Карл! Только так: с восклицательным знаком. Big bang[176] в скукоживающейся Вселенной. Смуглый как француз, с такими же зелеными, как у Ольги, глазами.

Мать моя не очень-то видит себя в роли бабушки.

– Надеюсь, Ольга не рассчитывает, что мы будем его пасти, когда она отправится на гастроли.

Йохан же, напротив, признал Карла одним из наших с самого первого дня, когда возил их с Ольгой по больничным коридорам.

А у меня Карла нет. Как нет и французских жандармов в моей постели, когда я просыпаюсь по утрам. Пока мой новый племянник ползает по квартире на рю де ля Рокетт, я живу в доме на Палермской улице. На первом этаже обитает Варинька. У меня нет ни сил, ни желания вновь открывать свое сердце. Вышептывать все мои внутренние тайны и чувствовать себя избранной, чтобы потом оказаться покинутой.

В большинстве случаев, начиная новые отношения, мы беремся вышивать очередной гобелен из Байё[177] – с родственниками избранника, со всеми его дядюшками и племянницами. Таковых вполне может оказаться человек пятьдесят и даже больше, с которыми следует здороваться и… прощаться, когда отношения заканчиваются. Сама же я не знала ни одного родственника Себастиана, если они вообще у него водились. Но, может, я и Себастиана по-настоящему не знала?

И тем не менее он живет на моих холстах. Я долго не решаюсь, но однажды все-таки достаю одну из картин в моей мастерской. Она из серии, что я писала тем летом – самым прекрасным летом! – на острове. Сердце у меня колотится, пока я расставляю и другие холсты вдоль стены.

На первом из них крупное медвежье тело Себастиана заполняет собой всю картину. Фиолетовая рубашка, мощный подбородок, грива цвета свежего сена и пристальный взгляд оливково-карих лесных озер. Маленькие брызги осенне-желтого сверкают на радужке. Или это были всего лишь маленькие отблески на морской поверхности, ничего не открывавшие в его душе? Или они скрывали тайны, что никогда не выйдут на свет божий?

В конце концов я вижу лишь собственное глубокое одиночество в его зеркальных глазах.

И все же Себастиан взрывает рамки картин. Внезапно я вспоминаю, каким беспокойным он был на самом деле тем летом. Все время смотрел на скалы, где как раз начал работу над своим новым проектом и стал вырезать тотемных животных.

– Смотри на меня, – наверняка не раз повторила я, смешивая краски и стараясь прикрыться своим правом определять поведение моделей во время сеанса.

«Смотри на меня».

Я тогда, видимо, решила проявить волю. Написать его так, словно бы он смотрит на зрителя, чтобы удержать его рядом еще на чуть-чуть. Себастиан по-прежнему блистает на полотне. Рука слегка приподнята, как будто следующим движением он протянет ее и обнимет меня.

Следующую картину я писала в папином доме. Близился конец лета, поэтому свет и цвет немного холоднее, чем на предыдущем портрете. В окне проглядывают едва различимые белые пятна танцующих канкан лундеманновских овечек, но вообще-то главный здесь, конечно, Себастиан. Он сидит в красновато-охряных сумерках, слегка отклонив голову, взятый чуть сзади и погруженный в книгу об острове Пасхи в кобальтово-синей обложке.

– Подними глаза, – шепчу я. Возьми меня с собой в сказку. «Подними глаза», но Себастиан взгляда больше не поднимает. Он хочет закрыться в своем собственном мире, в своей собственной таинственной капсуле. И здесь я сдалась как художник и как женщина не решилась додумать эту мысль до конца. Возможно, во взгляде Жизели Себастиан не читает своих собственных сомнений, как он читал их в моих глазах. Для него это, наверное, своего рода освобождение, но, вообще-то говоря, все это попахивает трусостью или подлостью.



Вечером я никак не могу заснуть. И только часа в три сон наконец-то приходит. Ближе к утру меня одолевают грезы, и Филиппа парит над постелью, с обрамляющими ее голову уравнениями.

– Что делать, если ты уже нашла Вечную Любовь? – сквозь слезы спрашиваю я. – Мы с Себастианом еще задолго до нашего рождения наверняка заключили четкий договор, что будем любить друг друга. И он нарушил эту кровавую клятву.

Филиппа не отвечает. Она парит у меня в ногах и смотрит своими светло-голубыми глазами.

– Он ведь был для меня всем, – повторяю я. – Теперь любви не найти, как иголку в стоге сена!

– Ну, со стогом все не так сложно, – возражает старшая моя сестра. – Сперва надо сжечь стог. А потом берешь магнит и вытаскиваешь иголку.

Она показывает мне груду балетных туфелек и увеличительное стекло. И потом исчезает. Куда, мне неведомо. Но вид у нее вроде бы радостный.

* * *

Грета начинает расчищать завалы своей жизни. Вещи Могильщика она давно уже снесла на помойку. Теперь пришла очередь гаража, где она не была больше года. И там, среди картонных коробок и садового инвентаря все еще стоит пресловутый мопед. Тот, что муж купил, хотя у них не было на него денег.

– Я уже нашла покупателя, – говорит Грета Йохану, помогающему ей вытащить мопед на тротуар. – Сегодня после обеда придет посмотреть его.

Йохан садится на мопед и включает зажигание. Чихнув пару раз, мотор заводится.

– Садись сзади, – говорит он. – Прокатимся.

Она качает головой.

– Ну давай же, мать, просто по Палермской проедемся.

Немного поразмыслив, она садится на сиденье позади Йохана.

– Сиденье очень мягкое.

– Хочешь порулить?

– Да ты что, я не смогу, – возражает она.

– Сможешь, сможешь.

Йохан показывает ей переключатель скоростей, сцепление и тормоза. И Грета на удивление быстро все схватывает. У нее, наверное, в животе щекочет, ибо Йохан редко когда слышал, чтобы она так заливисто смеялась. Сперва Грета едет до конца Палермской и обратно, а потом отправляется в более продолжительную поездку по Эресуннсвай.

Когда они возвращаются домой, появляется покупатель.

– Ты уж, пожалуйста, извини, но мы передумали, – говорит Грета.

И вскоре они с мопедом становятся неотъемлемой частью городского пейзажа. Грета гоняет по всему Копенгагену в оранжевом защитном шлеме и с Вибеке на заднем сиденье.

Бегемоты

Карл подрастает в квартале Бастилия и обожествляет свою мать. Но он душа свободная, и едва научившись ходить, начинает носиться по задним дворам на рю де ля Рокетт, где уже со всеми знаком. И бегает так быстро, что не успели мы оглянуться, как ему уже исполнилось три года.

Возможно, он частенько бывает предоставлен самому себе. Когда Ольга распевается и репетирует днем или выходит на сцену вечером, она передает свои материнские обязанности всяким разным французским гувернанткам. Но это не значит, что Ольга не любит своего мальчика.

– Где мой отец? – интересуется Карл.

На этот вопрос ответить сложно. И сестра моя старается уйти от ответа всеми мыслимыми способами.

– Его, наверное, просто похитили, – решает Карл и, похоже, смиряется с ролью сверкающего мальчика-солнца в нашей женской вселенной.

Хорошо хоть, что Йохан тоже находится на его орбите.

Карл или КАРЛ! – если ситуация требует писать его имя прописными буквами, а такое случается часто.

На время гастролей по Скандинавии сестра моя паркует Клодель и сына или у Йохана, или у меня на Палермской, чем Карл бывает не слишком доволен. Иной раз я отсылаю племянника и собаку вниз, к Вариньке, и тогда могу поработать над своими картинами. Карл стоит на стуле в кухне и зачарованно заглядывает в суповую кастрюлю. Клодель же, глубоко вздохнув, укладывается на пол. Видно, скучает по Парижу.

Однако вскоре выясняется, что Варинька не может выполнять функции няньки. Она начинает все забывать. Обрывки памяти складываются неправильно. Она не помнит, что надо выключить суп, ей кажется, будто дед все еще жив и просто вышел погулять. Потом Варинька возвращается к своему прошлому «я» и собирается на собачьи бега, но вдруг вспоминает, что арена в Торнбю закрыта уже много лет как.

Однажды утром мы с Карлом застаем Вариньку в магазине бакалейщика. Она берет с полки бутылку коньяка и прячет ее в свою сумку.

– Мне приключений не хватает, – говорит она, встретив мой изумленный взгляд. Карл с восхищением глазеет на нее.

Варинька обещает мне, что в следующий раз стащит что-нибудь в супермаркете, где ее никогда не видели. Но все-таки кто его знает.

Дома Варинька смотрит бокс по ящику, включив звук на умопомрачительную громкость. Тем летом проходят Олимпийские игры в Сеуле. Южнокореец Пён Джон Иль во втором круге проигрывает свой бой в наилегчайшем весе болгарину Христову, что вызывает бурные протесты представителей команды хозяев. Корейские руководители и тренеры высыпают на ринг и осаждают рефери. Варинька орет благим матом, болея за корейца, и достает бутылку коньяка. В пепельнице лежат три недокуренных сигарки. От подмышек Вариньки пахнет капустой. Ее одолевает азарт играть и в дурака, и в датские игры.

Карл же засыпает на диване вместе с Клодель.

– Не стану я в «Матадор» вдвоем играть, – шепчу я, когда она утиной походкой отправляется за игрой.

Но бабушка моя настаивает. И, как всегда, выигрывает всю недвижимость и на Аллегаде, и на Ратушной площади. И в который уже раз платит мне реальными деньгами, чтобы я разрешила ей передвигаться по доске в выигранном автомобиле. Просто чтобы хоть немного еще продлить удовольствие.

Потом она предлагает нам армянские миндальные пирожные, и Карл пробуждается от их запаха. Варинька отворачивается, и я нюхаю пирожное. Карл тоже настроен скептически, ведь в последний раз, когда они с Ольгой гостили у нас, прабабушка вместо миндальной эссенции налила в тесто бензина для зажигалки. И всем нам пришлось прогуляться до травмпункта, где нас обследовала Мясникова Лили.

Сама же Варинька ничего такого даже и не почувствовала. Но именно в этом ее беда, а может, даже проклятие всей ее жизни. В том, что она так блестяще справляется с любыми невзгодами. Ни горю, ни болезни, ни любви или бензину для зажигалок в нее не проникнуть. Жизни необходимо противостоять, иначе она овладеет тобой. И в этом смысле бабушка моя редко когда падает ниц и трепещет перед нею, как бы она сама этого ни жаждала.



С каждой прошедшей неделей она все сильнее скукоживается. Варинька усохла более чем на пять сантиметров. Бабушка моя с торчащими лохмами и лицом, испещренным пигментными пятнами, рассматривает меня своим проницательным пеликаньим взором.

– А ты на самом деле здорово похорошела, – замечает она, – а то маленькой была уродина.

Я выдавливаю из себя истеричный смешок, хотя вообще-то сильно уязвлена. И хочу только того, чтобы Ольга была рядом. Человек, который способен открыть все карты.

Варинька смотрит на меня просветленным взглядом и забавляется. Ей доставляет удовольствие вот так вот издеваться и оскорблять.

– Бог забыл обо мне, – ухмыляется она.

– Бог? Окей. Но ведь ты с ним тоже не на короткой ноге… Вот теперь я тебя прекрасно понимаю. Кому вообще охота жить до восьмидесяти восьми? – бормочу я в ее ящеровидное лицо, в какой-то мере вымещая обиду за то, что она назвала меня уродливым ребенком.

– Восьмидесятисемилетним, – отвечает она чистым и ясным голосом.



Некоторое время мы сидим в тишине. На прикроватном столике лежит ее старая книга об Анне Карениной. Я беру ее в руки, листаю страницы на непонятном языке, провожу пальцем по кириллическим буквам с завитушками.

– Ты все время читаешь ее? – спрашиваю я.

Она не отвечает.

Старая пожелтевшая фотокарточка выпадает из книги на пол. Я поднимаю ее и вижу на ней совсем еще юную Вариньку с черными как смоль волосами. Она стоит рядом с парнем перед цирковым шатром.

Карточке, должно быть, более семидесяти лет.

– Это Вадим? – интересуюсь я.

– М-м.

У обоих серьезный вид, они похожи друг на друга. И на фото кажется, что они одного роста, хотя он и был на четырнадцать сантиметров ниже.

– Как же это все-таки произошло на самом деле? Ты была там, когда Вадим прыгнул?

Я опасаюсь Варинькиной реакции. Даже Ольга никогда не осмеливалась задавать ей именно этот вопрос. Но мне вдруг стало просто необходимо узнать ответ.

– Да, я там была.

Возникает долгая пауза.

– Он тот номер делал сотни раз, – наконец продолжает Варинька. – Публика глаз от него отвести не могла. Да и я тоже. Он делал сальто-мортале с батута, чего никто не мог повторить после него. И какой у него был элегантный прыжок.

Коронный номер состоял в том, что Вадим, прыгнув с батута, совершал в воздухе двойное сальто-мортале, приземлялся на спину бегемоту и, пройдясь по ней под смех и детей, и взрослых, делал еще одно сальто-мортале и заканчивал номер, впечатавшись обеими ногами в ковер манежа, после чего кланялся под бурные аплодисменты.

– Возможно, наш самый популярный номер.

А бегемот тем временем мирно пасся в своем зеленом бассейне в двух метрах от Вадима.



В тот роковой вечер вокруг циркового шатра разразилась жуткая стрельба. Это был знаменательный день третьего марта 1918 года, когда Первую мировую войну в России объявили завершившейся и на улицы Петрограда в радостной эйфории выскочили и анархисты, и коммунисты и принялись палить в воздух. Из-за этого шума бегемот запаниковал и рефлекторно открыл пасть. Чисто в целях обороны.

Бегемот питается травой и поедает сорок кило в день. И все же зверь этот опаснее голодного льва. Он может мирно пастись на дне реки, но если дорогу ему преградит трехметровый крокодил, он запросто перекусит его пополам.

– Мы с Вадимом бегемота не боялись, ведь мы любили его и ухаживали за ним несколько лет. И очень сильно привязались к нему.

Вот еще одно существо, у которого нет нужды в словах, чтобы к нему привязались. Бегемот привык каждый вечер выходить на манеж и не возражал против прогулок Вадима по своей спине. До того вечера.

– Странное это животное, – бурчит Варинька.

Бегемот любит запускать свое дерьмо в морду сородичам, используя хвостик как своеобразный пропеллер. Странной, впрочем, представляется прежде всего цель этой акции: он делает так, показывая, что не желает с ними ссориться.

– Короче говоря, чем большим количеством дерьма он тебя наградил, тем спокойнее ты можешь себя чувствовать? – спрашиваю я Вариньку.

– Да!

Что ж, это понятно. Еще одна чудна́я деталь, характеризующая бегемота, и без того причудливое изобретение Господа.

– Почему мы его не застрелили? Все меня об этом спрашивали, – говорит Варинька.

Я смотрю на нее вопросительным взглядом.

– Тогда бы я потеряла двоих любимых.

Я молча киваю.

– У нее же имя было, у нашей бегемотихи.

– Так это была бегемотиха?

– Да. И потом, она же не со зла это сделала. Селеста, – шепотом говорит Варинька. – Селеста сделала то, что свойственно бегемотам. Разинув пасть, они глотают все, что туда попадает. Бошедурйе. Бог, наверно, был единственным, кто тогда посмеялся.



А дальше просто жесть случилась. Бегемотиха выбежала на задний двор, и бабушка моя помчалась вслед за нею. А зрители всё хлопали и хлопали исполнителям этого сенсационного номера, ожидая, что Селеста и Вадим снова появятся и примут их аплодисменты.

Вариньке и Светлане удалось поймать бегемотиху. Но слишком поздно. Вадим умер, он никогда уже не вернется.

Тем вечером бабушка моя прижалась к бегемотихе и так и заснула.

– Боже, как же ты решилась? – восклицаю я.

– Так я была ближе к Вадиму.

Только Варинька способна мыслить таким вот образом.

– Через неделю Селеста умерла, – рассказывает она дальше.

– Никто ни снает пачиму. Сагадка. Никто не знает почему. Может, ее отравили. Ведь другие артисты посчитали, что она приносит беду. Не знаю я, что случилось. Сагадка. Это загадка.

Два года спустя Варинька объявилась в Петрограде.



Хотелось бы мне иметь про запас пару нравоучительных поговорок, на которые так горазда Грета, да, боюсь, даже они не сильно помогли бы здесь и сейчас. Сказать мне нечего, а Варинька не выносит, когда ее кто-нибудь касается, и поэтому я просто сажусь рядом с ней, и мы долго сидим в тишине.

Где-то гудят колокола. Фоном по-прежнему работает телик. Начинается новый боксерский поединок. Звучит гонг, и раздается восторженный рев. Кто-то стал олимпийским чемпионом во втором среднем весе.

– Жизнь полна бегемотов, – бормочет Варинька.

И в каком-то смысле она права. Именно бегемоты прибывают в качестве утешительной премии вместо слонов, о которых грезишь изначально. Великие дерзкие мечты, пошедшие прахом. Бегемоты, которых стараются приспособить к делу, переделав сценарий и понадеявшись, что можно обойтись оставшимся в наличии материалом. Прадед Игорь был в этом большим мастером. Да, жизнь полна бегемотов, закидывающих дерьмом своих же родичей, но на самом деле они лишь доказывают этим свое дружеское расположение. Ведь это бочкообразное животное не виновато в том, что его укус фатален.



Но прежде всего жизнь полна бегемотов, пожирающих твоего возлюбленного в один присест. Заглатывающих твою любовь и последнюю надежду на то, что у Бога обязательно имеется всеобъемлющий план, придающий смысл абсурду.

Варинька зажигает одну из трех своих сигарок и осушает бокал коньяку. Она явно не в настроении продолжать разговор и снова прячет фото в книгу.

В то лето рядом со мною не было родной души, и, преодолев стыдливость, я поверяю ей, как больно меня ранит Себастиан даже по прошествии столь долгого времени. Что он – Ватерлоо моего сердца, что я не понимаю, какого черта Господь вообще себе думает.

– Шли его в жопу, этого засранца!

И я не уверена, кого из упомянутых мною двоих она имеет в виду.

Иногда Себастиан является мне во сне. Он стоит со сжатыми кулаками и напоминает голый тополь в Королевском саду в середине февраля – кулаками с черными костяшками пальцев это дерево боксирует со всем и всеми в ветреную погоду.

* * *

Рождественский сочельник мы отмечаем у моей матери и Председателя на Ню Адельсгаде. В эстетском доме с лакированными японскими шкафчиками, полинезийскими масками и китайскими вазами. Ольга приехала в Данию с Карлом и Клодель на своем «Ситроене ДС», который давно уже пора сдать в металлолом.

Варинька пригласила на рождественский обед Грету и ее детей, не заручившись согласием моей матери. Что Еве не очень-то понравилось. Она считает Грету до смерти скучной, безвкусной, лицемерной и дурно одетой. Но теперь уже ничего не поделаешь: если Варинька что-то решила, мать моя ничего перерешить не может. Даже в своем новом доме.

Председатель обычно Рождество не отмечает. Как правило, он это время проводит на Бали, но на сей раз остался дома, чтобы порадовать мою мать, которая ненавидит встречать этот праздник в одиночестве. Так тяжело видеть его во главе стола. На всегдашнем папином месте.

Йохан сделал совершенно невообразимую прическу и надел строгий черный костюм. На запястье у него вытатуирована Несси.

– Ему идет, – шепчет ошеломленная Ольга.

– В тесноте да не в обиде, – улыбается Грета и снимает у входа свои огромные кожаные сандалии, чтобы не запачкать настоящие персидские ковры Председателя.

Он весь день помогал моей матери готовить угощение и как раз вытащил из духовки пару жирных уток, запеченных до золотистой корочки. Варинька сидит рядом на высоком кухонном стуле и курит сигарку, а Клодель лежит у ее ног.

Мы носимся из кухни в гостиную с картошкой и соусами, а Варинька – из реальности в забытье и обратно.

– Ми-и-и-и-ша… Ми-и-и-и-и-шинька, – бубнит она.

Временами кажется, будто она и в самом деле не понимает, что за люди снуют вокруг нее.

В гостиной Грета зажигает рождественские свечи, а Йохан открывает бутылки. Вибеке собрала салфетки с тарелок и сделала из них замечательные бумажные шляпки. Мать моя явно сдерживается, чтобы не сорваться на ней.

– Ну что ж, осталось только уточек разделать, – говорит Председатель и исчезает в длинном коридоре, ведущем на кухню.

Мы уже облизываемся, предвкушая, как нежная утиная корочка усладит наши вкусовые рецепторы.

– Ольга, Карл, вы не поможете Вариньке пройти к столу? – спрашивает моя мать. Они не успевают ответить, как из кухни доносится дикий рев.

– Какого черта! – вопит Председатель. Ольга с Карлом бросаются на кухню.

– MERDE! – вырывается у Ольги.

– Черт, черт!

Теперь мы все устремляемся на кухню. Там сидит Варинька, раскачивающаяся на кухонном стуле, изо рта ее вместе со слюной стекают струйки утиного жира. Лицо ее расплывается в блаженной улыбке, а Клодель слизывает падающие на пол желтые капельки.

Председатель белеет лицом.

– Миша, – напевает Варинька счастливым голосом.

Она съела самые нежные кусочки обеих уток. На серебряных блюдах остались лишь два мертвенно-бледных трупика, словно выставленных для торжественного прощания.

Комичной ситуация представляется только Ольге и ее сыну. Расхохотавшись, сестра моя испускает нездешней силы пук. Йохан тоже хохочет. Он никогда не мог устоять перед Ольгиным заразительным смехом, да и не ест он ничего, кроме консервированного печеночного паштета. В том числе и в рождественский сочельник.

Лицо Председателя застыло в снисходительной улыбке. Мать моя не знает, что сказать, и вечер, кажется, уже не спасти.

Когда мы с Варинькой, Карлом и Ольгой добираемся до дому на Палермской, я замечаю, что бабушка моя прячет что-то под пальто.

– Ты никак Председателеву китайскую вазу стырила?!

– Ну и что? Оставь ее. Этот мужик часто за границей бывает.

Я гляжу на Ольгу и Карла и умываю руки. Не мне же, черт возьми, отвечать за то, что творят все прочие.

– Ну и ладно. Мать с Председателем вроде бы в Испанию уже в марте собираются, – соглашаюсь я.

Теперь пусть другие отвечают за Варинькины действия.

– М-м-м. Они на неделю едут в Барселону, – уточняет Ольга.

– Испания? Боссанова? – гундит Варинька. – Я в Боссанове никогда не была.

Самая миниатюрная бабушка

Пала Берлинская стена. То, что представлялось невозможным, свершилось. Время чудес не миновало. Одновременно со стеной распадается и Варинькина внутренняя крепость. Камень за камнем. Воспоминание за воспоминанием.

Берлинскую стену разобрали по кусочкам. И я тоже собираю маленькие кусочки жизни Вариньки, чтобы было за что зацепиться, когда она вскоре уйдет.

В начале нового года бабушка моя начинает блуждать по городу. Целый день я разыскиваю ее там, где она обычно бывает. В парке с утками, в зале «Каструп», где играют в бинго, и возле старой арены в Торнбю, где когда-то устраивали собачьи бега, но все напрасно. Я уже готова звонить в полицию, но тут вспоминаю еще об одном месте. Порт, где в свое время причаливали крупные торговые суда. Там-то я и нахожу Вариньку. Она сидит на швартовой тумбе и болтает ногами.

– Скоро придет Ганнибал и заберет меня, – говорит она, не желая, чтобы ей мешали ждать.

Неделю спустя Варинька уже убегает из дома по ночам и долго не может найти дорогу обратно. Зрение у нее ухудшается с каждым днем. Она ковыляет по городу с пустыми глазами, пораженными глаукомой, и отказывается идти к врачу, хотя я несколько раз записывала ее к офтальмологу. Она становится все меньше и меньше. И превращается в самую миниатюрную бабушку. Скоро она сможет полностью уместиться в своих туфельках. Только уши и нос резво пошли в рост. Белый зимний ручеек вышел из берегов и заполнил всю ее прическу. Живот сдулся, точно проколотое колесо, и теперь Варинька похожа на ящерку с прической под пажа.

Можно ли с точностью сказать, когда мы, люди, покидаем класс млекопитающих, чтобы провести несколько лет как пресмыкающиеся? Пока, лишенные крови и плоти, не превратимся в минеральную породу.

– Я теперь на девяносто процентов реже смотрюсь в зеркало, чем раньше, – бормочет Варенька.

Может быть, она сама заметила, что из зеркала на нее смотрит ящерица? Благоволение глаукомы лишь в том, что человек сам находит комфортный угол зрения по мере своего дальнейшего распада.

В мозгу у Вариньки роятся обрывки старых кинолент и вытесняют из него все остальное. Там теперь царит грязное дитя цирка, от которого несет утренним бегемотьим духом. Эти картины словно бы по щелчку пальцев полностью затмевают все шестьдесят восемь лет, проведенных в Дании. Как будто с ней здесь ничего не происходило.

– Вадим! Селеста! Мама!

Варинька теперь говорит в основном по-русски, рассказывает что-то о цирке Совальской и Зимнем дворце.

По ночам, хотя я и запираю все двери, она всегда находит выход из дома.



В последнее время Варинька обзавелась впечатляющей бородкой, но я уже не в силах выдергивать торчащие белые волоски пинцетом и вместо этого раз в неделю брею ее. Совсем как в старые добрые времена для этого всего-то и требуется, что вода, мыло и опасная бритва.

Я намыливаю ей лицо, и тут она заявляет:

– Я человека убила!

– А я тебе не верю.

– ДА! – Она посылает мне пеликаний взгляд. – Я убила человека в Петрограде!

Я даже не представляю, что на это сказать.



Варинька покинула находившуюся в полном разброде и шатании Россию в 1921 году.

Несколько месяцев она все никак не могла выбрать удобное время, чтобы поведать прадеду Игорю о своем замужестве с неким блондином с улицы Па-лерм-ской. И рассказать о том, что хочет покинуть эту гиблую страну и никогда больше туда не возвращаться.

Как-то утром ее отец не вернулся после привычной ночной попойки. Настало время обеда, им уже надо было готовиться к первому в тот день представлению, а он все не появлялся. Наверное, случилось что-то действительно страшное, ведь Игорь до этого не пропустил ни одного представления. Будь он пьян или трезв.

Варинька побежала по питейным заведениям, где Игорь обычно бывал по вечерам, но никто ничего не мог ей сказать. Потом она отправилась по борделям, а их в городе было немало. Наконец она нашла проститутку, с которой Игорь проводил время накануне. Женщина попрощалась с ним поздно ночью, видела, как он поплелся к Неве в сторону Большеохтинского моста. Варинька рванула туда, побывала на обоих берегах. Может, он в реку свалился?

Наконец она обнаружила Игоря. Безжизненное тело ее отца вмерзло в лед под мостом. На голове у него по-прежнему сидел цилиндр. Потребовались усилия пяти мужиков, чтобы вызволить тело из ледового плена и отнести домой.

Вся труппа собралась вокруг гроба директора цирка, но никто не произнес ни слова. Прощание вышло коротким. Артисты даже не стали дожидаться похорон. Директор больше не держал труппу железной рукой, и все его подчиненные точно с цепи сорвались.

– Кто нам зарплату выплатит? – кричал глотатель огня Олег.

– Да она и так была смехотворная, – подхватила его подружка-канатоходка, страдавшая хроническим поносом.

Не прошло и пары часов, как поляки разобрали лошадей, армяне расхватали костюмы и вместе с остальными укатили на телегах. Варинька побежала к своей кибитке, чтобы спасти соболиную шубку и шляпу, но опоздала. Олег держал под мышкой шубу, а шляпка с лебедем красовалась на голове его подружки. Варинька яростно боролась за свои драгоценности, лупила Олега кулачками по животу, а канатоходка укусила ее за руку.



Потом Варинька увидела, что глотатель огня зажег факел, чтобы бросить в ее сторону, и тогда она ткнула ножом глубоко в его брюхо.

Тяжелое тело Олега рухнуло на землю, и он больше так и не поднялся. Варинька убежала в ночь, и последнее, что она слышала, были дикие вопли поносной канатоходки.

– Ты же не можешь быть уверена, что он умер, – возражаю я. – Может, он просто сознание потерял.

– Нет, я сразу вижу, умер человек или нет!

Сама Варинька обошлась разбитым в кровь носом и сломанным запястьем. Дедовы деньги она, к счастью, хранила в книге своей матери об Анне Карениной. Украсть «Анну» никто даже и не подумал. С книгой в качестве единственной своей собственности Варинька разместилась в каморке на причале номер 26, где они с Игорем и Светланой когда-то ожидали прибытия слона, после чего отправились домой с бегемотихой. Варинька попробовала зализать раны и собраться с силами.

В конце концов она купила место на том же самом судне, на котором Ганнибал отбыл из Петрограда, – надеясь по прибытии в Данию отыскать Па-лерм-скую у-ли-цу.

Подаренные Ганнибалом соболиную шубку и шляпку с лебедем Варинька так никогда больше и не увидела. Но она убила человека, чему имелись свидетели. Как ей все это объяснить Ганнибалу, живущему на мирном острове Амагер, где редко когда увидишь труп человека на улице и мало кто держит нож под подушкой? Поэтому она и промолчала.

– Так ты из-за этого больше в Россию не возвращалась? – Я уже даже не знаю, чему верить.

– Твой дед был очень хороший человек. Достойный. Но только во время войны я нашла в себе силы рассказать ему и про Вадима, и про то, почему я приехала в Данию без мехов и шляпки. И про то, что я убила человека. Дед твой просто обнял меня, и в тот вечер мы обрели друг друга. Бошедурйе! – говорит она.

Наступил ли у Вареньки старческий маразм или она напрочь сошла с ума, мне так никогда и не узнать, но я откладываю в сторону бритву и смываю пену с ее лица.

* * *

Спустя полгода, пытаясь посреди ночи выбраться из дома через окно своей спальни, Варинька ломает шейку бедра. После операции врач настаивает на ее госпитализации в отделение старческой деменции реабилитационного центра. Варинька так цепляется за дверной косяк, что санитары чуть не сносят дверь с петель, стараясь препроводить ее в автомобиль. До чего же сильной и решительной до сих пор может быть эта распиленная дама, когда ей того хочется.

Мать моя путешествует вместе с Председателем. Он презентует свою новую книгу о парапсихологических явлениях, а она рассказывает о своем участии в его опытах. Так что большой помощи от нее не дождаться. Ольга поет Верди в Стокгольме и как раз оставила Карла и Клодель на меня. Господи, до чего же брехлива эта собака.

Когда днем проходишь через автоматические двери в реабилитационный центр, в нос ударяет тошнотворный запах больничной пищи. Я прихожу к Вариньке вместе с Карлом, которому только что исполнилось четыре года.

– Здесь писаньем воняет, – говорит он.

– Ш-ш-ш-ш!

Поначалу Варинька постоянно стремилась догнать на своих неповоротливых ногах последнюю цирковую кибитку, но при свежесломанном бедре далеко уйти не могла. Сегодня она сидит у себя в палате.

– Меня забыли. А сердце все стучит и стучит. Мама! Селеста! – бубнит она.

Карл не в силах отвести от нее взгляда.

Я пытаюсь взять ее за руку, но она отталкивает меня. Варинька, видно, больше не узнает свою внучку. И не желает есть вместе с другими пациентами в столовой.

– По крыше какие-то мужики посреди ночи бродят, – ворчит она. Карл глазеет на нее с восхищением.

– Да это просто гром, Варинька. У нас вчера то же самое на Палермской было. Никто по твоей крыше не ходит, – устало отвечаю я.

Она яростно качает головой.

– Нет, это огромные мужики. Эти говнюки ходят по крыше! Бараны! – Все-таки Варинька самая упертая из всех, кто мне знаком.

– Ну давайте, начинайте. ЗАСРАНЦЫ! – внезапно кричит она во время обхода врача. – САСРАНТСИ!

«Скорей бы ты померла, – думаю я про себя. – И нечего разыгрывать из себя старуху с синдромом Туретта[178]. По-датски, во всяком случае!»

И тут же меня начинает мучить совесть.

– Ганнибал! Вадим!

– Как думаешь, нам придется ее убить? – спрашивает Карл, выходя на улицу. На парковке нам встречается одна из медсестер. Она улыбается:

– Вы видели, как мы крышу отремонтировали? Строителям, конечно, пришлось молотками постучать – такое дело не сразу делается. Зато как здорово, что у нас теперь есть терраса на крыше, верно?



Отводится ли нам перед смертью десяток секунд на flashback[179]? Чтобы вспомнить, как прожита жизнь? Какие слова мы прошепчем напоследок перед уходом? Самый чувствительный из всех рисующих водяных крыс колорист, ползавший вдоль панелей в копенгагенской «Лавке художника», перед тем как улететь отсюда, успел благословить своих товарищей по ремеслу. А старый отец Лили улыбнулся жене, с которой прожил сорок лет, и прошептал: «Ты была изумительна!»

Тетка Йохана по отцовской линии испытующе посмотрела на племянника и, собрав оставшиеся силы, заявила: «Чубчик! Йохан, у тебя должен быть чубчик!»

Последними словами Вариньки должны стать вот эти: «Шли в жопу этого засранца!» Все остальное было бы странно. Она просто обязана, не сдаваясь до последнего, умереть у плиты, где варится суп из пойманного в парке лебедя. Пути Господни, впрочем, неисповедимы.

По дороге домой из реабилитационного центра мы с Карлом заходим в бассейн. У пятиметровой вышки малыш видит карлика. Мужчина стоит на бортике и вытирается, а Карл не может оторвать от него взгляда.

– Таким вот я уродился, – говорит мужчина дружелюбным тоном. – Потому что я лилипут.

Я близка к тому, чтобы вляпаться в ситуацию вертикального вызова благодаря своему вечному стремлению сглаживать острые углы в отношениях между людьми или, как сейчас, изображать, что человек выше ростом, чем на самом деле. Карл долго взирает на мужчину: он унаследовал от Вариньки пеликаний взгляд.

– Я не верю карликам, – наконец говорит он и разворачивается на каблуках, чтобы уйти.



Я отправляюсь к Йетте, мастеру, у которой обычно стригусь. Ожидая своей очереди, узнаю, что накануне двадцатисемилетия тюремного заключения освободили Манделу. А еще что запустили космический телескоп Хаббл, который уже сделал первые фотографии удаленных галактик. Может, где-нибудь на них проглянет Филиппа?

Во всяком случае, нынче доказано то, что Эдвин Хаббл и старшая моя сестра давно знали: галактики не статичны, наоборот, они с быстротой молнии отдаляются друг от друга. И речь теперь идет о том, чтобы нам хотя бы здесь, на Земле, держаться вместе.

Внезапно в одном из лежащих стопкой на столике журнальчиков я вижу интервью с Себастианом на целый разворот, где он высказывается о женщинах, искусстве и о любви.

– Ну все, теперь твоя очередь. Как сделаем мелирование на этот раз? – спрашивает Йетте со своим мягким североютландским акцентом.

Я не отвечаю. Просто сижу, вперив взгляд в бывшего моего Медведя, который стоит в большом фабричном цехе среди фигур из голубого гранита. На глаза мои наворачиваются слезы.

«Он нашел свое счастье в Риме», – гласит заголовок.

По словам Себастиана, Жизель Моретти оригинальна во всем и вся. Несмотря на сигналы моей внутренней электрической изгороди, я не в силах отложить журнал в сторону. Интервьюер расспрашивает Себастиана о его взглядах на женщин и любовь:

«Самая несексуальная женщина в мире?» – «Наверное, та, что говорит: “Я просто хочу помочь”».

Всё, с меня хватит. Отныне пусть каждый ведет себя как ему нравится. Если только впрямую не попросят о помощи, в противном случае мой кран с горячей водой будет закрыт. Но даже тогда я еще сто раз подумаю. Я больше не стану разглаживать морщины на лицах.

– Боже, да я ж его знаю! – вскрикивает Йетте и склоняется надо мной.

– Да, он довольно известен, – хмурым голосом отвечаю я.

– Да нет, я его по Вильсунду знаю, где росла.

Я откладываю журнал и смотрю ей прямо в глаза.

– Ты была в детском доме с Себастианом?

– Нет, я вместе с ним ходила в школу в Тистеде, и он с нами, другими, не очень-то и знаться хотел. «Если ты сегодня станешь скучищу наводить, я с тобой играть не буду», – так он говорил. И закрывался, точно мидия в ракушке. Если ты вел себя неуверенно, то, считай, проиграл. А ведь мы все такими иногда бываем, верно? – усмехается Йетте, заворачивает мои пряди в фольгу. – Ну то есть ведем себя как обыкновенные смертные.

Я выпрыгиваю из кресла и одаряю ее поцелуем. Была бы я Ольгой, облизала бы ей все лицо.

Последнее покушение

– У твоей бабушки дружок объявился, – сообщает медсестра, когда я прихожу в отделение для пациентов с ментальными расстройствами.

– У кого? У Вариньки? Вариньки Совальской?

– Да, я была на прогулке с нею и Йоргеном, нашим новым постояльцем из отделения «D», и они полюбили друг друга.

Как будто в этом нет ничего особенного!

– Мы им мороженое подали на террасе, и я ушла по своим делам, а когда вернулась, они уже держались за руки.

Я застываю, точно соляной столп. Полностью выпадаю в осадок. Да Варинька прокляла бы каждую минуту, проведенную рядом с ним, будь она в своем уме. Он же совсем не в ее вкусе, с этим шелковым платочком в нагрудном кармане и четко выговариваемыми гласными.

С другой стороны, будь она в здравом уме и твердой памяти, она бы с ходу его отвергла. А тут, перед тем как выпить на посошок, что-то такое в ней, видимо, всколыхнулось, ведь она тридцать семь лет провела, можно сказать, в одиночестве. Она не помнит, как Йоргена зовут, а он постоянно забывает номер ее палаты. Но в течение дня они так или иначе находят друг друга, и бабушка моя больше не убегает по ночам искать Вадима, свою маму, Ганнибала, Селесту или Санкт-Петербург.

Йорген – истинный джентльмен. Сестры и санитары рассказывают, что он часто сидит на диване с Варинькой, и она слегка прижимается к его плечу. Потом он нажимает тревожную кнопку, что висит у него на шее, и говорит разборчиво:

– Я хотел бы заказать два бутерброда с креветками и два бокала сухого белого вина. Благодарю!

Три месяца спустя после знакомства моей бабушки с Йоргеном под ее окном пробивается сквозь мерзлую землю росток зимней розы, и Варинька Совальская уходит из жизни.

Бог наконец-то поквитался с распиленной дамой. Он все-таки не стал дожидаться, пока ручей полностью высохнет.

* * *

Ольга отменяет выступление в La Bohème в Цюрихе и тем же вечером прилетает домой, чтобы помочь в подготовке похорон. Карл и Клодель и так уже находились со мной, а теперь носятся вокруг моей сестры, пока она достает из чемодана платье с зашитой в нем мышеловкой, а потом – Перлмана и Марию Каллас.

Позднее прибывает моя мать с размазанной по всему лицу косметикой. Она, видно, перестала наклоняться вперед, когда плачет. Председатель на месяц укатил в Японию, ну вот и славно. Уж очень редко мы теперь собираемся. Я имею в виду родных.

Мы разобрали все грязные Варинькины вещи, и тут вновь возникла русская книга об Анне Карениной. На сей раз она оказалась на комоде.

– Я страсть как любила, когда Варинька читала нам ее вслух, – улыбается Ольга и берет книгу в руки. Мать моя кивает и смотрит на нас так, будто над чем-то размышляет.

– Читать – это слишком сильно сказано… – начинает она.

– Что ты имеешь в виду? – Я гляжу на нее.

– Да Варинька вообще не умела читать! – бормочет моя мать.

Повисает тишина.

– Да нет же, умела! Она читала нам страницу за страницей, – раздраженно возражаю я.

– Вовсе нет… Она просто повторяла то, что ваша прабабка Эстер читала ей. Ей тогда девять лет было, и она какие-то небольшие кусочки запомнила. А все остальное – это ее фантазии.

Я поражена.

– А как же тогда с чужими письмами, которые вы переписывали? – спрашивает меня Ольга.

Я задумываюсь.

– Ну… если уж на то пошло, на самом деле это Грета читала их и писала, если в том была нужда, – отвечаю я. – А Варинька диктовала, что писать.

Мать моя смотрит на меня с недоумением. О том, что мы вскрывали чужие письма, она раньше не слышала.

– Эстер?! И это ты, такая милая, славная?

– Я тебе не славная и не милая, черт побери!

– Ладно. Уймитесь. Но когда вы с дедом узнали, что Варинька не умеет читать? – спрашивает Ольга.