– Подумываю о том, чтобы снова заняться парусным спортом. Лодки на воде: так началась моя жизнь.

Голдстайн поморгал, глядя на него, и наконец сказал:

– Что ж, с той поры город изменился. Весьма основательно.

– Да, изменился.

– Все из-за денег.

– Знаю.

– И в этом есть ваша вина, – добавил Голдстайн. – Взять хотя бы вот это.

Он снова повел головой, кивком указав на стойку.

– Вы вносите свой вклад в поддержку этой системы.

– Знаю, – сказал Джордж. – Когда мы только начинали, нам так не казалось, но теперь это так, и я это понял.

– Как и я, – сказал Голдстайн.

Голдстайн был из тех людей, с кем можно было просто помолчать, и некоторое время они сидели в тишине. Затем Джордж заговорил:

– Возможно, вопрос покажется вам неуместным, но я должен задать его. Сумели ли вы обрести покой? Я видел в газетах объявления в поисках информации каждый год, и мне очень жаль.

– Покой? Нет, не сумел.

Старик опустил глаза и уставился на стол: секунда, две, их хватило бы, чтобы перед ним извиниться – затем он снова взглянул на Джорджа слезящимися старческими глазами. Мы смотрим сквозь толщу вод…[156]

– Это было настоящей пыткой, – сказал Голдстайн. – Не знать, что случилось на самом деле. После такого вряд ли можно прийти в себя. Вспомните Примо Леви[157].

Снова настала тишина, Джордж не стал ее нарушать. Не стал извиняться. В этом не было необходимости. Голдстайн коснулся его руки: кожа старика была мягкой, словно пудра.

– Вот какие мысли приходили мне в голову раньше. Представьте, что вы лишились ног. Весь остаток вашей жизни – сплошная боль. Ограниченные возможности. Унижение. Постоянное чувство стыда. Но идут годы, несмотря на это, вы все еще способны слушать хорошую музыку, читать интересные книги, заниматься любовью с женой – без ног, конечно, зрелище еще то, но все же…

Джордж рассмеялся.

– Ну вот, вы опять за свое, – сказала Джулия.

– Вы чувствуете то же, что и остальные люди. Удовольствие. Наслаждение. Радость. Быть может, даже счастье. Видите, насколько необъятна и прекрасна жизнь. Вам достаются крохи блаженства. Да и кому достается что-то большее? Возможно, провидцам. Фанатикам… В остальном же все переживают преходящие счастливые мгновения, они им достаются или не достаются, или они за них борются, или они их забывают, вот только у них есть ноги. А у вас нет. Каждый день вы просыпаетесь, и ночью вам снилось, что у вас есть ноги, и вот снова оказывается, что у вас их нет. Каждое утро вспыхивает надежда, и каждое утро она угасает.

Он коротко взмахнул рукой, словно хотел сказать: на этом все.

Джордж кивнул.

– Принести вам чего-нибудь? – спросил он.

Голдстайн удивленно взглянул на него, словно тот хотел предложить ему какую-то мелочь, например, кусочек фрукта, в качестве компенсации за жизнь, полную боли.

– Неплохо бы еще чаю.

Джордж повернулся к Джулии.

– Да, – сказала она. – Можно кусок вон того шоколадного торта? Того, большого, что на витрине.

Джордж сказал пару слов бариста и вернулся за столик.

– Я попросил ее принести пару вилок, – сказал он Джулии.

– Нам не нужны две вилки. Если, конечно, вы не голодны. Взгляните на него, разве похоже, что он ест торты? Он вообще ничего не ест, так, поклюет, как цыпленок.

– Знаете, я все еще говорю с ним, – сказал Голдстайн. – И чувствую, как он мне отвечает.

– Правда?

– Ну, не то чтобы он говорил мне: «Привет, пап». Иногда я говорю сам с собой, бормочу себе что-нибудь под нос, представляя, каким бы он был сейчас, или каким он был тогда, по-разному бывает. И иногда я что-то ощущаю. Присутствие чего-то доброго рядом. Любви. Или тонкого, еле ощутимого аромата радости. Он полон счастья. Я полностью разбит, но он счастлив. Должно быть, смерть чем-то схожа с обретением истинной веры.

Старик говорил очень медленно, тщательно подбирая слова, так же тщательно, как в своей квартире сорок лет назад. С долгими паузами, и сейчас он надолго умолк.

Затем он сказал:

– Как и все остальные стереотипы, этот правдив. Годы действительно летят быстро. Но все-таки это годы, и со временем от них устаешь. И умираешь.

– Рано еще, – сказал Джордж. – Не сейчас.

– Да, вот именно. Мы все говорим одно и то же.

Снова пауза.

Голдстайн сказал:

– Вы напомнили мне сцену из «Седьмой печати» Бергмана, ту, в которой Макс фон Сюдов, рыцарь, говорит Смерти: «Стой, подожди!» И Смерть отвечает: «Все говорят одно и то же».

Они смотрели друг на друга. Джордж рассматривал возможность смерти так, как ее понимал. А понимал он ее как возможность быть размолотым в порошок под пылающей кучей обломков или умирать так, как умирала его мать – в молчании, с полными страха глазами, утыканным катетерами и зондами.

Старик похлопал Джорджа по руке.

– Что ж, сынок, пока что продолжайте. Это тоже цитата. Когда Владимир обращается к Эстрагону. Помните?

Джордж напряг память. Владимир, Эстрагон…

– Беккет?

– Да, – сказал Голдстайн. – «В ожидании Годо». Я был на премьере, где играл Берт Лар. Я был молод. В каком году это было, тысяча девятьсот пятьдесят шестом? Не помню. Много лет спустя ее ставили по новой, в «Вивиан Бомон», и потом еще раз, нечто чудовищное с Мадонной и Робином Уильямсом. Она, по крайней мере, выглядела пристойно. А он был совершенно неуправляем.

– Так что Владимир сказал Эстрагону?

– Почти в конце, на несколько строчек раньше, Эстрагон говорит: «Я больше так не могу», а Владимир отвечает: «Тебе так только кажется».

– А.

– Строка из этой пьесы стала моим ориентиром. Я постоянно повторял ее жене.

– Здорово. Должно быть, ей это нравилось.

– Бедняжка, неудивительно, что она меня так ненавидела.

Он засмеялся, снова обнажая свои пятнистые старческие зубы. Его клокочущий хохот снова рассмешил Джорджа.

– Смейтесь-смейтесь, – сказала Джулия. – Вы только и делаете, что смеетесь. Вы не знаете то, что знают женщины. Мужчины как мулы. Мул нужен для работы в поле, но когда мул не делает то, что должен, он только жрет, лягается и испражняется по всему сараю. И еще он тупой.

В ее голосе звучали ирония, осуждение и немалое раздражение.

– Люблю я ее, – сказал Голдстайн. – Я Лир, а кто она – вам известно.

Джордж поднялся из-за стола.

– Джулия, – обратился он к ней, протягивая руку, которую она пожала. – Вы мудрая женщина. Пожалуйста, позаботьтесь о нем и о себе тоже.

Он повернулся к старику, поклонился ему.

– Был рад вас видеть. Очень рад.

– Мне тоже было очень приятно, – сказал Голдстайн. – Но мне пора домой, разбираться с собственными воспоминаниями.

– О, извините.

– Не стоит. Я только этим и занимаюсь. Сами увидите. Старость – сплошные воспоминания.

– Вы забываете все, о чем я вам говорю, – сказала Джулия.

Старик взглянул на Джулию, ткнул пальцем в тарелку:

– Думаю, что все-таки сьем кусочек торта.

– Аллилуйя! – воскликнула Джулия. – Свершилось чудо.

В начале 2016-го в подземке и на автобусных остановках северного Бруклина, восточнее, в Бушвике и Риджвуде, там, где было много молодежи, начали появляться обьявления, впрочем, управление городского транспорта вскоре осознало свою ошибку и быстро от них избавилось. Их сняли, но они разлетелись по соцсетям: триста тысяч фотографий со смартфонов в «Инстаграме», «Фейсбуке» и «Твиттере». Тринадцать миллионов лайков. Шрифт «Футура», набрано заглавными буквами:



СОВЕТ МОЛОДЫМ:



ЗАРАБОТАЙТЕ ДОСТАТОЧНО ДЕНЕГ…

ЧТОБЫ КУПИТЬ УЧАСТОК ЗЕМЛИ…

ПОДАЛЬШЕ ОТ ДОРОГ…

С ГЕНЕРАТОРОМ НА СОЛНЕЧНЫХ БАТАРЕЯХ…

ЧИСТОЙ ВОДОЙ С СЕВЕРА…

ЗАВЕДИТЕ НЕСКОЛЬКО КУР…

ВЫРАЩИВАЙТЕ ОВОЩИ…

КАРТОФЕЛЬ И ФАСОЛЬ…

ВОЗЬМИТЕ С СОБОЙ ДРУГА (ЕСЛИ МОЖЕТЕ)…



ДАЛЬШЕ БУДЕТ ТОЛЬКО ХУЖЕ.



– РВД



Объявление стало первым из непредсказуемой череды схожих предупреждений, появлявшихся на публике и не имевших никакого отношения к государственным информационным источникам. Никто не знал, кто такой РВД. Или что это. Как будто Бэнкси чрезмерно увлекся раздачей полезных советов перед лицом апокалипсиса. Первый пункт казался Джорджу вполне разумным. Загадочными ему казались лишь многоточия после каждой строчки. Словно в хокку – Прыжок лягушки… вечность! Впрочем, послание крайне полезное. Для молодых. Не для него – слишком поздно. Вот что значит, когда тебе почти шестьдесят: он просто пожелал им всем удачи.



Вот и все. Удачи. Джордж пытался жить в свое удовольствие. Во всяком случае, это было забавно – люди даже не пытались меняться. Если Бог действительно существовал, верным было одно: у него определенно было хорошее чувство юмора. Пусть он и не жил с ними под одной крышей, но в его жизни были те, кто любил его и кого любил он: Нейт, который скоро должен был жениться на умной и, что важнее всего, доброй девушке; в Вашингтоне жила Марина, донимавшая его сообщениями и философическими имейлами, верная, иногда любящая, всегда веселая; Кларисса со своим сыном Эндрю, которого он повсюду возил и проводил с ним время, как дедушка, за которого его все принимали; Берк, всегда остававшийся Берком; Луис, с которым он виделся раз-два в год, но этого хватало; временами Артур и еще пара старых друзей. Он верил, что в его жизни еще появится женщина и сдаваться не стоит. Эта надежда, а также увлечение яхтингом заставляли его по-прежнему ходить в тренажерный зал. Он читал книги, смотрел фильмы, путешествовал – у него была Мексика, которую он полюбил, – и у него оставались воспоминания. Он обнаружил, что, как и старик Голдстайн, мысленно говорит с Анной, и иногда она отвечала ему.

Он не знал, как все сложится дальше, куда свернет дорога его жизни, на которой все повороты ведут к последнему повороту. Быть может, в этом и была главная тайна жизни, что лежала на самом видном месте – суть каждой истории, каждой мечты, сведенная к расхожим, непостижимым словам: никто не знал, что будет дальше. Но тоска, словно тяжкий камень за пазухой, будет с тобой всегда, и всегда будут утраты, от зарождения самосознания и дальше, бесконечная цепь травм и потерь. Иногда утрата приходила медленно, незримо, как само время, пока ты не замечал, что в склянке кончилась вода; иногда врывалась в твою жизнь, как взрывная волна, оставляя за собой битое стекло, рваные дыры, плавящуюся сталь, кровь и тела под завалами… И причиной всего, что было уничтожено, были не только пули и бомбы, но куда более грозные силы: время и человеческая воля. Теперь он чувствовал, что каждый день какое-то время проводит за размышлениями о смерти. И в этом не было ничего плохого: просто ему открывалось новое непреложное знание, то, что дается нам в заключительной фазе нашей жизни. Несмотря на свои страхи и слабости, он стойко держался; он знал, что выдержит, не даст ему поглотить себя, как держались все люди, почти все – мирились с этим благодаря любви, страстям, надеждам. Умереть по собственной воле или по воле судьбы – значит отрешиться от всего этого. А значит, мы продолжаем держаться, претерпевая страдания, утраты, мгновения отчаяния, саму смерть – мы продолжаем держаться, держаться и держимся – пока не наступит момент всепрекращающего милосердия, когда держаться уже не за что.

Благодарственное слово автора

Выражаю глубокую признательность Патриции Тауэрс и Ванессе Хотон, непревзойденным редакторам, за вычитку ранних набросков этого романа и бесценные советы, а также моему прекрасному другу Джошуа Ферсту, вдумчивому читателю, за моральную поддержку и вдохновение. Н прочла его дважды, значит, она любит меня. Иветт Грант из Simon & Schuster – настоящая спасительница жизней и душ (а кроме того, истинный профессионал в области литературы). Наконец, следует поблагодарить журнал Agni, где этот роман впервые был частично опубликован в несколько ином виде, и его редактора Дженнифер Элис Дрю, чья чуткая, осмысленная, скрупулезная редакторская помощь в течение многих лет неоднократно приумножала вероятные достоинства моего труда и чья дружба стала дополнением ко всему прекрасному, что было в моей жизни.