Илл (смотрит на ноги первого). И у тебя, Хофбауэр. И у тебя новые ботинки. (Смотрит на женщин и медленно, в ужасе, подходит к ним.) И у вас тоже. Новые желтые туфли. Новые желтые туфли.
Первый. Не понимаю, что тут особенного?
Второй. Нельзя же всю жизнь ходить в старых башмаках.
Илл. Новые ботинки… На что вы могли купить новые ботинки?
Обе женщины. В долг, господин Илл, в долг.
Илл. В долг? И у меня в долг. Курите лучший табак. Пьете лучшее молоко. Коньяк… Почему вам лавки стали отпускать в долг?
Второй. Но ведь и ты отпускаешь нам в долг.
Илл. Чем вы собираетесь платить?
Молчание. Илл хватает товары с полки и бросает в покупателей. Все разбегаются.
Чем вы хотите заплатить? Чем вы хотите заплатить? Чем? Чем? (Бежит за ними.)
Восьмой муж. Там шум какой-то.
Клара Цаханассьян. Захолустье.
Восьмой муж. Кажется, в этой лавчонке внизу что-то случилось.
Клара Цаханассьян. Наверно, ссорятся из-за цены на мясо.
Мощный аккорд гитары. Восьмой муж испуганно вскакивает.
Восьмой муж. Господи спаси! Ты слышала, Хопси?
Клара Цаханассьян. Это черный барс рычит.
Восьмой муж (изумленно). Черный барс?
Клара Цаханассьян. Подарок паши из Маракеша. Бегает тут рядом, в гостиной. Громадный злющий котище с горящими глазами. Мой любимец.
Внизу, слева, садится за стол полицейский.
Пьет пиво, разговаривает медленно и рассудительно.
Сзади к нему подходит Илл.
Клара Цаханассьян. Можешь подавать на стол, Боби.
Полицейский. Чем могу служить, Илл? Прошу вас, присядьте.
Илл продолжает стоять.
Чего это вы дрожите?
Илл. Я требую, чтобы арестовали Клару Цаханассьян.
Полицейский (набивает трубку и, не торопясь, закуривает). Странно. Крайне странно…
Дворецкий накрывает на балконе завтрак и подает письма.
Илл. Я требую этого как будущий бургомистр.
Полицейский (раскуривая трубку). Но выборы еще не состоялись.
Илл. Арестуйте эту даму немедленно.
Полицейский. Сделайте письменное заявление. А уж будет ли она арестована, решит полиция. В чем же она провинилась?
Илл. Она подстрекает жителей Гюллена меня убить.
Полицейский. По-вашему, я должен за это ее арестовать? (Наливает себе пива.)
Клара Цаханассьян. Письма. От Айка. И от Неру. Шлют поздравления.
Илл. Но ведь это ваш долг!
Полицейский. Странно… Крайне странно… (Пьет пиво)
Илл. Ничего тут нет странного. Самое обыкновенное дело.
Полицейский. Мой дорогой! Все это вовсе не так обыкновенно. Давайте разберемся по существу. Старуха сделала городу Гюллену предложение: за миллиард вас… понимаете, о чем я говорю. Это точно, я сам слышал. Но разве это основание, чтобы полиция принимала какие-либо меры против госпожи Клары Цаханассьян? Ведь мы должны соблюдать закон.
Илл. Но она подстрекает к убийству!
Полицейский. Обождите минутку, дорогой. Подстрекательство к убийству подсудно только тогда, когда оно сделано всерьез. Разве не так?
Илл. Несомненно.
Полицейский. Значит, так. Ее предложение никто не может принять всерьез, потому что миллиард, который она предложила, — цена не реальная, и вы это сами понимаете; за такое убийство можно заплатить тысячу, ну, от силы две тысячи, уж никак не больше. Значит, отсюда можно заключить, что предложение это несерьезное. Но если бы оно и было сделано всерьез, мы и тогда не стали бы принимать его всерьез, ведь это означало бы, что она сумасшедшая. Ясно?
Илл. Ее предложение угрожает моей жизни, вахмистр, сумасшедшая она или нет. Это яснее ясного.
Полицейский. Ничуть. Ничего тут нет ясного. Само по себе предложение вам ничем не угрожает, а вот другое дело, если предложение будет принято… Укажите мне на попытку его осуществления, на человека, скажем, который бы поднял на вас оружие, и я тотчас же приму необходимые меры. Но ведь именно это предложение не принял ни один человек в Гюллене, напротив. Собрание в «Золотом апостоле» единодушно отвергло его. Пусть с опозданием, но я вас с этим от души поздравляю. (Пьет пиво.)
Илл. А я вовсе не так в этом уверен, господин вахмистр.
Полицейский. Вы не уверены?
Илл. Мои покупатели стали покупать самое лучшее молоко, самый лучший хлеб, самые лучшие сигареты.
Полицейский. Радуйтесь! Значит, и ваши дела пошли куда лучше! (Пьет пиво.)
Клара Цаханассьян. Боби! Распорядись купить акции Дюпона.
Илл. Хельмесбергер купил у меня коньяк. А он уже много лет не зарабатывает и держится только на даровой похлебке.
Полицейский. Вечерком и я попробую этот коньяк. Хельмесбергер меня пригласил. (Пьет пиво.)
Илл. На всех новая обувь. Новые желтые ботинки.
Полицейский. А чем вам не нравится новая обувь? На мне, кстати, тоже новые ботинки. (Показывает новые ботинки)
Илл. И вы тоже…
Полицейский. Как видите.
Илл. И тоже желтые. Вы пьете пльзеньское пиво.
Полицейский. Вкусное пиво!
Илл. Но прежде вы пили только местное?
Полицейский. Бурда.
Музыка по радио.
Илл. Вы слышите?
Полицейский. Что?
Илл. Музыку.
Полицейский. «Веселая вдова».
Илл. Радио.
Полицейский. Да, тут совсем рядом, у Хагхольцера. Надо сказать, чтобы он закрывал окна. (Записывает.)
Илл. Но откуда у Хагхольцера приемник?
Полицейский. Это его личное дело.
Илл. Скажите, господин вахмистр, чем вы собираетесь расплачиваться за пльзеньское пиво и за желтые ботинки?
Полицейский. Это мое личное дело.
Звонит телефон.
(Берет трубку.) Полиция.
Клара Цаханассьян. Боби, сообщи русским по телефону, что я принимаю их предложение.
Полицейский. Все в порядке. (Вешает трубку.)
Илл. А чем будут расплачиваться мои покупатели?
Полицейский. Полиции это не касается. (Встает и снимает со спинки стула винтовку.)
Илл. А меня касается. Они будут расплачиваться моей жизнью.
Полицейский. Вам никто не угрожает. (Заряжает винтовку.)
Илл. Город все больше залезает в долги. Растут долги, и растет достаток. Вместе с достатком растет необходимость меня убить. И дама может спокойно сидеть у себя на балконе, попивать кофе, курить сигары и ждать. Просто ждать.
ВАЛЕНТИН КОНСТАНТИНОВИЧ ЧЕРНЫХ (родился в 1935 году) окончил сценарный факультет ВГИКа, в 1968 году — курсы режиссеров телевидения. Его перу принадлежат литературные сценарии фильмов «Человек на своем месте», «С весельем и отвагой», \"Собственное мнение», «Москва слезам не верит», «Полет с космонавтом», а также сценарии, написанные им совместно с другими кинодраматургами: «Здесь проходит граница», «Любовь земная», «Возвращение сына». За участие в работе над фильмом «Вкус хлеба» Валентину Черныху в 1980 г. было присвоено звание лауреата Государственной премии СССР. В 1981 г. фильм «Москва слезам не верит» был удостоен Почетного приза американской Академии киноискусства «Оскар» как лучший иностранный фильм года. В. Черных автор пьес «Дело Боброва», «День приезда — день отъезда», «Превышение власти».
Полицейский. Вы фантазируете.
Илл. Все вы ждете! (Стучит кулаком по столу.)
Литературный сценарий Валентина Черныха «Меценат» ставит на киностудии \"Беларусьфильм» режиссер Валерий Рубинчик.
Полицейский. Вы хватили лишний стаканчик, Илл. (Возится с винтовкой.) Ну вот, зарядил. Теперь вы можете успокоиться. Полиция для того и существует, чтобы все уважали законы, чтобы в стране был порядок и жизнь ее граждан была в безопасности. Она знает, в чем ее долг. Стоит возникнуть даже намеку на малейшую опасность — полиция тут же примет меры. Уж будьте спокойны, господин Илл.
Илл (тихо). А почему у вас во рту новый золотой зуб, господин вахмистр?
Полицейский. А?!
Илл. Новенький золотой зуб. И как блестит!
Полицейский. Вы что, рехнулись? (Направляет на Илла винтовку, и тот медленно поднимает руки вверх) У меня нет времени выслушивать твои бредни. И без того дел хватает. У миллиардерши сбежал ее любимец, черный барс. За ним нужно организовать погоню. (Уходит)
Илл. Погоня идет за мной. За мной.
Клара Цаханассьян (читает письмо). Он приедет, законодатель мод, мой пятый, самый красивый из мужей. Он каждый раз придумывает для меня новую модель подвенечного платья… Роби, сыграй менуэт.
Менуэт на гитаре.
Восьмой муж. Но твоим пятым мужем был хирург.
Клара Цаханассьян. Нет, хирург — это шестой. (Распечатывает следующее письмо.) От короля железных дорог Запада.
Восьмой муж (с удивлением). О нем я еще не слыхал.
Клара Цаханассьян, Это мой четвертый. Банкрот. Его акции теперь принадлежат мне. Я соблазнила его в Букингемском дворце.
Восьмой муж. Но ведь то был лорд Измаил?
Клара Цаханассьян. Пожалуй, да. Ты прав, Хоби. Совсем о нем забыла. И о его замке в Йоркшире. Значит, это письмо от моего второго. Я с ним познакомилась в Каире. Мы целовались под сфинксами. Это был чудесный вечер.
Справа — перемена декораций. Опускается табличка: «Ратуша».
Третий входит, задвигает кассу и поворачивает прилавок — теперь это письменный стол. Появляется бургомистр, кладет на стол револьвер и садится. Слева входит Илл.
На стене висит проект нового здания ратуши.
Илл. Мне надо с вами поговорить, бургомистр.
Бургомистр. Прошу.
Илл. Как мужчина с мужчиной. Как ваш будущий преемник.
Бургомистр. Слушаю.
Илл продолжает стоять, смотрит на револьвер.
Сбежал черный барс госпожи Цаханассьян. Он забрался в собор. Нельзя ходить безоружным.
Илл. Еще бы.
Бургомистр. Я призвал всех мужчин взяться за оружие. Детей задержат в школе.
Илл (недоверчиво). А не слишком ли много шума?
Бургомистр. Охота на хищника!
Дворецкий (входя). Президент Международного банка, сударыня. Только что прилетел из Нью-Йорка.
Клара Цаханассьян. Я никого не принимаю. Пусть летит обратно.
Бургомистр. Что вас тревожит? Говорите откровенно.
Илл (подозрительно). Вы курите хорошие сигареты?
Бургомистр. Это светлый табак — сигареты «Пегас».
Илл. Очень дорогие…
Бургомистр. Зато приличные.
Илл. Раньше вы курили другие.
Бургомистр. Да. «Пять коней».
Илл. Те были дешевле.
Бургомистр. Но невыносимо крепкие.
Илл. И на вас новый галстук?
Бургомистр. Шелковый.
Илл. И ботинки вы себе купили новые?
Бургомистр. Я их выписал из Кальберштадта. Но, странно, откуда вы все это знаете?
Илл. Поэтому-то я к вам и пришел.
Бургомистр. Что с вами? Вы так побледнели. Вы больны?
Илл. Я боюсь!
Бургомистр. Боитесь?
Илл. Достаток растет.
Бургомистр. Вот это новость! И, скажу откровенно, она очень меня радует.
Александр Михайлович Тихомиров, и его жена Полина, собирались в театр. Тихомиров достал из шкафа парадный костюм — черный, старозаветного покроя. Костюм предназначался для торжественных, случаев: в район, когда он сидел в президиумах, совещаний, в театр, на праздник урожая и для выступлений перед выпускниками средней школы.
Илл. Я прошу защиты у властей.
Бургомистр. Вот как! С чего это?
Костюм был тяжелым и позванивал нацепленными орденами и медалями. Ордена и медали у Тихомирова были только трудовые: два Трудового Знамени, один «Знак почета», одна- медаль «За трудовое отличие», другая — «За трудовую доблесть». Военных наград у Тихомирова не было, во время войны он был мальчишкой:
Илл. Сами знаете, господин бургомистр.
Бургомистр. У вас есть подозрения?
К моменту изображаемых событий Тихомирову, следовательно, перевалило за сорок, а его жене было чуть, меньше сорока. Женщина она ладная, с хорошей фигурой — она ее сейчас и демонстрировала, стоя перед; зеркалом шифоньера, выбирая костюм, для театра. Выбрала она темно-синий кримпленовый, с белыми лацканами.
Илл. За мою голову дают миллиард.
Бургомистр. Обратитесь в полицию.
Тихомиров проверил, прогорели ли дрова в печке, прикрыл заслонку, закрыл форточку, взял баян, и они с Полиной вышли.
Илл. Я обращался в полицию.
Бургомистр. Значит, вам нечего волноваться.
Отъезжавшие стояли группками в три-четыре человека. Отдельно стояли три молоденькие учительницы. И в стороне от всех модистка, красивая, стройная, высокая. Бабы демонстративно не обращали на нее внимания, мужики, наоборот, поглядывали в ее сторону — больно уж она выделялась: все женщины в пальто, а она в куртке, все в платочках, а она распустила густые рыжие волосы по плечам.
Илл. Во рту полицейского блестит новый золотой зуб.
Бургомистр. Вы забыли, что находитесь в Гюллене, городе с великими гуманистическими традициями. Здесь ночевал Гете, здесь написал свой квартет Брамс. Это к чему-то обязывает.
У самого автобуса стоял Пехов, мужчина одних лет с Тихомировым и из одного с ним тракторного звена. Он сосредоточенно рассматривал автобусный баллон, стараясь не смотреть в сторону, модистки, а его жена, наоборот, не сводила с нее глаз. Модистка же ни на кого не обращала внимания — стояла, подставив лицо яркому весеннему солнцу.
Третий (входит и вносит пишущую машинку). Новая пишущая машинка, господин бургомистр. Ремингтон.
Бургомистр. Отнесите в канцелярию.
И тут подошел парторг Буянов с женой.
Третий уходит направо.
— Если все в сборе, — сказал он, — тогда в путь.
Мы не заслужили такой неблагодарности. Если вы нам не доверяете, — мне очень жаль. От вас я не ждал такого нигилизма. Мы живем в государстве, где существуют законы.
Илл. Тогда арестуйте ее.
Бургомистр. Странно. В высшей степени странно!
Илл. Это же сказал и полицейский.
В театре они выделялись. Кроме модистки и учительниц, на всех женщинах были темно-синие, с белыми лацканами кримпленовые костюмы. Они напоминали взвод солдат в форме, тем более что держались тесной группой. И колхозные мужчины выделялись темными костюмами с нацепленными орденами и медалями. Многие городские, пришли вообще без галстуков, в вязаных жилетах, застиранных штанах. Городские жевали на ходу бутерброды, пили прямо из горлышек, бутылок, если не хватало стаканов, смеялись, ни на кого не обращали внимания. Раздался последний звонок, и все хлынули в зал.
Бургомистр. В конце концов, ее поведение, видит Бог, можно понять. Ведь вы подкупили двух наших горожан, подбили их на лжесвидетельство и толкнули юную девушку на пагубный путь.
Илл. Однако на этом пагубном пути она подобрала несколько миллиардов, господин бургомистр.
На сцене был выстроен почти настоящий класс и стояли настоящие парты. Двое друзей в школьной форме — блондин и брюнет — вели диалог:
Молчание.
— Не понимаю,! — говорил брюнет. — И не хочу понимать. Ты же лучший математик в школе. Ты должен поступать в институт.
Бургомистр. Давайте говорить начистоту.
— Я не могу, — печально отвечал блондин. — Мама болеет, две сестренки, их надо кормить и учить. Мне придется идти работать.
Илл. Для этого я сюда и пришел.
— А почему бы не пойти работать сестрам? — спрашивал брюнет. — Здоровые уже девицы. Учатся плохо, да и не хотят учиться. Они замуж хотят. А ты потеряешь несколько лет. А для математики нужны молодые мозги. У меня тоже братья. Ничего, пусть идут работать, а если хотят учиться, кончат вечернюю школу. Не надо жертв, тем более, что эти жертвы никто не оценит. Даже если твои сестры не окончат среднюю школу, мир немного потеряет, рожать они будут и с восьмилетним образованием. А наука лишится блестящего математика.
Бургомистр. Поговорим как мужчина с мужчиной, вы сами об этом просили. У вас нет морального права требовать ее ареста, а о том, что вы будете бургомистром, не может быть и речи. Мне очень жаль, но я должен вам это прямо сказать.
Илл. Это официальное заявление?
— Есть еще одно обстоятельство, — печально сказал блондин. — Ты же знаешь, я дружу с Антониной.
Бургомистр. Да. По поручению партий.
Илл. Понятно. (Медленно отходит налево и, стоя спиной к бургомистру, в оцепенении смотрит в окно.)
— Ну и дружи на здоровье, — сказал брюнет.
Бургомистр. Из того, что мы отвергли предложение дамы, вовсе не следует, что мы оправдываем ваше преступление. Сами понимаете — кандидат в бургомистры должен отвечать определенным моральным требованиям, чего о вас, к сожалению, сказать нельзя. Хотя наше глубокое дружественное расположение к вам, разумеется, остается в силе.
Слева выходят Роби и Тоби. Они опять несут венки и букеты; исчезают в «Золотом апостоле».
— Но дело в том, что она беременна, — сказал блондин.
Самое лучшее — молчать по поводу всей этой истории. Я просил редакцию «Гонца народа» не предавать дело гласности.
Илл (оборачиваясь). Там украшают мой гроб, бургомистр. Молчать для меня слишком опасно.
— Ну и что? — удивился брюнет.
Бургомистр. С чего это вы взяли, милейший Илл? Вам следует благодарить нас за попытку похоронить эту позорную историю, предать ее забвению.
Илл. Пока я говорю, у меня еще есть надежда на спасение.
— Она беременна от меня, — сказал блондин. — Она родит через полгода. Какая же учеба с маленьким ребенком?
Бургомистр. Но это уж слишком! Кто вам угрожает?
Илл. Один из вас.
— Пусть сделает аборт, — сказал брюнет.
Бургомистр (поднимаясь). Кого вы подозреваете? Назовите имя, и я тотчас назначу следствие. Самое нелицеприятное следствие.
Илл. Каждого из вас.
— Как можно! — сказал блондин. — Врачи говорят, что если прервать первую беременность, то у нее может никогда не быть детей. Так что выхода у меня пока нет. Ты уезжай поступать, а я останусь.
Бургомистр. От лица города Гюллена я протестую против таких безответственных обвинений!
— Ну и дурак, — сказал брюнет.
Илл. Никто не хочет меня убивать. Каждый надеется, что убьет другой. И однажды этот другой найдется.
— Какой уж есть, — печально ответил блондин. — Извини, но я не могу бросить мать, сестер и Антонину.
Бургомистр. У вас галлюцинации!
— Значит, ты предпочитаешь бросить математику? — спросил брюнет.
Илл. Я вижу у вас проект на стене. Вы собираетесь строить новую ратушу? (Показывает на проект.)
Бургомистр. Бог ты мой! Неужели мы не можем составить проект?
Блондин молчал. Заиграла печальная музыка, занавес начал закрываться, в зале вспыхнул свет, и женщины, не ожидая когда закончатся аплодисменты, бросились во главе с Венькой Ильиным к выходу, чтобы успеть занять очередь в буфете.
Илл. Вы уже торгуете моей смертью?
Их усилия увенчались успехом, они были первыми, а учительницы и модистка — одними из последних, потому что, наверное, считали, что неприлично бежать опрометью через фойе к буфету. Ну, если вы такие совестливые, постойте.
Полина взяла себе пирожное и лимонад, а Тихомирову пиво и бутерброд с колбасой. Но Тихомиров тоже протянул деньги буфетчице и попросил:
Бургомистр. Дорогой мой, если бы я, как политик, не имел возможности мечтать о лучшем будущем, не связывая его с преступлением, — я бы давно подал в отставку. Можете быть уверены,
— Четыре ситро и четыре пирожных.
Илл. Вы приговорили меня к смерти.
— Ты чего это? — не поняла Полина.
Бургомистр. Господин Илл!
Тихомиров молча составил бутылки на свободном столике и пригласил учительниц и модистку. Учительницы благодарно улыбнулись ему, модистка улыбнулась тоже, одна из учительниц начала было доставать деньги, но Тихомиров остановил ее жестом. Пожелав им приятного аппетита, он вернулся к Полине. За их столиком сидели Пехов с женой.
Илл (тихо). Ваш проект — лучшее тому доказательство! Самое лучшее доказательство!
Клара Цаханассьян. Онассис приедет, и герцог с герцогиней, и Ага.
Восьмой муж. Али?
Клара Цаханассьян. Вся эта бражка с Ривьеры.
— Учительницам ладно, но ей-то за что? — спросила Полина.
Восьмой муж. А журналисты?
Клара Цаханассьян. Со всех концов мира. Когда я выхожу замуж, от прессы нет отбоя. Газетам нужна я, а мне нужны газеты. (Распечатывает следующее письмо.) От графа Холка.
— Не обеднеешь, — спокойно сказал Тихомиров.
Восьмой муж. Послушай, Хопси! Неужели наш первый семейный завтрак должен сопровождаться чтением писем от всех твоих бывших мужей?
— Да разве в деньгах дело! — задохнулась от ярости Полина. — Если хочешь знать, я могу всем в этом театре купить лимонада и пирожных.
Клара Цаханассьян. Я не хочу терять общую перспективу.
— Всем не надо, — остановил ее порыв Тихомиров.
Восьмой муж (с болью). У меня есть свои проблемы. (Встает и смотрит на Гюллен.)
— Всем, значит, не надо, а ей надо? — уже дрожащим от обиды голосом говорила Полина. — За что же ты меня при всех позоришь?
Клара Цаханассьян. Что-нибудь случилось с твоим «порше»?
— А мы сейчас это ситро на ее рыжие патлы выльем, — предложила жена Пехова.
Восьмой муж. Да нет. Меня угнетает этот жалкий городишко. Ну хорошо — шелестят липы, поют птички, плещет фонтан — и так целый день! Все погружено в глубокий, ничем не тревожимый сытый и уютный покой. Никакого величия, ни малейшего дыхания трагедии. Ни одной моральной приметы нашей великой эпохи.
— Не советую, — сказал Тихохмиров.
Слева выходит священник с охотничьим ружьем через плечо. Он усаживается за стол, за которым раньше сидел полицейский. Набрасывает на стол белый покров с черным крестом. Снимает ружье и прислоняет его к стене гостиницы. Служка помогает ему облачиться. Темнеет.
— А что ты ее защищаешь? — начала заводиться жена Пехова. — Может, его эстафету решил принять, — она кивнула на своего мужа.
Священник. Войдите сюда в ризницу, Илл.
— Молчи! — вдруг почти выкрикнул Пехов.
Илл входит слева.
Тут темно, но зато прохладно.
Присутствующие начали оборачиваться в их сторону.
Илл. Я не хочу вам мешать, господин священник.
Священник. Храм Божий открыт для всех. (Замечает, что Им разглядывает ружье.) Не удивляйтесь, что здесь ружье. Черный барс госпожи Цаханассьян рыщет вокруг. Только что он был здесь, а теперь спрятался в Петеровом сарае.
— Спокойно, — предупредил Тихомиров. — Дома поговорим.
Илл. Я взываю о помощи.
Священник. В чем дело?
Теперь па сцене был большой роскошный кабинет. За большим столом в модном костюме сидел брюнет и отдавал приказания. Он говорил по селектору, отвечал по телефонам, к нему входили люди, брюнет подписывал бумаги, а с краю длинного стола заседании тихо сидел блондин в скромном костюме и ждал, когда освободится брюнет. Наконец брюнет сказал секретарше:
Илл. Мне страшно.
— Ни с кем не соединять, никого не пускать.
Священник. Страшно? Кого вы боитесь?
— Сейчас должны шведы приехать, — напомнила секретарша.
Илл. Людей.
— Пусть ими пока займется мои заместитель, — сказал брюнет и подсел к блондину. — Извини. Расскажи, как на родине-то.
Священник. Боитесь, что они убьют вас, Илл?
— Все хорошо, — сказал блондин. — Тобой все гордятся.
Илл. Они охотятся за мной, как за диким зверем.
Священник. Бояться надо не людей, а Бога, не смерти тела, а гибели души… (Служке.) Застегни мне сзади рясу.
— А как у тебя? — спрашивал брюнет. — Как сын, как дочь?
Теперь видно, что вдоль всех кулис стоят горожане.
Сперва мы замечаем полицейского, затем бургомистра, четверых, художника, учителя. Они бродят по сцене, держа ружья наизготовку и что-то тревожно высматривая.
— Сын шофером работает, дочь швеей на фабрике. Я все так же бухгалтером на рембазе.
Илл. Речь идет о моей жизни.
— Давай откровенно, — сказал брюнет. — Ты же проиграл жизнь. Ведь бухгалтером на рембазе мог бы работать любой, а ты ведь был блестящим математиком. Я же тебе в подметки не годился, а видишь: руковожу крупнейшим заводом. Кому были нужны твои жертвы? Кому? С Антониной ты разошелся и женился на другой. Матери ты мог бы помогать даже больше, если бы выучился, потому что заработок ученого и бухгалтера не сравнишь. Конечно, надо думать о других, но еще надо идти и к своей цели. У человека должна быть мечта. И никто не вправе требовать, чтобы мечту приносили в жертву, потому что кому-то это удобно.
Священник. О вашей вечной жизни.
Илл. Достаток в городе растет…