— Увидишь, разберешься. Поверь моему слову, из этого парнишки выйдет толк.
III
«26 мая. Всю ночь не спал. Брал высоты солнца для уточнения координат и монтировал радиостанцию для работы на земле, так как наша может работать только во время полета от ветрянки, длинноволновая «Баян», очевидно, не проходит...
После доброй кружки медовухи киммериец ощутил прилив сил. Надел две рубахи и безрукавку волчьего меха (снаружи было прохладно), щелкнул фибулой закрепляя края войлочного плаща на плече. Выбрался на крыльцо.
Мы сидим в точке: широта 89°36\", долгота 100°, западная. Каждые первые десять минут каждого часа на волне 72,7 метра зову Диксон, Рудольф и лагерь папанинцев. Сообщил свои координаты, но не слышу их. Организовали метеорологическую станцию, веду наблюдения.
— Вот он, у коновязи, — подсказал Сигвальд. — Совсем один остался. Жаль беднягу. Мы не возьмем, сотник отправит хлевы чистить. Даже ножа на поясе нет, заметил?
Так, к примеру, в рубрику «балет» входят все имеющиеся у нас записи балетной музыки; эту рубрику вы легко найдете в разделе классики по алфавитному каталогу на слово «Балет».
Каталог «Филипс», 1946, стр. 111
Сегодня тепло, всего — 7°, слабый ветерок. В лагере тихо, все товарищи спят. Бодрствуем вдвоем с Веселым, который все время недоверчиво настораживает уши и, мне кажется, с упреком смотрит на меня. Возможно, он чует зверя. Не верится, что здесь есть жизнь.
— Н-да, у тебя странное представление о «правильных людях», — разочарованно протянул Конан. — Заморыш заморышем. Зачем он вообще в армию нанялся?
Рошель увидела входящего Дюдю. Скорчившись от боли и держась рукой за низ живота, другой он опирался о дверной косяк и стены. Кое-как доковыляв до своего кресла, он рухнул в него без сил. Глаза директора часто мигали, а лоб собирался в складки, морщившие привычную вялую гладь кожи.
— А ты с ним поговори… Первое впечатление обманчиво.
27 мая. Пробую наладить питание всеволнового приемника через аварийный моторчик. Для этого снял динамо-ветрянку с крыла самолета и спарил с аварийным моторчиком. Теперь у нас есть электроэнергия. Все остальные товарищи целый день на расчистке взлетной дорожки. Тяжелый, утомительный труд. Я помогаю им в перерыве между вахтами.
Рошель бросила работу и встала. Она не любила Дюдю.
Рядом с громадным медведеподобным Конаном избранник жреца выглядел сущим ребенком, хотя и был повыше Сигвальда (небольшого, но широкого, будто граскаальский гном) на целых три пальца. На вид зим восемнадцать или двадцать, темные длинные волосы, схваченные в хвост дешевой медной заколкой, лицо узкое, глаза серо-зеленые, внимательные и несчастные. «Видно, не везет в жизни», — снисходительно подумал Конан. Силы в человеке не видно, плечи узкие, ноги тонкие и длинные. Одет плохонько, бедно. Но был в этом лице с красноватыми прыщиками какой-то непонятный отсвет, различимый лишь тем, кто умеет видеть незримое. Сигвальд-годи таким родился, а Конан научился различать необычности — варварское чутье преумножилось долгими годами странствий и незаменимым опытом.
— Чем я могу вам помочь? — спросила она. — Вам плохо?
— Можешь называть меня Конаном Канах, из Киммерии, — сказал варвар подойдя к юнцу. — Я десятник войска его светлости Троцеро Пуантенского. Кто таков, откуда родом? Что умеешь?
28 мая. С Диксоном установил наконец-то двухстороннюю связь. Передаю и получаю даже частную корреспонденцию. «Правда» запросила статью — отправил. Но лагерь до сих пор молчит — очевидно, он находится в «мертвой зоне», так как мы работаем на коротких волнах, они проходят очень плохо. Вечером коротковолновый передатчик отказал.
— Риго из Толозы, Полуденный Пуантен, к услугам, — парнишка неожиданно изящно раскланялся, чем вызвал очередное неудовольствие Конана. Не иначе вагант или того хуже, — странствующий песнопевец и шут. Или (защити Иштар!) младшенький дворянский сынок, сбежавший из дома в поисках приключений. Но отсвет, отсвет есть, никуда от этого не денешься… — Я пятый, ненаследный сын графа Гугона из Кастельно. И я маг.
— Не прикасайтесь ко мне, — поспешил остановить ее Амадис. — Меня ударил один из рабочих.
— Чего? — киммериец аж поперхнулся холодным сырым воздухом. — Чего-чего?
29 мая. Связался на длинных волнах с Диксоном и через него с лагерем папанинцев. Вначале переговаривались через посредника, а сейчас связь прямая. Шевелев предлагает перелететь к ним. То же желание и у нас, но, увы, аэродром не готов. С ними ведем переговоры по радиотелефону, но нерегулярно — капризничает моторчик.
— Может, вам лучше лечь?
— Маг, — твердо ответил юный месьор Риго.
30 мая. Длинноволновый передатчик «Баян» вышел из строя. Кажется, на этот раз совсем — сгорел делитель напряжения. Всю ночь с бортмехаником Шекуровым сидели за конструированием рации. Наладили с немыслимой схемой коротковолновый. Странно, но действует.
— Вы мне ничем не можете помочь. Физически. Все остальное подождет. — Он осторожно пошевелился. — Я так хотел встретиться с Дюпоном.
Конан выразительно посмотрел на Сигвальда, асир пожал плечами. Худшие подозрения насчет желторотого дворянчика, жаждущего совершать подвиги (и сложиться в первом же бою, погубив по глупости и остальных) сбывались. Мало того, этот Риго еще и сумасшедший!
— Кто это, Дюпон?
— Значит, маг? — Конан сдвинул брови, не зная, смеяться ему или плакать. — Какого конклава? Золотой Лотос? Алое Пламя Равновесия? Белая Рука Гипербореи? А может… — варвар не удержался от смешка, — Может, Черный Круг Стигии? Где обучался?
Удалось в разрывах низкой облачности поймать солнце. Наше новое место: широта 89°25\", долгота западная, 96°00\". Координаты лагеря папанинцев: широта 89° 10\", долгота западная, 36°. Следовательно, между нами 95 километров.
— Повар археолога.
— Я сударь, понимаю ваше недоверие, — спокойно ответил пуантенец. — Однако…
— Где же мне его искать?
— Не называй меня «сударь». Мы тут не в замке владетелей Толозы. Вполне хватит имени. Или просто «десятник».
— Он, должно быть, все еще с этим пакостником Жирдье... — с трудом выговорил Дюдю.
Связь с лагерем держим через микрофон ручной радиостанции «Носорог», которую крутят Мазурук и Козлов. Из лагеря сообщили, что вышлют нам на помощь самолет с людьми, чтобы помочь расчистить аэродром и разгрузить нашу машину. Взлетная дорожка уже как коридор меж торосов. Это путь в лагерь папанинцев. Лед необычайно крепок и упруг, а снег настолько плотен, что железная лопата не берет его.
— Как угодно, десятник. Я не состою в Великих Конклавах, а обучался искусству сам, по книгам. У меня… не знаю, как правильно сказать… У меня само получается.
— Не хотите ли чего-нибудь выпить? — предложила Рошель. — Я могу заварить вам чай из эдреантов.
— Ничего не надо, — сказал Дюдю.
Солнце редко появляется в низкой серой облачности. Ночью где-то вдали было сильное торошение, но у нас спокойно, штиль.
Конан тяжко вздохнул. «Само получается», извольте видеть! Магия — это величайшая из наук, только для овладения ее основами надо затратить десятилетия и учиться с раннего детства! Конечно, встречаются довольно сильные маги никогда не касавшиеся пыльных гримуаров и обходившиеся без мудрых наставников, например деревенские колдуны или ведьмы (вовсе не обязательно злые и зачастую оказывающие значительную помощь своим соплеменникам!), но это скорее исключение чем правило.
— Как хотите.
— Спасибо.
Сигвальд, как ни странно, остался невозмутим, а ведь всем известно, что нордлинги относятся к магии с подозрением, а то и с откровенной враждебностью. Больше того, асиры полагают, что волшба есть занятие для мужчины недостойное и терпят только магичек-женщин, причем никогда не позволяют жить им в своих поселениях: уходи в лес, или в горы, колдуй там сколько душе угодно. Свирепые в битве и неустрашимые перед лицом любой опасности нордлинги панически боялись колдовства!
— О, я предлагаю это вовсе не для того, чтобы сделать вам приятное, — сказала Рошель. — Я совсем вас не люблю.
31 мая. Радиосвязь с лагерем нормальная. Пишу в перерыве между вахтами. Кругом мертвая белая пустыня, неизвестная и затаившаяся. Говорил по радиотелефону со Шмидтом. Лагерь папанинцев несет на юг по меридиану 36°, западному, а нас относит ломаным курсом, и тоже на юг. Сегодня весь экипаж побрился, привел себя в порядок. Борьба с торосами не ослабевает. У Козлова появились первые признаки снежной слепоты, глаза красные, воспаленные. Все надели светофильтры, но в них работать очень тяжело, приходится часто протирать.
— Пойдем-ка пива выпьем, заодно человека накормим, — сказал Сигвальд, перехватив взгляд киммерийца. — Видишь, он замерз совсем. А ты, Риго из Толозы, больше никому не говори о своих умениях.
— Знаю, — сказал Амадис. — Хотя принято думать, что женщинам нравятся гомосексуалисты.
— Почему?
— Разве что тем, которые не любят мужчин. Или которые склонны обобщать.
1 июня. Продолжаем строительство аэродрома. Живем в шелковых двойных палатках. Тепло, уютно. Питаемся прекрасно. Козлов замечательный повар. Спим в спальных мешках, раздеваемся до белья. Экипаж бодр, все веселы, шутят. Вчера вырубили 47 торосов.
— Могут неправильно попять. Обещаешь?
— Говорят также, будто женщины проникаются к ним доверием, потому что могут не опасаться приставаний с их стороны и всяких прочих неожиданностей.
Устаем здорово. Но как зато хороши минуты перед сном в палатке с гудящим примусом!
— Хорошо, обещаю. Но я не понима…
— Ну, если они красавцы, то может быть, — сказала Рошель. — Только я ничуть не опасаюсь приставаний. Мне нравится, когда ко мне пристают.
— Вот и договорились. Никому ни слова!
— Кто же еще, кроме Анны, имеет на вас виды?
2 июня. Сплошная облачность, морось, температура +1°, ветер северовосточный. Аэродром готов, но при таком ветре нам не взлететь, необходимо, чтобы он дул вдоль дорожки. К вечеру сильный туман и гололед. Солнца нет уже два дня. Дрейфуем, но куда — определить не можем.
— Вы задаете бестактные вопросы.
* * *
3 июня. В 24 часа 30 минут говорил со Шмидтом через микрофон. Он сообщил, что первой погодой вылетает к нам самолет, чтобы взять часть груза. Просил во что бы то ни стало поддерживать связь. В этот же день к нам вылетели Молоков со Спириным, флагманским штурманом. Но они нас не нашли, попали в туман и вернулись обратно в лагерь.
— Теперь это не имеет значения, — сказал Дюдю. — И Анна, и Анжель стали для меня обыкновенными людьми. Я их уволил.
— Анна вовсе не пристает ко мне, — объяснила Рошель. — Он со мной спит. Он меня трогает. Мнет.
Все спят после восемнадцатичасовой работы на аэродроме. На радиовахте мы вдвоем с Мазуруком.
Конан очень быстро уяснил, почему Сигвальд отнесся к странному заявлению Риго абсолютно спокойно: парень норманном не является, а по святому убеждению нордлингов представители иных народов могут чудить как хотят. В этом отношении асиры и их ближайшие родственники, ваны, были удивительно терпимы. Если ты иноземец, следовательно на тебя обычаи и традиции Полуночи не распространяются — нам безразлично каким божествам ты кладешь требы и каким ремеслом добываешь себе пропитание.
— Значит, это Анжель к вам пристает?
4 июня. В 01 час 00 минут наладили связь через ручную радиостанцию. Очень капризны здесь прохождения радиоволн. Диксон слышит за 1700 километров, а лагерь не слышит за 100...»
Магия?
— Да, — сказала Рошель, — с моего на то согласия. Он, правда, с виду не такой силач, как его друг. И потом, вначале мне больше нравился Анна. Потому что он не такой сложный.
Только к 5 июня стало солнечно и ясно. Сообщил в лагерь, чтобы дали свою погоду, так как мы уже собирались лететь к ним.
Ну что ж, колдуй сколько хочешь, только нас не трогай! Споров нет, нордлинги прославились на всю Хайборию агрессивностью и даже жестокостью, но при этом всегда оставались невероятно снисходительны к чужим недостаткам, что было, пожалуй, самой симпатичной чертой асиров — никто не мог упрекнуть их в отсутствии учтивости и злоязычии по отношению к дружественным ближним и дальним соседям. Любые странности, кроме совсем уж вызывающих, прощались только потому, что «эти люди другие, не нам их судить».
— Вы находите Анжеля сложным? А по-моему, он лодырь и кретин. Но внешне куда приятней, чем Анна.
Обсудили с Мазуруком схему поисков лагеря. Это очень сложный вопрос. Сближение меридианов, колоссальное магнитное склонение и главное — отсутствие радиокомпаса делают эту задачу чрезвычайно трудной. Решаем идти по гирополукомпасу, взяв первоначальный курс, рассчитанный по солнцу.
Было хорошо заметно, что Риго очень проголодался, но кушал графский отпрыск аккуратно и пил в меру. Пока варвар и асир не начали расспросы, он предпочитал молчать и выглядел смущенно.
— Он не в моем вкусе, — возразила Рошель. — Хотя в целом он тоже ничего.
В два часа стали свертывать лагерь. Чувствуя, что мы готовимся к отлету, Веселый извелся: метался от одного к другому, лаял, просился в самолет.
Конан выбрал самый дальний стол, в глубине таверны — не хотел лишних ушей. Бесспорно, никто не стал бы подслушивать нарочно, люди здесь простые и честные, но и они могут невзначай услышать то, что слышать не нужно. Киммерийцу не хотелось, чтобы по Тусцелану поползли нехорошие слухи, поскольку слова «магия» или «колдовство» в сознании обитателей форта были прочно связаны с пиктами и их таинственным вождем, Зогар Сагом…
— И вы могли бы с ним спать?
Когда все было готово, я сообщил в лагерь папанинцев, чтобы они следили за мной на волне 72,7 метра. Усаживаемся в машину, даем полный газ моторам, но самолет не двигается с места. Лыжи крепко примерзли ко льду. Подкопали снег, побили по пяткам лыж двадцатипятикилограммовой кувалдой... Сумеет ли Мазурук поднять тяжелый корабль со столь хитроумного аэродрома? Полный газ. В самом конце площадки самолет отрывается и, еле одолев гряду торосов, повисает в воздухе.
— Ты должен уяснить, что здесь, на Черной Реке идет самая настоящая война, — втолковывал киммериец. — Причем совсем не такая, как в героических балладах. Никаких рыцарей в блистающих доспехов, развернутых знамен и пения боевых труб. Стрела из зарослей, отравленный дротик, яма-ловушка с кольями на дне — я тебя не пугаю, это реальность. Никаких благородных поединков тоже не будет, обычно пикты наваливаются гурьбой, режут всех, а того кто выжил запытают до смерти.
— Разумеется, могла бы! — сказала Рошель. — Теперь уже могла бы. От Анны больше ничего не добьешься. Еще немного, и он совсем выдохнется.
— Мне известно о том, что пикты — варвары.
Нервы напряжены до предела. Верны ли мои расчеты? Что если я ошибся? Тем более перед стартом экипаж недоверчиво спрашивал, верно ли я определил направление на лагерь. Путала близость полюса: солнце круглые сутки имело одну высоту, и всюду юг. Нет, ошибки не может быть. Сотни раз днем и ночью, когда все спали после изнурительного труда на аэродроме, я проверял свои данные. Чутье обманчиво, но математика — наука точная. Через 47 минут мы должны быть в лагере наших товарищей.
— Я вас так подробно расспрашиваю, потому что вы для меня являетесь частью совершенно чуждого мне мира. Я пытаюсь понять.
— Нет, дружище, варвары это мы с Сигвальдом, а пикты — дикари. Большая разница, однажды ты поймешь о чем я говорю. Если, конечно, останешься в Тусцелане. Я могу дать тебе хороший совет — вернуться домой — но ты ведь оскорбишься?
В 06 часов 15 минут ложимся на курс. Даю все необходимые данные для Мазурука и бегу в хвост самолета, чтобы сообщить в лагерь о взлете. Лагерь сразу ответил. Теперь связь отличная. Динамо, закрепленное в крыле, вращаясь от встречного потока воздуха, дает достаточное количество энергии.
— Вспомнили, что вы мужчина, потому что получили по тому месту? — спросила Рошель.
— Верно, оскорблюсь, — кивнул Риго. — Нельзя отступаться от однажды принятого решения. Кроме того, вербовщик в Толозе заплатил мне за десять седмиц вперед из казны нашего герцога. Не могу же я вернуть деньги и сбежать?
Вскоре попадаем в снегопад, но лагерь сообщает, что у них погода отличная. Настроение напряженное, но радостное. Через каждые 10 минут ввожу необходимость поправки в гирополукомпас, контролируя курс астрономическим методом. Курс на карданном компасе 279°.
— Мне очень больно, и сейчас я невосприимчив к иронии, — сказал Дюдю.
«Точно, идеалист, — подумал киммериец. — Наверняка не подойдет».
— Можно подумать, все только и ждут, чтобы над вами посмеяться. Если хотите знать, мне это глубоко безразлично!
— С оружием хорошо обращаешься? — без особой надежды спросил Конан.
В 06 часов 52 минуты в наушнике шлема ясно услышал: «Мы вас видим. Видите ли вы нас?» Сообщаю по радио: «Следите за нами, вас еще не видим».
— Замнем для ясности, — сказал Дюдю. — Так вы говорите, что Анжель пристает к вам? Скажите, вам это неприятно?
— Я дворянин, — напомнил Риго. — Ненаследных сыновей всегда обучают воинскому искусству, мы вправе надеяться только на свой меч.
— Нет. Он мне нужен как бы про запас.
— Тогда почему я не вижу перевязи у тебя на плече?
Внизу лед и редкие разводья. Никакого намека ни на самолеты, ни на костры. Сообщаю экипажу, что нас видят. Товарищи радостно жмут мне руки и обнимают. Через несколько минут мы увидели огромный костер, три оранжевых самолета и множество палаток. Тяжело опускаюсь в кресло. Моя задача выполнена.
— Но он, наверно, страшно ревнует.
Пуантенец густо покраснел:
— С чего вы взяли, что он ревнует?
— Пришлось продать, я оказался в тяжелом положении… Это не важно.
— По аналогии. Я очень хорошо знаю, что бы я сделал с Жирдье, будь моя воля.
Ровно в 07 часов 02 минуты Мазурук и Козлов мягко сажают самолет на аэродром папанинцев.
— Наоборот, очень важно. Если ты окажешься в моем… кхм… неполном десятке, нам придется драться вместе. Я должен быть в тебе уверен, а это значит — никаких секретов. Иначе ничего толкового не выйдет. Я нечасто встречал графских сыновей, записывающихся в наемную армию. Рассказывай, что с тобой приключилось и почему ты оказался на Черной Реке.
— Что бы вы сделали?
— Убил бы. Забил бы до смерти. Бил бы его ногами в живот, пока всего бы не размазал.
Нас встречают Шмидт, Папанин, Кренкель, Молоков, Водопьянов, вытаскивают из самолета, обнимают, радостно трясут руки, поздравляют с благополучным прилетом. Быстро разгружаем машину и торжественно вручаем Папанину Веселого...
… По нынешним, тяжким для Аквилонии временам, история Риго выглядела в общем-то заурядно. В Пуантене, на золотом Полудне, дворянские семьи всегда были многочисленны — старый граф Кастельно произвел на свет десятерых отпрысков, причем девочка была только одна. По законам Великого герцогства Пуантен, земли, титул и отцовское богатство отходят к: старшему сыну, остальные в соответствии с традицией обязаны поступить на службу к другим сеньорам. Примечательно, что граф был вправе отдать ненаследному сыну только пятьдесят золотых кесариев. Сумма не слишком значительная, по на первое время должно хватить с избытком — аквилонская монета все еще ценилась, несмотря на затянувшуюся войну и скверное положение в государстве вызванное казнокрадством и бездеятельностью приближенных короля Нумедидеса.
— Анжель не похож на вас. Он не такой горячий.
— Вот тут вы ошибаетесь. Он не простит Анне. Рошель посмотрела на директора с беспокойством.
15 июня все корабли ушли в Москву. По указанию правительства наш самолет с экипажем остался на Рудольфе для обеспечения безопасности дрейфа папанинцев.
Одна беда: молодой Риго из Кастельно давно и прочно считался в Пуантене умалишенным — он избегал обычных дворянских забав наподобие охоты и турниров, в четырнадцать зим упросил отца отправить его в Тарантию, чтобы пройти курс обучения в Обители Мудрости, знаменитейшем учебном заведении королевств Заката, а вернувшись домой к своему восемнадцатилетию выяснил, что в родовом замке пятого сына его светлости решительно не ждут: полуночные области Пуантена, как и Боссония, были разорены набегами пиктов, графство оборонялось… Отец выдал непутевому отпрыску кошель с монетами и настоятельно посоветовал заняться делом, достойным благородного человека и позабыть о странных фантазиях.
— Вы ведь не взаправду так думаете?
Наша вахта продолжалась весь период дрейфа. Это время навсегда останется в моей памяти как лучшее воспоминание о заснеженной и оледенелой земле на краю света.
Впрочем, говорить о «фантазиях» не приходилось — способности Риго были вполне реальны и подтверждены таким авторитетом как Озимандия Темрийский, о котором поговаривали, будто он является самым сильным магом Аквилонии.
— Взаправду. Есть только один выход. Да мне-то какое до этого дело? Вы что думаете, я нарочно вас пугаю?
Валентин Аккуратов, заслуженный штурман СССР
— Вы так говорите, будто и впрямь знаете, — сказала Рошель. — Наверное, вы хотите поймать меня на удочку. Имейте в виду: загадочным видом меня не проведешь.
Знающие люди уверяли, что Озимандии давно перевалило за сто зим и волшебник, входящий в Конклав Золотого Лотоса выжил из ума. Действительно, старик уединение в отдаленном замке почти на границе провинции Темра с Киммерией, учеников не заводил, а в столице появлялся крайне редко — государь Нумедидес открыто не одобрял магию, опасаясь, что возможные заговорщики (новый король до дрожи в коленях боялся мятежа!) используют волшебство для того, чтобы лишить его короны. Тем не менее, во время очередного визита старого мага в Тарантию мэтры Обители Мудрости представили ему Риго, уверяя, что мальчик талантлив.
Скрипач и водяной
— Да нет у меня никакого загадочного вида. Просто мне больно, и я кое-что понимаю. Кстати, как там ваша работа?
Озимандия недолго поговорил с пуантенцем и посоветовал пойти в обучение, например к Пелиасу Кофийскому — это было невозможно по многим причинам. Во-первых, глава Конклава Света живет очень далеко, едва ли не на другом конце материка. Во-вторых, он требует с учеников изрядной оплаты за свои труды, а таких больших денег у Риго нет. Да и малых тоже. В-третьих, нужны солидные рекомендации. Таким образом, совет оказался бесполезным.
— Все готово, — сказала Рошель.
Падал густой снег, раскачивались за окном ветки рябины. А в мастерской было тихо и уютно: большая, облицованная зелено-голубым кафелем печь дышала теплом.
Среди благородных семейств в Кастельно и ближайшей округе о необычных способностях Риго поговаривали уже много зим, причем далеко не всегда с благосклонностью — люди очень не любят «странностей» и не терпят, когда один из них оказывается «не таким, как все». Особенно ярко подобная нетерпимость проявляется в провинции где незамужняя девушка в восемнадцать зим уже считается старой девой или редкостно оригинальной особой, а молодой человек проводящий время за книгами вместо соколиной охоты немедленно обвиняется в отсутствии черт, присущих истинному рыцарю…
— Сейчас будет другая. Возьмите блокнот.
Мы сидели за круглым столом, заваленным гравюрами, рисунками, книгами. Со стены на нас смотрела Девочка, разговаривающая со Змеем. На голове его сияла корона.
— Подожди, — Конан прервал обстоятельный рассказ пуантенца. — Ты можешь внятно объяснить, что именно ты умеешь? Я слышал о людях, обладающих врожденными магическими способностями, но рождаются они довольно редко. Среди твоих предков были маги?
— Вам, кажется, лучше?
Хозяин мастерской — художник и писатель Мерчин Новак, а по-немецки Мартин Нойман,— доставал с полок все новые листы, осторожно раскладывал их на столе. Сказочное многоцветье рассеяло сумеречный свет зимнего дня: по зеленому небу над красно-коричневой землей летел дракон; среди мрачного переплетения стволов и корней распускались белые волшебные цветы; в гости к крестьянину шли гномы в синих колпаках... Мерчин Новак тихо ходил по мастерской, мягко улыбаясь. В бархатной куртке и домашних тапочках, он сам казался частью того мира, что создал своей кистью...
— Пра-прадед по материнской линии, жил двести зим назад. Если верить семейному преданию, он владел некоторыми способностями. Что я умею? Посмотри в сторону двери.
— Балласт прибыл, — сказал Дюдю. — Надо выписать шоферам зарплату и предложить им работу на железной дороге.
Марко Хендрих — это он привез меня в гости к художнику — рассматривал картины, радовался, узнавая:
Конан послушно взглянул на тяжелый деревянный притвор, повернулся в сторону Риго и… И никого там не обнаружил. Сигвальд хмыкнул — асир прекрасно видел обоих, и Конана, и пуантенца.
— Они откажутся, — сказала Рошель.
— Это Крабат? Да? А это Змеиный Король? А это Водяной?
— Отвод глаз, — услышал варвар голос Риго. Сигвальд заметил как он повел ладонью, снимая заклинание. — Довольно простенькое заклятье, не требующее особых усилий. Но серьезная магия, например боевая, мне недоступна. Еще я умею убеждать, могу направить действия животных — успокоить взбудораженного коня или вызвать ярость у собаки, открыть любой замок…
— Берите карандаш и пишите, что я скажу. Можно так предложить, что не откажутся.
— Марко,— смеялся художник,— ты что, не помнишь сказок, которые тебе рассказывали в детстве? Это же так недавно было...
— В Шадизаре тебе цепы бы не было, — усмехнулся Конан. — Короче говоря, простенькие магические фокусы.
Рошель сделала несколько шагов по комнате и вооружилась блокнотом и карандашом. Водрузив локти на стол и обхватив голову руками, Дюдю немного помедлил и начал диктовать.
— Именно, — согласился пуантенец. — Озимандия сказал мне, что способности надо развивать, но для этого нет никакой возможности. Магические книги стоят очень дорого, да и найдешь их не во всякой библиотеке… А денег совсем нет. Может быть здесь заработаю, герцог Троцеро обещал щедро платить наемникам.
IV
Чем дольше всматриваешься в таинственный и озорной мир Мерчина Новака, тем более кажется он реальным: колодец-журавель на зеленой земле; изба, сложенная из потемневших бревен; серп в руках жницы; расшитая праздничная одежда девушки из Чельна; внутреннее убранство деревенской избы — с печью, горшками, одеждой. Нечто похожее я только что видела в музее в Бауцене. Пожалуй, по картинам Новака можно было изучать культуру и быт его сородичей — лужицких сербов, или лужичан, или по-немецки — сорбов.
— Значит, ты пошел в наемную армию только из-за денег? — вздернул бровь киммериец.
— Вот это я понимаю, — сказал аббат Грыжан. — Действительно первоклассное святое деяние.
— Говоря откровенно, я ехал в Тарантию, — смущенно проговорил Риго. — В столице можно неплохо устроиться, пойти в помощники к какому-нибудь алхимику, кое-чему научиться. Но отцовское золото я… гм… потерял. Остался без единой монеты.
Лужичане живут на юго-востоке ГДР, в округах Дрезден и Котбус, в бассейне реки Шпрее. Сейчас лужичан примерно сто тысяч, это небольшая часть населения республики. Около трехсот городов и селений страны признаны двуязычными. Но не малочисленность лужичан была причиной того, что о них до недавнего времени было известно немного. Почти тысячелетие назад они утратили свою независимость. Века социального и политического угнетения должны были, казалось, окончательно предать эту народность забвению... С истории лужичан и начался наш разговор в Бауцене, или по-лужицки — Будышине, в просторном зале «Сербского дома». Юрий Гросс и Марко Хендрих — первый секретарь и работник отдела пропаганды Центрального руководства «Домовины» — говорили между собой по-лужицки, и я время от времени улавливала знакомые слова: «хлеб» означал «хлеб», «внутроба» — «сердце», а «домовина» — «родина». И все же без переводчика было не обойтись.
Анна, археолог и аббат неспешно возвращались из хижины отшельника.
— И как же тебя угораздило? — осведомился Сигвальд.
— А негритянка-то, негритянка... — говорил Анна. — Святые угодники!
Юрий Гросс делил историю своего народа на две части: первая насчитывала много столетий, начинаясь с VI—VII веков нашей эры (как трагический рубеж были отмечены им X—XI века, когда лужичане потеряли независимость); вторая — четыре с половиной десятилетия. Грань проходила по 1945 году.
— Меня ограбили, — Риго снова покраснел. — Слышали про Биркарта из Абсема?
— Ну-ну, успокойтесь, — сказал археолог.
— Ого! — Конан присвистнул. — Как же! Слыхал, еще во времена, когда жил в Зингаре! Знаменитый и неуловимый рыцарь-разбойник, гроза Пуантена! Не везет тебе, парень!
— Старшие у нас еще помнят, молодые читали, хоть им и поверить в это трудно,— Гросс повернулся в сторону Марко,— но так было: лужичане считались не людьми, а рабочей скотиной. Веками... Что ж говорить про годы фашизма! В 1937 году были запрещены наш язык, наши газеты, закрыта «Домовина» — народная организация лужичан. Перед концом войны отступающая армия Шёрнера должна была перестрелять всех нас... Спасли лужичан советские воины.— Юрий Гросс помолчал и твердым голосом продолжил: — 10 мая 1945 года «Домовина» возобновила свою жизнь. Конституция страны узаконила наше существование,— и он показал на плакат, висевший на стене.
— Клода Леона не трогайте, — предупредил аббат. — С негритянкой он и сам неплохо управляется.
Плакат гласил: «Граждане ГДР лужицкой (сербской) национальности имеют право развивать свой язык и свою культуру. Осуществление этого права поддерживается государством. Статья 40, Конституция ГДР».
— О, я бы охотно протянул ему руку помощи, — сказал Анна.
Биркарт, барон Абсем, владелец крохотного лена на самой границе с Зингарой, стал легендой полтора десятилетия назад, слава о нем расползлась от Полуденного Побережья до Бритунии и Заморы, а власти Великого герцогства давно оставили любые попытки поймать Биркарта и отправить его на галеры — эшафота он не заслужил, поскольку никогда и никого не убивал, все его жертвы оставались живы. На его счету были самые громкие ограбления в Аквилонии — к примеру, исчезнувший караван королевских мытарей в 1281 году, еще при царствовании Вилера! Если быть совсем точным, сами мытари, сборщики налогов, никуда не подевались — пятерых королевских чиновников и десяток латников охраны обнаружили на следующий день привязанными к деревьям и с кляпами во рту в леске неподалеку от Гайарда, пуантенской столицы. А вот три повозки, нагруженные золотом и серебром, действительно сгинули в никуда.
— Рука — это не совсем то, чем он орудует, — заметил аббат. — Надо было смотреть внимательней.
В разговор вступил Марко Хендрих. Он рассказал, что созданы и работают Фольклорный центр, лужицкий народный театр, издательство «Домовина», чьи книги всегда помечены рисунком-символом — тремя листами липы; на языке лужичан издаются девять газет и журналов, есть своя редакция на радио и группа «Сербский фильм» при ДЕФА. Язык лужичан — оба наречия: верхне- и нижнелужицкое — преподается в школах. Педагогический институт готовит учителей для лужичан. В Бауцене работает Институт этнографии, языковедения и истории АН ГДР. Недавний труд института — четырехтомник по истории лужичан. Примерно раз в пять лет проводятся фестивали национальной культуры...
Злосчастные чиновники вместе с вояками в один голос уверяли, что Биркарт и двое его сыновей (молодые люди с удовольствие пошли по стопам папаши) действовали только втроем. Это утверждение вызвало у коронных дознавателей справедливый вопрос: как могут три разбойника противостоять пяти тройкам отлично вооруженных людей? Одной только удалью Биркарта такое не объяснишь, поэтому в ход пошла версия о магических способностях барона… Со временем его разбойничья милость стал такой же достопримечательностью Пуантена, как Башня Леопардов в Гайарде или замок Нарбонет в Толозе. О рыцарственном поведении Биркарта ходили самые невероятные слухи: доходило до того, что некоторые благородные девицы прихватывали с собой из дома тяжеленькие кошели и в одиночестве разъезжали по дорогам Пуантена, надеясь встретить месьора Биркарта и обменять золото на его любезности. Некоторым везло.
— Ого, ну ничего себе!.. — воскликнул Анна. — И вообще, давайте поговорим о чем-нибудь другом. Я уже не могу идти.
— Создается и музей,— заметил Марко.— Приглашаю...
— Не спорю, это очень впечатляет, — сказал аббат. — Хорошо, что на мне сутана.
Мы вышли на улицу. Город был весь засыпан рождественским снегом. Иные улочки были так узки, что, казалось, высокому и широкоплечему Марко тесно между домов.
Однако, будь барон Абсем рыцарем или нет, воспитанным человеком или грубияном, сути это не меняло: он являлся самым опасным разбойником в Аквилонии, грозой купеческих обозов и просто мирных путешественников. Герцог Троцеро, которому смертно надоели бесконечные жалобы подданных и иноземцев, отобрал в казну замок и земли Биркарта и хотел лишить его дворянства, но уложения короля Сигиберта Завоевателя запрещали отнимать титул — дворянин остается таковым даже на плахе.
— Что нужно сделать, чтобы стать священником? — спросил Анна.
Над островерхими черепичными крышами царила вертикаль старинной башни.
— Вечно у вас семь пятниц на неделе, — сказал Грыжан. — То вам одно подавай, то другое. То вы ахинею несусветную несете, то умные вещи вроде говорите. Сегодня вы чуткий и ранимый, завтра — негодяй отпетый, торговец скотом, думающий только о случке. Простите мне резкие выражения, они куда низменнее, чем мысли, их вызвавшие.
— Это Башня Богатых,— сказал Марко.— Построена в конце XV века как завершение Улицы Знатных. Башня много раз горела, перестраивалась, давно, так же, как и городская стена, потеряла свое оборонное значение и осталась теперь как памятник истории...
От потери наследственного лена барону было ни холодно, ни жарко — жалкий клочок земли и каменная развалюха более напоминавшая сарай, чем крепость, не стоили и сотой доли награбленного. Где Биркарт прятал такое огромное количество золота никто, ясное дело, не знал, но среди коронных корсаров Зингары, в числе которых ходил и киммериец несколько зим назад, ходили упорные разговоры о том, что его милость частенько наведывается в Кордаву под чужим именем — отдохнуть от своих сомнительных подвигов и вложить очередную долю награбленного в торговые дома шемитов. Никаких сомнений, с возрастом Биркарт устанет от разбойничьих забав, на сбережения купит лен в Аргосе или Коф и станет добропорядочным дворянином…
— Ничего-ничего, — сказал Анна. — Я все понимаю. — Он рассмеялся и взял аббата под руку. — Знаете, Грыжан, вы настоящий мужчина, самец, можно сказать.
Марко говорил по-русски. Говорил хорошо, как человек, долгое время живший среди русских. Он и вправду учился в Москве, получил специальность химика, работал неподалеку от Бауцена на химическом предприятии, но потом резко переменил профессию.
– Типун тебе на язык! – взвилась Дарья Сергеевна. – Что ты мусолишь этот огурец, положи его! У Славочки тонкая душа.
— Благодарю, — ответил аббат.
— Вы спросите почему? — Марко задумчиво улыбнулся.— Не знаю, сумею ли объяснить... Может, меня подтолкнула к этому наша история. А может... В нашем институте учились ребята самых разных национальностей и из разных стран. Жили мы дружно. Каждый рассказывал о своем народе. Мне кажется, тогда я и понял, где я, лужичанин, могу быть особенно полезен...
Впрочем, это были чистейшей воды домыслы. На покой Биркарт Абсемский пока не собирался, что наглядно доказала недавняя история с Риго.
— А вы, — продолжал Анна, обращаясь к археологу, — вы — лев. Я счастлив, что с вами познакомился.
Марко на ходу раскланивался со знакомыми, иногда останавливаясь, чтобы перекинуться с ними парой фраз то по-немецки, то по-лужицки. Родной его язык показался мне приятным и мелодичным.
– Значит, вы его били…
— Какой из тебя маг, если ты не мог отвести глаза грабителю? — поинтересовался Конан. — Или россказни о колдовских способностях барона Абсема имеют под собой основание?
— Я состарившийся лев, — сказал археолог. — Ваше сравнение было бы точнее, если бы вы выбрали какое-нибудь землероющее животное.
— Не знаю, — тяжко вздохнул Риго. — Еду но дороге, впереди всадник… Судя по одежде, человек благородный. Он остановился, навел на меня тяжелый самострел, приказал спешиться. О какой магии может идти речь, если ты находишься под прицелом арбалета?
— А вы знаете,— сказал Марко,— было время, когда за нашу речь на городской улице карали смертной казнью. Это было, к примеру, в Дрездене еще в XVIII веке.
Они уже дали несколько совместных концертов в России, по Москве были расклеены афиши с их фотографиями, но Сайгонскому не хватало пикантных историй. Он хотел личных подробностей, хотел детей, машин, путешествий, измен и скандалов. У Ивана Захарыча были прикормлены журналисты и блогеры, все они с распахнутыми желтыми клювами жаждали от него информационной пищи.
— Тот-Амон моргнул бы левым глазом, и от Биркарта мокрого места не осталось бы, — со знанием дела ответил киммериец. — Равно и от его арбалета. Спишем на то, что ты явно не Тот-Амон. Что было дальше?
— Что вы! Ваши раскопки — это так, для отвода глаз. Вы о них только говорите и никому ничего не показываете.
– Славик, через месяц я играю вам свадьбу, – сообщил как-то Сайгонский бодрым голосом. – И мне похер, нравится или не нравится, спишь или не спишь, будешь улыбаться как миленький. А через полгодика заведешь себе любовницу. Или любовника.
Я невольно замедлила шаг, всматриваясь в тесно прижавшиеся друг к другу дома.
Дальше Биркарт и двое сообщников появившихся из-за деревьев обобрали беднягу до нитки. Вежливо, но весьма настойчиво отобрали — лошадь, меховой плащ, поклажу, меч, фамильный гербовый перстень и кошелек с отцовскими кесариями.
— А вы хотели бы посмотреть?
– Как скажешь, – устало ответил Славочка. – Только напомни мне с вечера, что надеть и куда явиться.
...Снег кружил в желтоватом свете зажженных с утра фонарей. Витрины магазинов сияли огнями и елочной мишурой. Дети катались в скверах на санках. Девушки в заячьих полушубках с непокрытыми головами пробегали по улицам. Из дверей кафе вырывался на улицу терпкий запах свежего кофе и недорогих сигар. Таким устоявшимся мирным бытом, праздничным уютом веяло от города, что вся далекая и трагическая история лужичан казалась нереальной. Но она снова обрела вполне конкретный облик, когда в музее я увидела лицо скорбящей женщины — фотографию барельефа, высеченного на памятнике, и фотографию самого памятника, поставленного неподалеку от Бауцена в честь освободителей — воинов 2-го Украинского фронта.
— Прошу простить меня, сударь, — раскланялся Биркарт напоследок. — Просто вы оказались в плохое время в плохом месте. Сожалею, но моя репутация не позволяет оставить вам и единой серебряшки. К искусству грабежа на большой или малой дороге следует подходить так же серьезно, как и к любому другому ремеслу. Я обязан забрать всё. Прощайте, юноша. Надеюсь, это была наша первая и последняя встреча.
— Ну конечно, о чем речь! — сказал Анна. — Меня интересует решительно все.
— Вас немного интересует решительно все, — поправил Грыжан.
Собственно, музея еще не было, была только выставка, рассказывающая о прошлой и сегодняшней жизни лужичан. «Через несколько лет,— сказала руководитель выставки Ханка Фаскэ,— будет настоящий Музей лужицкой культуры и истории. Сейчас мы заняты поиском и сбором экспонатов, кое-что уже нашли».
Риго пешком добрался до Толозы (идти пришлось две лиги) и понял, что единственным выходом из столь плачевного положения будет предложение герцогских вербовщиков, расположившихся на главной площади города — армии Троцеро действовавшей на Черной реке, в Боссонии и полуденном Пуантене остро требовались люди. Десятник, записывавший новобранцев, вначале посмотрел на Риго с сомнением — уж больно неказист, — но когда тот продемонстрировал неплохие навыки обращения с холодным оружием, уплатил за ближайшие две с половиной луны пятнадцать полновесных кесариев и отправил Риго с обозом идущим в Боссонию через форт Велитриум, считавшийся своеобразной «столицей» закатных владений Аквилонии. Именно там и располагалась ставка герцога Троцеро. Из Велитриума Риго и два десятка таких же наемников прибыли в Тусцелан.
— Это вообще свойственно людям, — парировал Анна.
Я переходила из зала в зал, рассматривая одежду, богатое рукоделие, посуду, ярко раскрашенные писаницы — они напомнили мне холодное весеннее утро в закарпатском селе Синевир и стоящие в ряд у стен церкви плетеные корзинки с пасхальными яйцами невиданных расцветок...
Вот и вся история.