба расхохотались, и я не мог разделить с ними их веселье. Но мне было приятно проводить время с ними, чувствовать себя причастным к миру взрослых и, может быть, влюбленных людей.

Фил взглянул на лежащее на кровати тело и почувствовал, как сжалось сердце, а руки мелко затряслись. Нет. Только не паниковать, сейчас не время. Он несколько раз глубоко вдохнул и, восстановив дыхание, заставил эмоции улечься. Ты должен реагировать как коп, сказал он себе, от тебя зависит, как превратить этот хаос в порядок.

Еще чаще непрекращавшийся дождь не давал нам выйти на улицу, и мы сидели в комнате Ленни. Читали, играли в своего рода дартс, бросая дротики в огромную карту мира на стене – лоскутное одеяло между плакатами с длинноволосыми музыкантами в белых жилетах и узких кожаных штанах. Ленни целился в Южную Америку – потому что, говорил он, ему нравится ее дикость – и попадал обычно в Тихий или Атлантический океан. Я метился в Англию – он называл меня скучным – и оказывался в Северной Америке или глубокой синеве Средиземного моря. Мы кидались дротиками в другой конец комнаты, лежа на его кровати, и мне приходилось подниматься и собирать их.

– Мне надо выбираться отсюда, Нем, – говорил он мне, метясь в Бразилию.

Подошел сержант сыскной полиции Клейтон Томпсон, один из его людей. Высокий, хорошо сложенный, белый капюшон подчеркивает смуглое лицо. Сейчас на смену его обычной самоуверенной и несколько даже нахальной улыбке пришла хмурая сосредоточенность.

– Выберешься, – преданно отвечал я, потому что искренне верил, что он может достичь чего угодно.

— Нужно было дождаться вас, босс, прежде чем заходить сюда. Извините.

Долгое время я думал, что дело в этом. Вот причина нервозности Ленни. Его резкой смены настроения и внезапных исчезновений. Дней, когда он не разрешал мне составить ему компанию.

Фил всегда уделял особое внимание сбору команды на месте преступления. Когда они заходили туда вместе, это подталкивало к тому, чтобы разделять ответственность, совместно вырабатывать версии и делать выводы. Он испытывал легкую досаду от того, что Клейтон не дождался его, но, учитывая серьезность ситуации, это можно было понять.

– Куда ты идешь? – спрашивал я, и он не отвечал, отправляя меня домой.

— А где Анни? — спросил он.

– Иди делай уроки.

В ответ на вопрос из дверей ванной выглянула женщина.

В такие дни он не разрешал мне даже заглянуть в его комнату. Потом я замечал грязь на колесах его мотоцикла, его обуви, потрепанных краях его джинсов.

— Здесь, босс.

Я думал, что дело в этом.

Констебль сыскной полиции Анни Хэпберн была маленькой и симпатичной, с торчащими волосами, выкрашенными в разные цвета, которые контрастировали с ее черной кожей. Пряди, выбивавшиеся из-под ее капюшона сегодня, были в основном белокурыми. Она быстро взглянула на Клейтона.

В том, что наш маленький городок был таким маленьким, в его мягкой фамильярности и тихой, пугающей скуке.

— Простите, нам следовало дождаться вас, но криминалисты сказали…

Но как мы можем полностью понять других? Как мы можем ориентироваться среди комнат, построенных в их сердцах? Среди шепота, слышного только им? Что для них любовь? У каждого свои вмещающие ее рамки. Мы – разные миры, освещенные странными солнцами, отбрасывающими неузнаваемые тени. В конце концов, мы следуем за призраками, видимыми только нашим глазам.

Фил поднял руку, останавливая ее.

— Мы уже все на месте, так что давайте продолжать.

Мне надо выбираться отсюда, Нем.

Думаю, именно это Ленни и сделал. И у него не осталось надежды на возвращение.

Клейтон и Анни обменялись взглядами. Очень быстро. Потом разошлись. Фил, все же заметивший это, не мог понять, в чем тут дело, и только надеялся, что это не то, о чем он сразу подумал. Он всегда немного завидовал интересу, который Клейтон вызывал у женщин, и вдобавок знал, что сержант часто этим пользуется. Но только не с членами его команды. Только не с Анни. Ладно, сейчас не время думать еще и об этом. Нужно работать.

Спустя несколько недель после того, как я узнал о Ленни, мы с Николасом пошли в бар в Модел-Тауне, районе неподалеку от университета, состоявшем из многоквартирных домов, выстроенных вокруг озера. Мы взяли авторикшу и добрались сюда сквозь поток машин, скользя между громоздкими автобусами, гудящими машинами и пешеходами, которые вываливались на дорогу с тротуаров, заваленных мусором и брошенными стройматериалами. Некоторые районы Дели жили в постоянном хаосе, и в тот вечер я был этому рад. Бар располагался в сомнительном квартале Модел-Тауна, возле дороги, носившей лишенное воображения название Вторая Главная. Люди сновали туда-сюда, замирали у киоска с пааном[4] и сигаретами. Как они смотрели на нас – странную пару, высокого белого иностранца и его низкорослого спутника, с виду такого же чужого!

В зале висело низкое облако дыма. Посетители, в основном средних лет и только мужского пола, сидели за столиками, занятые своими напитками и тарелками с блестящей курицей тикка масала[5] и кебабами. Не помню, что мы пили, но это отличалось от того, что пили в колледже, чтобы по-быстрому надраться – паршивое пиво «Хейвордс 1000» или убийственно кислый виски «Бинни Скотт». Вскоре я потерял счет стаканам. Бар стал теплым коконом. Маленькой планетой, стремительно летевшей в космосе навстречу свободному падению. Огни стали ярче и одновременно темнее, воздух пульсировал в ритме музыки, доносившейся со всех сторон.

Он снова вернулся в комнату и огляделся. Криминалисты расставили здесь дуговые лампы, ярко освещавшие кровать, так что центральная зона представлялась какой-то нереальной, словно это была театральная декорация или тут снималось кино. Они двигались в этом свете в полном, почти благоговейном молчании, приседали, наклонялись, внимательно все рассматривали, соскребали что-то и укладывали в пакеты, собирали образцы и упаковывали их. Словно работники сцены или бутафоры, заканчивающие последние приготовления.

Я знаю, кто убил Ленни.

Мне показалось, что я услышал, как я говорю эти слова, но я не был уверен. Николас накрыл мою ладонь своей. Его не убили, сказал он.

«Или как молящиеся перед священным алтарем», — подумал Фил. На кровати лежала распластанная обнаженная женщина, запястья и щиколотки которой были привязаны к металлической раме. Живот был вспорот, а глаза глубоко закатились, как будто она увидела там что-то такое, чего кроме нее никто видеть не мог.

Его убили.

– Твоя сестра объяснила… были сложности…

Фил тяжело сглотнул. Труп в коридоре выглядел довольно скверно. Но при виде этой картины он испугался, что чашка кофе и два тоста, намазанные белковой пастой, которые он съел на завтрак, сейчас вырвутся наружу. Как раз то, что нужно во вторник с утра.

Его убили.

Голос в моей голове был непреклонен.

— Господи Иисусе… — прошептал Клейтон.

– Почему ты так говоришь, Неемия?

— И это в Колчестере… — сказала Анни и покачала головой. Мужчины посмотрели на нее. Она заметно дрожала. — Здесь такого никогда не случалось. Что творится, черт возьми?

Я молчал.

Он повторил вопрос.

Клейтон приготовился ответить ей что-то остроумное. Фил почувствовал, что подчиненные начинают развивать беседу на непрофессиональные темы, а ему нужно было, чтобы они сосредоточились.

Мне очень хотелось убедить его, но я не мог собраться с мыслями, чтобы объяснить.

Искусство – консервация, но в то же время оно – признание.

— Хорошо, — вмешался он. — Что нам известно?

Несколько лекций моих студенческих времен навсегда останутся со мной – курс, посвященный языку синестезии Д. Г. Лоуренса, сложности наслоения времени Вульф, бурное осуждение мира Исмат Чугтай[6] – и, как правило, читал эти лекции профессор Махесар. Небольшого роста, полноватый профессор, отличавшийся острой, как бритва, артикуляцией. Его кабинет находился наверху здания колледжа, на открытой плоской крыше, и окна выходили на лужайки и деревья, где по вечерам звучали крики попугаев. Летом это было невыносимо, кабинет становился крошечной, беспощадной печью, и редкое дуновение ветерка было счастьем.

Анни снова переключилась в рабочий режим, сунула руку под бумажный костюм и, вытащив блокнот, раскрыла его. Фил с удовлетворением отметил, что она очень быстро пришла в себя, что она достаточно профессиональна, чтобы преодолеть это.

Однажды утром мы обсуждали «Любовную песнь Дж. Альфреда Пруфрока»[7]. Мы смотрели, как капли пота выступают на лбу профессора Махесара и тихо стекают по контурам его лица. Мы, склонившись рядом над аннотированным Т. С. Элиотом, тоже потели – запах наших тел витал в воздухе, едкий, как резаный лук. В прошлом году в таких же душных условиях профессор Махесар бросил книгу на стол и заявил – я сдаюсь. Он сказал, что не в силах читать «Сравню ли с летним днем твои черты»[8] и не рухнуть под тяжестью иронии.

— Квартира принадлежит Клэр Филдинг, — сказала она. — Учительница начальных классов, школа находится в направлении Лексдена.

Естественно, он был нашим самым любимым преподавателем.

Фил кивнул, не отрывая глаз от кровати.

В тот день мы тоже надеялись на подобный исход, потому что в стихотворении упоминался туман и холодные зимние вечера, но этого не случилось.

– Как начинается стихотворение? – спросил он, держа книгу перед нами, как зеркало.

— Бой-френд? Муж?

Голоса забормотали: Ну что же, я пойду с тобой,

— Бой-френд. Мы проверили ее телефон и записную книжку, и, похоже, нам известно его имя. Райан Бразертон. Хотите, чтобы я разыскала его?

Когда под небом вечер стихнет, как больной…[9]

— Давайте сначала разберемся здесь. Есть какие-то соображения насчет того, кто находится в коридоре?

– Нет, неправильно.

— Джулия Симпсон, — сказал Клейтон. — Тоже учительница, работала с Клэр Филдинг. Это ее муж связался с нами.

Повисла сконфуженная тишина. Наконец девушка в первом ряду ответила:

— Потому что она вчера вечером не пришла домой? — спросил Фил.

– Оно начинается с эпиграфа.

— Да, — ответил Клейтон. — Он позвонил нам, когда она не вернулась. Это произошло уже далеко за полночь. Видимо, здесь вчера была вечеринка. Он пытался дозвониться сюда, но никто не отвечал. Но непохоже, что здесь кутили.

– Спасибо, Амея. Да, оно начинается с эпиграфа.

— К тому же им на следующий день вести занятия в школе, — сказала Анни.

– Вы имеете в виду ту часть, что мы не понимаем, – сказал кто-то с последнего ряда.

— Он сделал заявление? — спросил Фил.

– Да, Ноэл. Часть, написанная на итальянском, который, если вы о нем слышали, является восходящим к народной латыни романским языком, широко распространенным в Европе.

Клейтон кивнул.

Студенты захихикали.

— Да, по телефону. Он был немного не в себе.

– S’io credesse che mia risposta fosse, a persona che mai tornasse al mondo… Я уверен, среди нас найдется тот, кто сможет дословно перевести эти строки.

— Хорошо. Позже поговорим с ним еще раз.

Воцарилось глубокое, решительное молчание. Профессор медленно перевел.

Анни взглянула на него. В ее глазах было беспокойство.

– «Если бы я мог представить, что мой ответ может видеть человек, который вернется в мир, этот язык пламени перестал бы мерцать. Но поскольку из этих глубин никто не вернулся живым, если то, что я слышу, правда, я отвечу без страха быть пристыженным». Как видите, стихотворение начинается с обещания хранить тайну, связывающую души умерших с вашими. – Он положил книгу на стол и вытер лоб большим белым носовым платком. – Как вы думаете, почему это звучит как признание?

Класс молчал, пустой, как доска за спиной профессора.

— Там, хм… там есть еще кое-что.

– Потому что такова психология тайны, – объяснил он. – У людей есть примитивная и неодолимая потребность разделить свой эмоциональный опыт с другими. Признание может вылиться в форму писем, заметок, дневников или, как в данном случае, целое стихотворение.

Долгое время я не мог рассказать Николасу, кто убил Ленни. Мне казалось, я дал обещание хранить тайну, связывавшую его душу с моей.